Перед дверью, ведущей в ночные покои, стояли, скрестив алебарды, два стражника.
Как предписано, глаза их были завязаны, дабы никто из Послушных не увидел Солнце погасшим.
– Кто идет? – спросил один из слепых стражей.
– Главный Хранитель! – ответил Архайят с подобающим достоинством.
Стражи развели алебарды, пропустили Архайята и Суваника в покои.
Там, возле ложа, стояли ближние слуги Солнца, те, кому было позволено видеть.
Ближе всех к ложу стояла на коленях Луна, старшая супруга Властителя. По лицу ее текли слезы – не только от осознания потери, но и от ожидания неизбежного.
Сам Высший, разгоняющий тьму своим ликом, озаряющий землю, дарующий кров и пищу, короче – Солнце, лежал поперек ложа, уронив правую руку на пол. Лицо его было запрокинуто, рот приоткрыт, на губах запеклась розоватая пена.
Архайят поморщился.
Пусть в этих покоях были только ближние, даже им не подобало видеть Солнце в таком виде.
Архайят, ни на кого не глядя, проговорил вполголоса:
– Восемь рук!
Тут же из соседнего помещения вбежали четверо слуг с завязанными глазами, приблизились к ложу и застыли.
В руках двух из них были покрывала из тончайшей белоснежной ткани, которую привозили из Аксама. Двое других несли резные носилки из слоновой кости.
Архайят подошел, взял у слуг покрывала, накинул их на Солнце, расправил, и только после этого позволил:
– Можете прозреть.
Слуги сняли повязки, поставили носилки возле ложа, с почтением переложили на них закутанное в покрывала Солнце.
– Сорок мечей! – проговорил вполголоса Архайят.
Тут же из служебного покоя появились воины с завязанными глазами, застыли в ожидании.
– Можете прозреть! – позволил Архайят.
То, что предстояло этим воинам, требовало хорошего зрения.
Они послушно сняли повязки, ждали нового приказания.
– Да затмится лик Луны! – проговорил Главный Хранитель.
Главный над воинами почтительно приблизился к старшей супруге Высшего, закрыл глаза и вонзил в ее затылок острый бронзовый клинок.
Женщина без звука упала набок.
К ней тут же подбежали слуги, вынесли тело женщины из покоев. Один из них торопливо вытер небольшую лужицу крови.
– Восемь рук! – повторил Архайят, как только слуги вернулись.
Слуги подхватили носилки за рукоятки, подняли.
Архайят, не оглядываясь, направился к выходу из дворца.
Не к тому парадному выходу, из которого каждый день Солнце выходило к Послушным, а к другому – тому, о котором не положено было знать посторонним.
Там, возле этого выхода, теснились к дворцу жилища Послушных – богатые дома и жалкие лачуги. Сразу за этими жилищами начиналась Вечерняя тропа.
Вокруг поселения не было стен – Дикие не смели приближаться к нему, а больше никого на свете не было.
Архайят шел по Вечерней тропе, не оглядываясь.
Он и так знал, что вслед за ним идут двадцать воинов с обнаженными мечами, следом за ними слуги несут носилки из слоновой кости, и завершают шествие остальные двадцать воинов.
Такая охрана не нужна была, поскольку Дикие давно не осмеливались приближаться к местам, где жили Послушные. Но таков был обычай, и никто не смел его нарушать.
Сперва Вечерняя тропа шла через пастбище, где Послушные пасли овец.
Возле одного из стад прохаживался бородатый пастух с большой белой собакой.
Пастух при виде процессии завязал глаза и упал на колени, но его собака залаяла и подбежала к носильщикам.
Главный хранитель ничего не сказал – в этом не было нужды.
Ближний воин сделал шаг в сторону и заколол собаку – не потому, что та представляла угрозу, а потому, что осмелилась лаять на носилки Высочайшего.
Процессия не замедлила шаги.
В какой-то момент Главному Хранителю показалось, что трава справа от тропы подозрительно колышется, как будто там крадется или ползет какое-то существо.
Но, должно быть, он ошибся – Дикие давно не показывались в населенных землях, а пастушеские собаки были не так умны, чтобы красться, не подавая голоса.
Пастбища закончились, теперь тропа извивалась по каменистой осыпи, понемногу поднимаясь в гору.
Архайят почувствовал волнение – скоро ему предстояло увидеть жилище Отца Людей, и его самого.
Прошлый такой раз он не застал, тогда Главным Хранителем был еще его отец.
Он никогда здесь не был – но знал каждую пядь этой тропы по записям на священных глиняных табличках.
Тропа поднималась все выше и выше.
И снова Архайят заметил боковым зрением какое-то движение неподалеку от тропы.
И опять он не придал ему значения – должно быть, это какой-то зверь крадется за добычей. А может быть, это движение ему только мерещится из-за усталости глаз.
Наконец, впереди показались Каменные Стражи – две скалы, похожие на воинов, вооруженных огромными палицами.
Говорили, что если по этой тропе идут те, кто не имеет на это права, Каменные Стражи своими палицами разбивают нечестивцам головы. Послушные верили этому – и как было не поверить, если по сторонам от Стражей валялись выбеленные солнцем человеческие черепа и кости.
Воины и слуги опасливо поглядывали на стражей.
Однако процессия беспрепятственно прошла между ними.
Тропа стала еще круче, слуги с носилками пошли медленнее, стараясь не накренять носилки с драгоценной ношей.
Вот тропа резко повернула на запад.
Впереди показалось Древнее Дерево.
Скрученный, изломанный временем ствол, растопыренные ветви, словно руки злого старика, тянулись навстречу путникам.
Архайят знал, что правая ветвь указывает на тайную тропинку.
Он пошел в нужном направлении – и скоро действительно увидел две скалы, тесно прижавшиеся друг к другу, словно борющиеся воины или любовная пара.
Между этими скалами рос сухой, колючий, почти мертвый куст.
Архайят отвел этот куст в сторону – и перед ним открылась узкая тропинка, ведущая в сердце гор.
Воины цепочкой прошли в просвет между скалами.
Гораздо труднее было пронести носилки, но Архайят не зря читал записи на священных табличках.
Он знал, какой камень нужно откатить в сторону, чтобы расширить проход.
И вот вся процессия оказалась на каменной площадке, со всех сторон окруженной скалами.
Архайят извлек из складок плаща священный рожок, подул.
Раздался хриплый, пугающий звук – словно угрожающий рев горного льва.
И тут же из темного устья пещеры на другом краю площадки донесся раздраженный, скрипучий голос:
– Кто посмел потревожить меня?
Архайят прикрыл глаза, унял неровно бьющееся сердце и набрал полную грудь воздуха.
Вот и пришел тот миг, к которому он готовил себя всю жизнь. Тот миг, ради которого жил.
– Мы осмелились потревожить тебя, Отец Людей, потому что случилось страшное. Солнце нашей жизни погасло.
– Чего же вы хотите?
– Мы не хотим жить во тьме. Верни нам наше Солнце, отец. Зажги его снова.
– Вы очень сильно этого хотите?
– Мы хотим этого всей силой наших сердец.
На какое-то время наступило молчание, и наконец, в устье пещеры показался человек.
Человек ли?
Появившееся в устье пещеры существо было больше похоже не на человека, а на Древнее Дерево.
Тот же изломанный временем ствол туловища, те же искривленные ветви рук…
Архайят слышал о нем от своего отца, а тот – от своего.
И во времена отца, и во времена деда, и во времена далеких праотцов Архайята Отец Людей был точно таким же, подобным Древнему Дереву. Время над ним было не властно.
Никто не помнил, когда он был молодым. Тем более никто не помнил, когда его не было.
Должно быть, он был всегда – как эти горы, как само время.
Отец Людей шагнул вперед.
В это время закатное солнце озарило его своим золотым светом, и Архайят разглядел лицо Древнего – лицо, похожее на изрезанную глубокими морщинами кору тысячелетнего дуба.
В том месте, где на человеческом лице должны располагаться глаза, были два темных, незрячих провала.
Но казалось, что Древний, лишенный глаз, тем не менее видит лучше любого другого.
Он повернул голову, как будто осмотрел своими пустыми глазами пришедших, и проговорил голосом, подобным тому, каким скрипят под ветром сучья старого дуба:
– Подойдите ближе.
Архайят, невольно почувствовав неизбежный священный страх, приблизился.
За ним последовали все остальные.
– Поставьте передо мной носилки!
Слуги послушно выполнили приказ.
Теперь настал миг Архайята. Он вспомнил надписи на священных табличках и приказал своим спутникам:
– Ослепните!
И воины, и слуги взяли приготовленные заранее повязки и завязали ими глаза.
Архайят подумал, что, если бы такова была воля Отца Людей, они не завязали бы свои глаза, а беспрекословно выкололи их. Но Отец был милосерден.
Сам Архайят остался зрячим – так было предписано священными табличками, он должен был наблюдать происходящее.
Человек, похожий на Древнее Дерево, подошел к носилкам, сдернул с них покрывало.
Верхнее солнце, закатное солнце осветило теперь Великого, осветило того, кто был Солнцем земли.
Лицо его посерело, полоска розовой пены на подбородке высохла.
Архайят почувствовал внезапно, каким жалким кажется сейчас Властитель, и устыдился этой мысли, и возрадовался тому, что никто кроме него не видит Великого.
А Отец Людей наклонился над телом, осмотрел его своими незрячими глазами, затем достал из складок одежды нечто, похожее на двустворчатую раковину.
Он открыл эту раковину, разделил ее на две части и извлек оттуда два блестящих золотых кружка.
Не глядя по сторонам, он положил золотые кружки на глаза Властителя и отступил в сторону, словно чего-то ожидая.
И Архайят тоже исполнился ожидания. Ожидания и надежды.
Секунда проходила за секундой, но ничего не происходило.
Верхнее солнце медленно опускалось, вот оно уже коснулось краем горизонта.
В душе Архайята начало расти отчаяние.
Он подумал, что сейчас Верхнее солнце сядет, и на землю опустится ночная тьма. И что Нижнее Солнце, которое лежит сейчас на носилках из слоновой кости, угасло навеки, и отныне людей ждет тьма, тьма и беспамятство, подобные тем, в каких пребывают Дикие.
Но когда отчаяние уже переполнило его сердце – последний луч Верхнего солнца упал на лицо Властителя, на те золотые кружки, что лежали на его глазах…
И случилось чудо.
Золотые кружки вспыхнули, между ними мелькнула короткая радуга, и в то же мгновение лицо мертвого Владыки начало неуловимо меняться.
С него сходила мертвенная бледность, оно снова становилось светлым и полным жизни.
Более того – оно на глазах менялось, молодело.
Только что на носилках лежал старый, утомленный жизнью человек – и вот уже это мужчина в полном расцвете сил, которому едва минуло сорок лет…
А вот – это уже молодой человек, едва переваливший за тридцатилетие…
А теперь ему едва минуло двадцать…
Отец Людей, который внимательно следил за происходящим, протянул руку и снял с глаз Властителя золотые кружки, спрятал их в раковину.
И перемены прекратились.
На носилках лежал красивый двадцатилетний юноша.
Он крепко, безмятежно спал.
Отец Людей, ни слова не говоря, повернулся и удалился в пещеру.
Архайят спохватился.
Теперь все зависело от него.
Священные таблички гласили, что после возрождения Солнца его следует быстро вернуть во дворец. Великий должен проснуться к новой жизни там, на глазах своих ближних слуг, на глазах многочисленных Послушных.
Если пробуждение произойдет раньше, в пути, может случиться непоправимое. Может распасться связь времен, и тогда на землю опустится великая тьма…
Значит, следовало поторопиться…
Архайят поправил покрывало, заботливо оглядел юного Властителя и проговорил властным, уверенным голосом:
– Прозрейте!
Слуги и воины послушно сняли повязки с глаз.
Они увидели юного Властителя, воскресшее Солнце – и радость наполнила их души.
Солнце вернется к ним, жизнь продолжится…
По приказу Архайята слуги подняли носилки, и вся процессия отправилась в обратный путь.
Теперь они шли при свете луны, заливавшей окрестности своим волшебным серебряным сиянием, при обманчивом свете, который делал дорогу трудной и опасной.
Передний отряд воинов выбирал дорогу, сильные, опытные слуги шли медленно, избегая неровностей пути, чтобы не потревожить спящего на носилках юношу.
Архайят на этот раз шел рядом с носилками, чтобы следить за ними, чтобы убедиться, что ничто не беспокоит Властителя.
Процессия прошла через узкое ущелье между Обнявшимися скалами, миновала Древнее Дерево, оставила позади Каменных Стражей и вышла на вечернюю тропу.
Капитан Севрюгин оторвался от бумаг, которые заполнял, и взглянул на лопоухого и курносого напарника.
– Сидоров! – проговорил он строго.
– Я за него! – отозвался тот привычной шуткой, которая уже даже ему самому не казалась смешной.
– Раз ты за него, вот за него и отвечай. Что там у тебя с убитой Птицыной?
– А что с ней? Она в морге…
– Вот именно – в морге. А документы на нее не оформлены. Начальство рвет и мечет.
– Как – не оформлены?
– Вот так – не оформлены, и все! Нет протокола опознания, так что в морге находится не потерпевшая Птицына, а неопознанный труп женского пола. А это непорядок!
– Но это же точно она!
– Точно! – фыркнул Севрюгин. – Непременно должен быть протокол опознания!
– А что же делать? Муж – он же подозреваемый – в бегах, а других родственников у нее не имеется…
– Не имеется! – передразнил его старший товарищ. – Должностные инструкции читать нужно, там все ясно сказано!
– И что же там сказано? – недоверчиво осведомился Сидоров.
– Там сказано, что за неимением близких родственников опознание трупа может произвести сотрудник, непосредственно соприкасавшийся с покойным по работе! Птицына у нас где работала?
– В Университете, на кафедре Древнего Востока…
– Вот, значит, туда тебе и дорога…
Сидоров не поехал в Университет – он ограничился тем, что позвонил на кафедру.
Ответил ему заведующий кафедрой, профессор Вавилонский.
Кир Валтасарович Вавилонский был человек уже весьма немолодой. Он дорабатывал на кафедре последний год и надеялся вскоре передать бразды правления молодой и перспективной Алене Птицыной.
Так что ее внезапная и трагическая смерть стала для него серьезным ударом.
Случилось так, что в то утро его секретарь Вера Ильинична отсутствовала на рабочем месте – она отпросилась с работы, поскольку ее старший внук должен был дебютировать в детсадовской постановке «Буратино». Он там играл важную и ответственную роль пуделя Артемона.
Заведующий вошел в положение секретарши и отпустил ее – и поэтому сейчас сам ответил на телефонный звонок.
– Кафедра Древнего Востока! – ответил он слегка дребезжащим голосом.
– Из полиции беспокоят! – проговорил Сидоров. – Гражданка Птицына работала у вас?
– У нас! – скорбным голосом произнес профессор. – Это такая потеря… Вы уже задержали преступника?
– Нет еще. Но нам сейчас нужна ваша помощь.
– Я сделаю все, что в моих силах!
– Очень хорошо. Вы сможете ее опознать?
– То есть как? Разве ее еще не опознали?
– А вот не опознали. Просто некому было опознавать. У нее нет никаких родственников…
– А как же муж?
– А муж… – Сидоров чуть было не сказал, что муж покойной находится в розыске, но вовремя прикусил язык, сообразив, что не имеет права разглашать тайны следствия.
– А муж сейчас недоступен.
– Недоступен? – удивленно переспросил профессор. Он не понял, но постеснялся переспрашивать.
– В общем, нам срочно нужно, чтобы кто-то опознал ее… останки.
Сидоров хотел сказать «труп», но в последний момент решил пощадить чувства собеседника.
– Кто-то, кто ее достаточно хорошо знал! – уточнил полицейский.
Профессор Вавилонский задумался.
Все сотрудники кафедры были сейчас на лекциях или практических занятиях. Только сам он был свободен – потому что сократил свою нагрузку в преддверии пенсии.
Правда, самому Киру Валтасаровичу очень не хотелось ехать на опознание. Кроме того, что он жалел время, которого у него осталось не так уж много, была еще одна субъективная причина.
Профессор Вавилонский не любил покойников.
Вообще говоря, покойников мало кто любит, но Киру Валтасаровичу они были особенно неприятны, поскольку напоминали ему о том, что жизнь его подходит к концу, и пройдет не так много времени, когда он сам будет лежать на таком же оцинкованном столе…
Все люди, как известно, смертны, но в определенном возрасте эта мысль становится особенно навязчивой. Профессор ощутил неприятное зябкое чувство, как будто в его кабинете было открыто окно… причем окно это выходило не на улицу, а в какое-то иное измерение.
Он подумал, что не следует поддаваться таким пессимистическим настроениям. Еще он подумал, что перекладывать неприятные обязанности на подчиненных – недостойно, и наконец проговорил в трубку:
– Хорошо, я сам приеду.
Уже через час профессора встретил растрепанный, лопоухий и подвижный молодой полицейский, чем-то напомнивший Киру Валтасаровичу его собственного терьера.
Терьер был девочка, и профессор, любивший все восточное, назвал его, точнее, ее – Семирамидой, в честь легендарной древней царицы, хозяйки знаменитых висячих садов.
Поскольку имя это слишком длинное, оно в быту незаметно сократилось до Симы.
Похожий на терьера Симу полицейский представился – его фамилия была Сидоров – и повел Вавилонского куда-то вниз, в подвальное помещение полицейского участка.
Там они остановились перед оцинкованной дверью, и Сидоров позвонил.
Дверь открылась.
Они оказались в просторном и холодном помещении с низким потолком и стенами, облицованными белым больничным кафелем.
Киру Валтасаровичу почему-то вспомнилось описание загробного мира в древнем шумерском эпосе о подвигах Гильгамеша.
Тут перед пришедшими появился человек в белом халате, с длинной и ухоженной рыжей бородой, опять-таки, напоминающий владыку подземного мира.
– Привет, Сидоров! – проговорил он густым раскатистым басом. – С чем пожаловал?
– Не с чем, а с кем! – ответил ему шустрый полицейский. – Я человека привел для опознания той покойницы… ну, которая в машине… ты меня понимаешь.
– Вы ей кем приходитесь? – обратился владыка царства мертвых к профессору. – Муж? Отец?
– Нет, я ее… сослуживец, – ответил тот. – Начальник…
– А, тогда ничего. Если бы муж или особенно отец – я бы вам валерьянки накапал, а так… вы покойников не боитесь?
– Ну, как вам сказать…
– Ладно, посмотрим.
Бородач подошел к стене, в которой было несколько квадратных дверок с ручками, вроде тех, что в камере хранения или в банковском депозитарии.
Он взялся за одну ручку и потянул на себя.
Из стенки выехала длинная полка, на которой лежало нечто, накрытое простыней.
– Точно не нужно валерьянки?
– Нет, обойдусь…
Бородач откинул простыню.
Под ней оказалось что-то черное, сморщенное.
Профессор ощутил-таки дурноту, но взял себя в руки и проговорил слегка дрожащим голосом:
– Это… это точно она?
– Она, она! – подтвердил бородач, сверившись с какой-то этикеткой.
– А почему она… черная?
– А когда у вас шашлык подгорает, он какого цвета становится? – хохотнул бородач, но тут же посерьезнел. – Извините за такой юмор, это я от работы такой черствый… Может, все же дать валерьянки?
– Дайте, пожалуй!
Владыка морга достал откуда-то маленький стаканчик, накапал в него из пузырька.
В комнате запахло больницей, и тут же неизвестно откуда образовался красивый черно-белый кот, потерся о ноги бородача и громко, требовательно мяукнул.
– Это не тебе, Бегемот! – прикрикнул на него хозяин.
Кир Валтасарович под завистливым взглядом кота проглотил содержимое стаканчика, сам стаканчик отдал патологоанатому, и снова повернулся к черному обугленному предмету.
Он невольно вспомнил Алену Птицыну.
Она была красивая и молодая.
И в то же время очень умная – хотя многие считают, что женская красота и ум редко достаются одному и тому же человеку.
Тот обугленный неодушевленный предмет, который лежал на выдвижной полке, не имел, казалось, ничего общего с красивой жизнерадостной женщиной.
Однако Кир Валтасарович был ученый, и привык отделять в наблюдаемых явлениях главные, неизменные черты от временных и второстепенных.
Кроме того, в молодости он часто ездил в археологические экспедиции, и не раз видел в раскопах останки людей, пролежавшие в земле сотни и даже тысячи лет.
Они тоже сильно менялись под воздействием времени.
Кир Валтасарович постарался мысленно восстановить облик покойницы…
Рост был примерно такой, как у Алены.
Телосложение – тоже.
Но достаточно ли этого для опознания?
– У нее еще вот это было на пальце! – и патологоанатом протянул ему золотое кольцо.
Кольцо было красивое, с круглым дымчатым топазом.
И это кольцо профессор узнал – он не раз видел его на пальце Алены Птицыной.
– Это ее кольцо! – проговорил он с облегчением, почувствовав, что может ухватиться за что-то знакомое и конкретное.
– Значит, это она! – добавил он уверенно. Ну, или почти уверенно.
– Так и запишем! – удовлетворенно произнес владыка царства мертвых, и подставил профессору жесткую планшетку, на которой лежал разграфленный листок:
– Вот здесь распишитесь!
Лидия сердито взглянула на бывшего мужа. Надо же, спит себе спокойно как в собственной кровати! Предоставил все ей. Сказал, что всегда ей доверял и что ни капли не сомневался, она ему поможет. Вот откуда у него взялась такая уверенность? Ведь восемь лет прошло! Но… тот же Михаил говорил, что люди не меняются, чему доказательством их школьные друзья. Ага, значит, она хорошая, надежная и самостоятельная, но этого ему было мало. Отчего-то он ее, Лидию, бросил и ушел к молодой и несамостоятельной. А скорее всего, тут играли роль возраст и внешность. А что эта его Алена вдобавок ко всему оказалась еще и неглупой и образованной, это стало Мишке дополнительным бонусом. А как только несчастье случилось – так он сразу к ней прибежал. И вот что делать? Не выкидывать же его из машины, ведь найдут, арестуют и оформят на зону. Ладно, пока она спрячет его подальше, а там посмотрим по ситуации.
Лидия взглянула на навигатор, чтобы определить, куда нужно ехать.
Однако навигатор явно глючил, на экране мигали какие-то загадочные знаки.
Лидия не стала паниковать, она перезагрузила прибор и подождала, когда экран снова засветится и на нем появится подробная карта Ленобласти.
Карта появилась, но совсем не та. Теперь это была карта Забайкалья, и упорный навигатор утверждал, что их машина находится неподалеку от Улан-Удэ.
– Черт знает что! – сердито проворчала Лидия, и сделала еще одну попытку.
Лучше не стало – теперь прибор отослал машину в Сингапур.
– Вот черт! – прошипела Лидия. – Что делать? Как найти эту чертову дачу?
– Посмотри, вон там указатель на заправку, – подал голос Михаил, который проснулся, но сидел тихо, как мышь, чтобы лишний раз не раздражать бывшую жену.
– Не нужна мне заправка, у меня полный бак! – огрызнулась та. – С утра заправилась…
– Ну, может, на заправке тебе помогут сориентироваться.
– Вообще-то да… – согласилась Лидия, и поехала вперед.
На заправке был и небольшой магазинчик.
– У тебя деньги есть? – спросила Лидия, покосившись на бывшего мужа.
– Карточка.
– Ты долго думал? Ты же хочешь спрятаться, а сам собираешься карточку засветить! Тебя же по ней сразу найдут… и меня тоже! Наличные у тебя есть?
– А много нужно?
– Это ты сам думай. Ты ведь хочешь какое-то время жить на этой даче, значит, тебе понадобится еда, и что-то из вещей… да хоть зубная щетка и паста!
– А, действительно! – спохватился Михаил, он достал кошелек, в котором нашлось несколько крупных купюр, и собрался уже вылезать из машины.
– Сиди уж! Я тебе сама все куплю, ты только скажи, что. Тебе самому лучше лишний раз не светиться. У них там наверняка камеры везде.
Она сказала это нарочно. Потому что камеры на этой захолустной заправке, может, и есть, но кому придет в голову проверять все камеры по области? Что, полиция объявила общий перехват, что ли? Но Михаила лишний раз приструнить нужно, а то ишь, расслабился, спать в машине вздумал…
– Спасибо тебе, Лидуся! – с чувством воскликнул Михаил. – Я знал, что ты меня не бросишь!
– Вот этого не надо! – буркнула Лидия, все это ей уже надоело.
Она вышла из машины, зашла в магазинчик и набрала в пакет все, что подвернулось под руку. Надо сказать, что подвернулось мало что – чипсы, сухарики, довольно черствые булочки, шоколад. Взяла еще пару бутылок воды на первое время, потом найдет он там какой-нибудь родник или колодец.
Подойдя к кассе, чтобы расплатиться, спросила у женщины средних лет, стоящей за кассой:
– А как мне найти деревню Окуневку? У меня что-то навигатор глючит.
– А, последние дни у всех такая же беда! – оживилась кассирша. – А Окуневку найти очень легко: едете еще семь километров по шоссе, там будет поворот на Большие Ямы. На этом повороте свернете, проедете еще десять километров, и справа будет грунтовка. Вот как раз по ней можно доехать до Окуневки. Вообще-то, пешком до нее всего три километра, тропинка есть через лес, но на машине гораздо дальше выходит. А вам туда зачем?
– А у меня там тетя. Двоюродная, – на ходу сочинила Лидия. – Давно хотела ее проведать, и вот наконец собралась…
– Ах, тетя! – произнесла кассирша, поджав губы. – Ах, троюродная… тогда конечно!
Лидия расплатилась и вернулась в машину.
– Вот тебе продукты на первые дни. Я потом постараюсь заехать, еще что-нибудь привезу. А если что-то срочно понадобится – говорят, по тропинке через лес сюда можно дойти.