– И им оказался профессор Штерн?

Серо-зеленые глаза художника остановились на лице Акселя, и тот впервые подумал, что сумасшествие этого человека слишком близко и явно, чтобы полностью исключать невозможный сценарий. При упоминании фамилии профессора Мун изменился в лице. Он стал одновременно холодным и мечтательным. Его глаза потемнели, зрачки чуть сузились вопреки наркотическому опьянению, губы сжались. Он будто пережил заново что-то ужасное. Или прекрасное. Воспоминания молодости.

– Штерн – гений, – наконец проговорил художник. – Я не встречал таких людей ни до, ни после. Он живет вне времени и реальности. Он видит миры во снах, а потом изображает их с поразительной точностью. Он рассказывает истории, в которые невозможно поверить, но ты смотришь на его картины и понимаешь: он действительно это переживал. Я влюбился в его творчество случайно. Увидел небольшую работу на выставке в Треверберге. Тогда впервые в нашем городе показали мистические картины. Штерн выставил портрет демоницы. Ужасно-прекрасной женщины с синими глазами, тонкой кожей и белым лицом. Ее пальцы до третьей фаланги были обагрены кровью, губы приоткрылись, обнажая зубы, а в глазах застыло обещание. Картина называлась «Лилит», и я подумал лишь о том, что готов отдать жизнь за то, чтобы когда-нибудь научиться так рисовать. Тогда у меня не было денег, чтобы купить картину. Я приходил на выставку каждый день, чтобы на нее насмотреться. Меня поражали тончайшие мазки, уникальная игра света и тени. Но больше другого я смотрел в глаза. Знаете, у Теодоры иногда бывает ровно такой же взгляд…

– И вы решили поступить в Вену? – мягко спросил детектив, игнорируя пассаж про мисс Рихтер.

– Да. Я узнал, что Штерн преподает, заработал денег на билет и приехал к нему. Академия меня приняла и выделила общежитие. А уже через полгода я продал свою первую картину. К концу обучения у меня было достаточно денег, чтобы купить этот дом и начать строить для других.

– Как профессор вел занятия?

Мун удивленно развел руками.

– А он их не вел. На всех занятиях он просто рисовал вместе с нами. Иногда ходил по рядам, поправлял огрехи на наших картинах. Лично он практически ни с кем не общался. Поймите, он не теоретик. Теорию преподавали другие, и мало кто из нас ходил на нее первые пару лет обучения. Штерн показывал, как работать. Он вдохновлял своим примером. И лучшие работы он выставлял наравне со своими. Именно с его подачи продались мои картины. И ему я благодарен за легкий старт.

– Точно ли легкий? – задал новый вопрос Аксель, чуть наклонив голову. Художник помолчал, изучая его лицо.

– У меня легче многих, поверьте, детектив.

– Поясните?

Сэм встал, подошел к плите и обернулся. Его волнение пульсировало в воздухе, но сложно было сказать, с чем именно оно связано. Художник выглядел озадаченным.

– Он помог мне продать первую картину. И вторую. А в выпускной работе третьего года дал совет, который превратил ее в шедевр. Она ушла за полмиллиона долларов, что казалось нереальным в то время. Даже сейчас эта сумма весома, если говорить о проходных работах.

– Он стал вашим… директором?

– Нет. Он помогал своим ученикам. Не только мне.

– Хорошо. Можете что-то добавить про профессора?

– Он мрачный тип. И он гений.

– А в чем заключается его гениальность?

Аксель положил ладони на стол, не скрещивая их, и подался вперед. Его лицо было приветливым, взгляд – спокойным, поза – открытой, но Сэм, казалось, сжался. Художник вернулся к столу, сел, поправил рукава рубашки и наконец снова взглянул на детектива. Его глаза стали прозрачными, кристально чистыми и определенно честными. Впечатление портили лишь расширенные зрачки.

– Вы не художник и далеки от живописи, детектив Грин. Я не смогу объяснить вам, в чем именно заключается его гениальность помимо того, что уже сказал. Этого человека окружает аура творчества, темная, мощная, всепоглощающая. И он подбирает себе в ученики тех, кто способен существовать с ним в одном пространстве. Нужно уметь отключаться от реальности и ловить высшие или низшие, как хотите, слои времени, чтобы увидеть то самое мгновение, которое отразишь на холсте. Гениальна не просто его техника – техникой в наше время сложно кого-то удивить. Гениально то, что он рисует. Вы попадаете в другой мир. И вам кажется, что этот мир совсем рядом, он уже проник в реальность и уже смешался с твоей жизнью. На его картинах свет и тень. Реальность и то, что лежит за ней. И это не кошмары. Это просто альтернатива, которую мало кто из нас осмысленно допускает, но которую внутри себя признают все.

– То есть вас поразила не техника. Вы пошли учиться к нему не ради передачи мастерства. Вас поразил его мир? – тихо спросил Аксель.

– Да, детектив. Я был юн и неопытен. И вряд ли состоялся бы как художник. Но я влюбился в его мир и захотел создать свой. Вы же знаете, что мои картины объединены в серии по мирам?

– Слышал об этом, но не вдавался в подробности.

Художник поджал губы, но решил тему не развивать.

– Может быть, когда-нибудь я вам про это расскажу. Мы создаем такие же сложные вещи, как писатели.

Аксель медленно кивнул.

– Скажите, мистер Мун, а присутствовала ли жестокость в его картинах?

– Наш мир очень жесток, – неопределенно ответил Мун. – Но в его картинах я видел скорее жесткость и честность.

– А ангелов вы там видели?

Тяжелая тишина повисла в гостиной. Глаза Сэма остекленели, он замер, провалившись в свой личный кошмар. Детектив ждал ответа, не осознавая, что время остановилось, а пауза длится всего несколько секунд.

– Ангелов? – переспросил Мун. – Их рисовали все ученики. Они входили в обязательную программу. Третий год обучения. Ангелы и демоны.

– И кого рисовали вы?

– И тех и других. Именно эта картина принесла мне полмиллиона долларов.

– В ключе последних событий можете что-то добавить?

Сэм покачал головой и вдруг устремил взгляд куда-то в сторону. Аксель проследил за ним и удивленно замер. Миниатюрная женщина с иссиня-черными волнистыми волосами, одетая в аккуратный домашний костюм, спустилась со второго этажа и пошла в их направлении. Когда она ступила в круг света, детектив почувствовал, как останавливается, а потом снова начинает биться сердце. Она действительно походила на существо из другого мира. Глаза, которые при таком освещении казались черными, тускло блестели, волосы оттеняли лицо, подчеркивая его благородную бледность. На чувственных аккуратных губах застыла вежливая улыбка. Лицо породистое, лощеное и холодное. А во взгляде просто Арктика. На короткое мгновение их взгляды встретились, и он потерялся в этой синеве. Душу раскололо странное чувство узнавания, которое тут же уступило место восхищению, а оно в свою очередь чему-то, отчаянно напоминающему робость. Но Грин медленно расправил плечи, почувствовал, как напряглись мышцы спины, и улыбнулся. Теодора Рихтер, Аксель узнал ее по фото в газетах, прислонилась плечом к стене и замерла. Улыбка стала приветливее.

– Я пришла на запах кофе. Извините, если помешала.

– Милая, прости. Кофе я сварил, но забыл тебе передать.

Мун вскочил с места и налил напиток в маленькую чашечку. Добавил туда сливок и развернулся к Теодоре с кофейной парой в руке. Она подошла, приняла ее и снова посмотрела на Грина, будто спрашивая о чем-то. Тот молчал.

– Представишь нас, дорогой? – тихо спросила она, не сводя с детектива глаз. Она вышла на свет, и Аксель смог рассмотреть всю бездонную синеву ее взгляда. Почти такой же оттенок, как у него самого. Редкий и благородный синий сапфир.

– Это детектив Аксель Грин, он расследует… много сложных дел. Детектив, это Теодора Рихтер. Моя… моя невеста.

Мисс Рихтер слегка поморщилась, но через мгновение выражение спокойного безразличия вернулось на ее лицо.

– В наш дом часто приходят полицейские. Скажите честно, детектив Грин, мне стоит начать волноваться?

– Наша жизнь лишена покоя, мисс Рихтер, – учтиво проговорил Аксель, с трудом обретая дар речи. – Волноваться можно всегда. Но насколько мне известно, мистер Мун не сделал ничего предосудительного.

– Я слышала о деле, которое мучает полицию. Это ужасно.

– Мы предпринимаем все что можем. Пока просим вас быть осторожнее. Убийства прекратились, но это еще ничего не значит.

Теодора кивнула:

– Я понимаю, детектив. Прошу прощения, что помешала вам. Мне стоит вернуться наверх. Спасибо за кофе.

Она развернулась и все той же спокойной походкой направилась к лестнице. Дождавшись, пока мисс Рихтер скроется на втором этаже, художник выдал:

– Будь я проклят, если не уломаю эту женщину выйти за меня замуж!

5. Аксель Грин

2 ноября 1993 года



Грина нельзя было отнести к людям, способным на рефлексию в любом ее проявлении. В армии Аксель исполнял приказы, не задавая вопросов, как любой хороший солдат на этой планете. Страх смерти был ему незнаком, осторожность быстро сменилась повышенным вниманием к деталям и любым отклонениям от нормы. Он обладал феноменальной способностью обходить ловушки, просчитывал тактику врага, ориентироваться на поле боя. Оказавшись «на гражданке», Грин почувствовал себя так, будто его выбросили из самолета без парашюта.

Все было чужим и незнакомым. Он потерялся в состоянии свободного падения с первых мгновений. Сначала Сара прямо на вокзале заявила, что вышла замуж, родила ребенка и живет с новой семьей. С надменным видом она проговорила, что квартирантов выгнала и он может жить в ее квартире, вот ключи. Конечно же, молодой офицер ключей не взял. Он поблагодарил женщину, которая так и не смогла стать ему матерью, поздравил с тем, что она наконец нашла свою семью, и ушел. Снял номер в отеле и всю ночь смотрел в небо, борясь с отчаянным желанием позвонить своему начальнику в армии и попроситься обратно. Его списали из-за серьезного ранения с пометкой, что он сможет вернуться после восстановления. Он был готов даже снова стать рядовым! Но что-то внутри заставило не принимать поспешных решений. Город стал чужим, но у Акселя никогда не было родного дома. К утру он понял, что делать, и в этот же день подал документы в полицейскую академию, которая выделила ему комнату в общежитии. Он отдал армии почти восемь лет. Трижды оказался на грани жизни и смерти. Спас миллионы, уничтожив ряд особо опасных целей. Он прошел через ад. И по возвращении оказался перед лицом смертельного, отчаянного одиночества. Он давал себе обещание не привязываться к Саре, не ждать от нее того, что следует ожидать от родителей, но, столкнувшись с новыми обстоятельствами, чуть не сломался. С головой ушел в учебу, устроился в управление стажером, занялся бумажной работой. А потом случилось непоправимое.

Второе ноября 1993 года Грин помнил так же отчетливо, как свое имя. Этот день перечеркнул все, окончательно расставив все точки над «i».

В пятницу второго ноября двадцатипятилетний Аксель Грин, как обычно, отсидел четыре лекции в академии, а потом отправился в управление. Ему нужно было систематизировать и описать улики по бытовому убийству, которое произошло за пару дней до этого. Допрашивать свидетелей и принимать непосредственное участие в следствии ему не позволяли, но впервые допустили до улик. Он чувствовал себя почти счастливым и буквально бежал на работу, не обращая внимания на пронзительный моросящий дождь. После песчаных бурь влага неизменно поднимала ему настроение. Он почти не мерз, не обращал внимания на дискомфорт и думал только о том, чем сейчас займется. И все же ухо уловило обрывки интересных фраз, и он остановился у курилки. Там стояли несколько человек. Аксель узнал Артура Тресса, криминалиста, Этьена Боннара из убойного, Дэниела Астера, опытного следователя, который Грину почему-то не нравился.

– Еще один труп, – тяжело повторил Боннар, кивнув стажеру, который остановился и достал сигареты. – Слишком быстро. Вчера. Сегодня.

– Улик нет, – проговорил Дэниел. – Рисунок тот же. Тело на дереве, дерево в красивом месте, рядом сложена композиция из цветов. Ребенка расчесали, поправили на нем одежду. Эта сволочь просто издевается.

– Почему он изменил себе, почему два убийства подряд? – произнес Тресс. – Это нелогично.

– Он не просто так выбирает дни, – продолжил Боннар.

Аксель закурил. Шестое чувство заставляло его оставаться здесь, среди опытных, еще не принявших его в свои ряды специалистов, которые обсуждали текущее дело. Душитель, как его быстро прозвали, появился три года назад, Аксель еще находился в армии. Он узнал о нем, когда вернулся. Сначала никто не придал значение одиночным смертям детей. В Треверберге часто гибли люди, в том числе и дети, в том числе без особых причин или мотивов. И повешенные мальчики и девочки, хоть и привели в ужас общественность, полицию оставили равнодушной. Равнодушие исчезло уже к концу 1991 года, когда следствие насчитало пять трупов. К текущему моменту их стало десять, судя по всему. Убийца выбирал детей от трех до десяти лет, отводил их к красивому дереву в красивом месте, как выразился Дэниел Астер, и вешал. Вешал всегда на веревке. Ни отпечатков, ни частиц кожи или крови, ни сопротивления. Дети доверяли убийце. Это единственное, что смогли установить криминалисты. Грин не обладал достаточными деталями, чтобы понять, где именно забуксовало следствие, не имел права попросить включить его в команду и теперь слушал, затаив дыхание. Мужчины поглядывали на него, но не прогоняли.

Но они казались потрясенными.

– Они всегда не просто так выбирают дни. Но подготовить сразу два безупречных убийства за два дня – сложно, – продолжил Боннар.

– А чем еще заняться убийце? Может, он готовился весь год. И тут повезло, и оба ребенка оказались в доступе. – Астер вздохнул и провел рукой по темным волосам. – Жаль Дерека. Отличный мужик. Он не переживет смерти сына.

Аксель почувствовал, как остановилось сердце.

– П-п-простите, – пробормотал он. – Детектив Астер, вы сказали, отца жертвы зовут Дерек?

– Дерек Смол. Директор… Ох, Грин. Ты не в курсе?

Аксель отступил на шаг назад.

– Не в курсе чего? Капитан? – Он посмотрел на Боннара. Тот выглядел страшно испуганным.

– Тебе стоит поехать домой, стажер. Убит твой брат.

Единственное из того дня, что Грин не запомнил, – как он добрался до дома Сары. Он обнаружил себя на ее пороге в мокрой насквозь одежде. Он звонил и звонил в дверь, пока она не открылась. Сара, пошатываясь, стояла у входа. Ее накачали седативным, взгляд с трудом фокусировался. Женщина смотрела на приемного сына невидящим взглядом. Он уронил сумку, шагнул через порог и прижал ее к себе. Сара расплакалась. Они ни о чем не говорили, впервые за полгода находясь рядом друг с другом. Грин, кажется, плакал. По меньшей мере, губы щипало от соли, а в голове царил непроглядный туман. Но не тот кровавый, который застилал все в момент убийства врага. А густой и вязкий, наркотический туман острого сострадания, чужой боли, которая внезапно затопила молодого полицейского, вытеснив все остальное. Он гладил приемную мать по волосам, прижимая к себе, пока не почувствовал, как она слабеет в его объятиях. Отнес ее на диван. Притащил из кухни стакан воды и заставил выпить. Сара села. Она смотрела на него тяжелым взглядом человека, который потерял смысл жизни и самого себя. Горе состарило ее. Из нее будто выбили все силы, даже мысли.

– Где Дерек? – тихо спросил Аксель.

– Я не знаю… наверное, на работе.

– Я дам тебе таблетку, чтобы ты уснула.

Сара неопределенно качнула головой. А Грин чувствовал, что обязан найти отчима. В такой момент никто не должен оставаться один. Он снова дошел до кухни, взял аптечку, вытащил оттуда снотворное, проследил, чтобы женщина выпила лекарство, и замер, глядя в потолок. Он действовал интуитивно, безошибочно определяя, где могут находиться нужные вещи. Он даже не осознавал, что впервые вошел в этот дом.

До приюта Аксель добрался бегом. На город опустилась густая ночь. Улицы были такими пустыми, будто все попрятались в ожидании конца света. Грин так торопился, что даже не успел почувствовать, что ступил на знакомую землю. Что здесь он вырос, обрел первых друзей, выучился, здесь его нашла Сара. Он бежал по длинному двору, не замечая детей, буквально прилипших к окнам, не слышал лай собак. Светлые волосы облепили лицо, все еще влажные. Глаза лихорадочно блестели, интуиция гнала его вперед. Ему нужно лишь пересечь двор, войти в административный корпус, миновать длинный коридор и оказаться у двери директора. В критически сложные моменты Дерек Смол уходил в работу. За это его можно было уважать. Но сегодняшнее событие нельзя было назвать критически сложным. Сегодняшнее событие – катастрофа, которая навсегда изменит жизнь Дерека и Сары. Трагедия, которую не каждый сможет пережить.

Грин достиг административного здания. Он толкнул дверь рукой, машинально пытаясь выхватить несуществующее оружие. Чертыхнулся. Запустил правую руку в волосы и остановился, переводя дыхание. Снова побежал. Сердце мучительно билось в груди, разгоняя кровь, но сознание оставалось поразительно, по-военному ясным. Кто-то вышел к нему навстречу, но не смог остановить. Приемная оказалась пустой, секретарша уже ушла. Аксель остановился у плотно закрытой двери в кабинет директора, будто наткнувшись на невидимую стену. Обернулся. Перед ним стоял испуганный охранник.

– Сюда нельзя, – пробормотал он, но изумленно улыбнулся, узнав Акселя. Грин не мог вспомнить его лицо, хотя точно знал, что мужичок работал охранником и тогда, когда Аксель не имел семьи. – Прости. Не ожидал тебя увидеть.

– Я к директору Смолу, – глухо бросил Грин.

– Директор не выходил из кабинета. Он вернулся в четыре. Отослал всех и велел его не беспокоить.

– И вы не беспокоили?!

Грин развернулся на каблуках, толкнул дверь. Заперто.

– Есть ключ? – бросил он охраннику. Тот лишь пожал плечами, мол, не положено иметь ключ. – Надо взломать дверь. И вызвать полицию.

– Да зачем. Директор велел его не беспокоить, он всегда так работает…

– Сегодня убили его сына. Сегодня не так, как всегда, – прорычал Грин. – Звоните в полицию.

Охранник побледнел еще сильнее и пошел к телефону. Аксель беспомощно огляделся в поисках упора. Посмотрел на дверь. Фыркнул. Сделал короткий разбег и толкнул ее плечом. Старое рассохшееся дерево не выдержало. Металлический язычок замка прорвал древесину, и дверь распахнулась. От неожиданности Грин влетел в кабинет и остановился в паре сантиметров от висящего на сплетенной из рубашки веревке тела. Охранник закричал.

Грин сделал шаг назад. Еще. Подошел к телефону, молча забирая у расплакавшегося мужчины трубку, и набрал номер управления, вызывая команду. Потом скорую помощь. Дерек Смол был, несомненно, сильным и волевым мужчиной. Но смерть долгожданного ребенка он пережить не смог.

Грину стало нечеловечески больно от мысли, что он должен будет рассказать про это Саре.

Саре, которая в один день потеряла все.

6. Марк Карлин

21 июня 2001 года



Вену и Треверберг соединяла чудесная железнодорожная ветка, по которой курсировал экспресс. Карлин не выдержал бы ненужных разговоров, поэтому, не думая, выкупил целое купе и заперся в нем, намереваясь проспать всю дорогу. Поезд шел по местам невероятной красоты. Будь Марк в другом состоянии, он бы обязательно оценил летнюю Европу, возможно, даже написал бы несколько строк в дневник, но сейчас доктор выпил лекарство и провалился в тяжелый удушливый сон, в котором его преследовали Рафаэль и Йорн. В какой-то момент уютный экспресс почернел, будто выгорел изнутри, стены исчезли, и Марк обнаружил себя стоящим в демонической галерее, стены которой были усеяны мрачными картинами с мертвыми ангелами. Он бродил от картины к картине, поднося зажженную свечу почти к поверхности полотна в бесполезной попытке найти ответы на вопросы, пока не наткнулся на изображение собственного сына. Мертвый Йорн парил в небе, окруженный другими ангелами, и будто усмехался, глядя на отца сверху вниз.

Марк вскрикнул и сел на постели. В дверь стучали.

– Вена через тридцать минут. Кофе, чай, сок?

– Нет, – отрывисто бросил он. И добавил мягче: – Благодарю.

Карлин сел и сжал виски ладонями. Сердце билось мучительно быстро, перед глазами еще стояли обрывки сна, и Марк ждал, пока эмоции улягутся.

Кошмары – это хорошо. Это означает, что он еще жив и способен реагировать.

На оформление командировки ушло несколько дней. Старсгард сдержал слово и организовал лекции в венской полицейской академии. Карлин готовил материалы, с облегчением ощущая, что работа по-прежнему способна переключить его целиком и полностью. Навязчивые мысли о сыне отступили, несформированный профиль Рафаэля не висел над головой. Карлин обновлял лекции, готовил презентации, думал, что станет говорить слушателям, и размышлял о том, что скажет Штерну, когда увидит немца воочию. Ему претили ложь и роль фаната творчества художника. Нужно было отталкиваться от правды, но правда казалась такой странной, что Марк не мог даже мысленно сформулировать приветствие. Он решил довериться случаю и отложить решение мелких вопросов на тот момент, когда они станут критичными. И теперь до Вены оставалось всего полчаса, а потом он погрузится в работу. Времени на размышления не осталось.

Марк часто бывал в Австрии, его звали с лекциями в институт психоанализа, в полицейскую академию. Даже один раз пригласили в качестве эксперта на расследование очередного громкого дела, связанного с разбушевавшимся маньяком-спринт-киллером, которого удалось поймать в рекордные сроки: он не успел завершить серию. Профайлер любил этот прекрасный европейский город, знал каждый дом исторического центра и смог бы вести экскурсии, если бы захотел.

Марк достал блокнот и записал сон, стараясь вложить в каждое слово пережитые эмоции. Привычка вести эмоциональный дневник помогала выгружать из головы лишнее и сохранять ясный ум тогда, когда он был необходим. Дневники Марк не хранил, сжигая их по мере заполнения. Он закончил в тот момент, когда поезд остановился у перрона. Положил блокнот в сумку, снял с вешалки пиджак, взял небольшой чемодан из темной кожи и вышел из купе, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. На перроне Карлин остановился, выдохнул. Добрался до курилки и достал сигареты. Закурил, медленно и вдумчиво затягиваясь, скользя безразличным взглядом по пассажирам. Кто-то бежал к своему вагону, боясь опоздать, кто-то только приехал и озирался по сторонам, рассматривая потрясающей красоты вокзал. Кто-то спешил. Люди жили своей жизнью, будто все шло как обычно, будто никто не убивал детей и не складывал из них картины.

Какая глупость.

К черту Рафаэля с его больной головой. Рано или поздно его поймают. И тогда Марк узнает все. Он сможет поставить внутреннюю точку в этой истории, придет на кладбище к сыну и скажет, что он отомщен. И что больше никто не пострадает.

– Огоньку?

Марк вздрогнул от неожиданности и поднял глаза. Перед ним стояла молодая женщина лет двадцати пяти с тонкой белой кожей, пронзительным взглядом цвета весенней листвы и светлыми, пронизанными солнцем волосами. Она поправила пряди и улыбнулась. Марк взял зажигалку и спрятал огонь ладонью, позволив женщине прикурить.

– Приехали отдохнуть?

– Работать.

– Хотите, я покажу вам город?

Марк проследил за тем, как она поднесла сигарету с тонким фильтром к губам, аккуратно подкрашенным ярко-красным. Когда женщина выдохнула дым, он увидел отпечаток на фильтре и почувствовал, что сердце начинает биться быстрее. Эти губы, улыбка, то, как она прикасалась к волосам, говорили о недвусмысленном желании продолжить знакомство. Она увидела его и просто подошла, а теперь нагло флиртует. Грудь сковал ставший привычным в последнее время лед.

– Нет, благодарю вас. У меня нет времени.

Она улыбнулась, будто не услышав. Грациозным движением извлекла из сумочки визитку и протянула ее Марку.

– Если передумаете, звоните. Я в Вене на несколько дней.

Карлин принял картонку, не глядя опустил ее во внутренний карман пиджака. Вернул женщине улыбку и замер, не удержавшись от искушения проводить взглядом ее тонкую фигуру в облегающем платье-футляре. Ее образ принес эстетическое удовольствие, но мысль о том, что он сможет переспать с женщиной сейчас, причинила почти физическую боль. Он не был готов к любой форме близости. Даже такой банальной, как секс со случайной знакомой.

Карлин бросил окурок в урну, подхватил чемодан и направился к стоянке такси, больше не обращая внимания на людей. Ему нужно заселиться в отель, потом доехать до полицейской академии. А потом назначить встречу профессору. Решение пришло само собой: Карлин – известнейший специалист в области профилирования серийных убийств. Штерн – видный деятель искусств, который часто дает интервью. Личное желание Марка пообщаться с художником в то время, когда в Треверберге бесновался психопат, естественно. В конечном счете Карлин ученый. Любопытство нормально для него. Хочешь спрятать правду – положи ее на самое видное место.

Он поговорит со Штерном, а потом с ректором академии, передаст ему официальный запрос от Старсгарда, получит списки учеников и отправит их Логану. План простой. Марк надеялся, что это даст толчок следствию. Но еще больше он надеялся, что стойко вынесет любое потрясение. Интуиция говорила, что он приехал не зря. Но он пока не понимал, в чем конкретно это «не зря» выражалось.

Карлин поймал такси, по-немецки сообщил, что его нужно отвезти в отель, и откинулся на спинку заднего сиденья просторного автомобиля бизнес-класса. Играла приятная музыка, в салоне пахло дорогим средством для ухода за кожей. Водитель оказался молодым и молчаливым. Марк ценил комфорт и обрадовался, обнаружив такую машину на стоянке такси. Он лениво следил за городскими улицами, смотрел на прекрасную архитектуру Вены и думал о своем.

Они добрались до отеля за тридцать минут. Карлин расплатился, вошел в просторный, украшенный мрамором холл. Девушка-администратор зарегистрировала его и выдала ключи. Марк поднялся в свой номер. Поставил чемодан в шкаф, скинул пиджак и подошел к окну. У него есть несколько часов, чтобы сбросить растерянность, избавиться от лишних эмоций и отправиться работать.

* * *

Вечер того же дня



Думая о профессоре Штерне и встрече с ним, Карлин ожидал чего угодно, но только не того, с чем в итоге столкнулся. Если верить досье, профессору было около семидесяти, но встретил Карлина черноволосый мужчина с демонического вида лицом с четкими бровями и пронзительными глазами то ли стального, то ли черного цвета. Сеть морщинок выдавала возраст, но даже с долей воображения ему можно было бы дать пятьдесят. Ну пятьдесят пять. Но никак не семьдесят пять. Подтянутый, даже худой, высокий, он выглядел так, будто сошел с собственных картин.

Карлин позвонил профессору сразу после проведенной лекции и очень удивился, услышав приветливое приглашение посетить его мастерскую, которая располагалась в Венской академии художеств. Появилась возможность одним выстрелом убить двух зайцев. В портфеле у него лежал официальный запрос на список студентов и слушателей Штерна, который следовало передать ректору. А сам Штерн, кажется, был не против побеседовать с самым известным специалистом по профилированию серийных убийц в Европе.

После Треверберга Вена казалась маленькой и компактной. От полицейской академии до Штерна Карлин добрался за двадцать минут. Он даже не успел мысленно утвердить план разговора, а увидев Дархенгема Штерна воочию, потерял дар речи и, кажется, забыл, зачем он здесь, не сразу разглядев ужасные картины, которые были развешаны по стенам, стояли на мольбертах, на полу, оттягивая внимание посетителей на себя.

Штерн поднялся навстречу профайлеру. Тот рассеянно пожал протянутую руку. На профессоре был старомодный камзол, под который он надел батистовую рубашку. Карлин не встречал таких нарядов вне маскарадных балов и приемов.

– Доктор Марк Элиран Карлин, – проговорил Штерн по-немецки с мягким, почти бархатным выговором. – Не думал, что доживу до момента, когда мы с вами познакомимся.

– Профессор, польщен, – отозвался Марк, скрыв гримасу. Его редко называли полным именем. – Благодарю вас за встречу. Не ожидал, что она состоится так скоро.

– Я был на вашей лекции, – тихо заметил Штерн. – Хотел остаться после нее, чтобы познакомиться, но что-то удержало от этого поступка. Когда вы позвонили, я не думал дважды. Лекция прекрасна, кстати. Я слышал, что вы невероятный оратор, но не ожидал, что вы погрузите меня в настоящий транс. Ваш рассказ про Зодиака[4] выше всяких похвал. Вы действительно считаете, что, обладая современными знаниями и подходами в профилировании и расследовании, можно было его найти?

– В теории возможно все, профессор. А на практике и лучшие детективы могут оказаться в тупике. Улики – спорная вещь. Их или слишком мало, или слишком много. И порой случайная мысль, слово или беседа с умным человеком помогают найти истинного убийцу.

Штерн опустился в кресло и предложил Карлину сесть рядом. На неправильной формы чайном столике из плотного черного дерева стояли старомодный кофейник, кувшинчик со сливками и две кофейные пары. На блюдце из похожего на серебро металла лежало печенье. Профессор разлил кофе, и Марк с удивлением понял, что с нетерпением ждет, пока он снова что-то скажет. От Штерна исходил странный, почти животный магнетизм. Черные волосы художника упали ему на лицо, когда он опустил голову, следя за струйкой ароматного напитка. Но через мгновение странные глаза снова остановились на Марке. В этом взгляде не было улыбки, только холодное, даже ледяное любопытство.

– Значит, вы хотите, чтобы я помог вам найти убийцу?

– Я подумал, что если ваш лучший ученик, господин Мун, не справился с этой миссией, единственное правильное решение – приехать к вам.

Штерн выпрямился в кресле. Его губы тронула тонкая улыбка, взгляд на мгновение потеплел. Он явно помнил Муна и симпатизировал ему.

– Самуэль сотрудничает с полицией? Впервые слышу.

– Профессор, расскажите, что нужно сделать, чтобы не просто попасть к вам в ученики, но окончить академию и получить ваше одобрение?

Тепло из глаз хозяина мастерской испарилось. На мгновение Карлину показалось, что сквозь маску проступила истинная сущность этого человека. И ему не понравилось, что он там разглядел.

– Ко мне приезжают ученики со всего мира. Каждый, кто рисует вампиров, нечисть, демонов, другие миры. Каждый, кто использует обсидиан чуть чаще, чем жемчужную глазурь. Каждый, кто перечитал сказок про мертвецов и думает, что теперь ему подвластно всё. А остаются только те, кто способен создать собственный мир. Не копию моего или моих учеников. А собственный. Честный и правдивый. За пять лет их заметки, наброски превращаются в историю. Они пишут по две картины в год, раскрывая свою душу и то, что спрятано за ней. В каждом есть темная сторона. Они должны взглянуть в лицо своим демонам и навсегда запечатать их в холсте.

– Ваши ученики – творцы? Вы берете не тех, кто способен красиво рисовать, а тех, кто способен вдохнуть жизнь в полотна и заставить простых людей верить в эти ожившие кошмары?

– Ожившие кошмары? – изогнул бровь Штерн. От этого его лицо стало еще моложе. – Вот как вы это называете. Расскажите мне про ваш личный кошмар, доктор Марк Карлин.

Марк перевел дыхание. Он взял кофейную пару и сделал глоток. Напиток обжег. Это был не просто кофе. Художник добавил туда какие-то специи, наверное, даже алкоголь. Голова мгновенно прояснилась, но лоб стянул стальной обруч. Карлин замер, держа чашку у губ и вдыхая терпкий аромат. В кончиках пальцев закололо, а потом по телу разлилось тепло.

– Мой личный кошмар свершился наяву, профессор. Возможно, когда пройдет больше времени, я смогу вам рассказать про это. И, может быть, вы его нарисуете.

Штерн протянул руку и нажал на какую-то кнопку под чайным столиком. Прямо перед ними зажглась тусклым синим пламенем лампа, направленная на огромную картину почти в человеческий рост. Она висела на дальней стене и не бросалась в глаза, но сейчас, высвеченная синим, заполнила собой все пространство. Карлин очень медленно опустил чашку на стол и судорожно сплел пальцы. Его взгляд был прикован к полотну, сердце, кажется, не билось, а мысли испарились. Действие напитка достигло своего апогея, Карлин чувствовал, что одурманен. И от этого казалось, что мастерская превращается в преисподнюю. Шевелились тени на работах, но каждое движение, каждый звук были направлены в дальний конец помещения, где висела скрытая до сих пор картина.

В центре угольно-черного в таком освещении полотна парил ребенок. Лицо обращено к небу, крылья отливают синевой. В детской фигурке не осталось жизни, но она была наполнена скорбным изяществом и удивительным покоем. Лицо будто светилось изнутри. Карлин разглядел даже чуть более четкую, чем свойственно детям, линию ресниц, спокойное выражение пухлого лица. Аккуратные кукольные ручки, ножки, обнаженное тельце. Поза на картине в точности соответствовала тому, что он видел в отчетах криминалистов и в собственном доме.

– Я знаю, что вы пережили, детектив, и искренне сочувствую вашему горю. Я понимаю, что вы приехали сюда с неофициальным визитом с единственной целью – найти убийцу среди моих учеников. Мы дадим вам списки и всю информацию, которую вы запросите. Но не просите дать характеристику любому из них. Я не уверен в вашей теории, не уверен в том, что кто-то из них причастен к тому, что происходит в Треверберге. Я даже не уверен, что эта картина хотя бы мало-мальски напоминает то, что видите вы. Но я слышал про ангелов. И подозреваю, что вы здесь за этим.

7. Говард Логан

24 июня 2001 года

Треверберг

Центральное управление полиции



Говард доел слойку с мясом, нервно смахнул крошки с подбородка и столешницы и, смяв бумажный пакет с логотипом «Тревербергский хлеб», на котором был изображен толстый повар с батоном в руках, отправил в длинный полет через весь кабинет. Пакет попал в мусорное ведро, сбив с его края пустую банку из-под колы, которую офицер Тресс до этого устанавливал в течение часа.

– Трехочковый. И мне нужна новая банка, чтобы заставить ее стоять на этом чертовом ведре.

– За три дня мы просмотрели информацию по нескольким сотням учеников профессора, как его там, – слабым голосом заговорил Логан, вытаскивая из смятой пачки тонкую сигарету. – Сузили круг до тридцати человек, которые всплыли в списке жителей Треверберга за последние двадцать лет. Отдали их молодцам из архива, чтобы… чтобы что?

– Мы ищем ученика Штерна, который живет в Треверберге и может быть Рафаэлем.

– Ага, мы ищем третьего в компанию Муна и Мерта.

– А еще нам прислали двадцать дел, которые подошли под критерии, – напомнил Тресс, открывая очередную банку с колой. – Двадцать дел за двадцать лет. Австрия, Германия, Польша. Другие страны мы не смотрели.

– Ни одно из них не имеет отношения к Рафаэлю, – подхватил Логан. – Пять повешенных, семь застреленных, пара утопленников, остальные самоубийцы. То, что они наряжали себя в ангелов, – это…

– Из них пять учеников Штерна.

– Что? – Говард подскочил и посмотрел на коллегу. Кажется, он проснулся.

– Пять учеников Штерна, – невозмутимо проговорил Тресс, поднимая взгляд от разбросанных перед ним листков бумаги А4, на которых Мира распечатала данные по ученикам и жертвам. – Пять учеников – и все самоубийцы. Впрочем, художники все психи, а его ученики и подавно. Он других к себе даже не подпускает. Суицидальное расстройство здесь абсолютнейшая норма. Возраст ко дню смерти 27, 30, 30… м-м-м-м… 32 и 47. Ну в целом попало еще и на кризис тридцати и немножко сорока. По делам все прозрачно и четко. Самоубийцы как они есть. Никаких подозрительных моментов.

– Крутая же у них база данных, что они смогли вытащить все дела, связанные с ангелами, даже без уголовного подтекста.

– Или твое сообщение их так напугало, что решили наконец оторвать свои задницы от протертых кресел и немного поработать.

Говард улыбнулся. Он начал привыкать к манере Тресса общаться, а тот почти смирился с приставленным к нему стажером. Они практически не расставались в течение семидесяти двух часов. Спали на диване, ели тут же. Кабинет, который им выделил Старсгард, превратился в огромную то ли столовую, то ли архив. На столах разбросаны папки с документами, везде валялись бумаги, клочки с пометками. Белая стена исписана мелким почерком Говарда. Оба пропахли сигаретами. Пепельницы на столах переполнены, вокруг них – грязь. Мира не заходила уже несколько часов, иначе она прислала бы уборщицу, наплевав на сопротивление полицейских.

Говард протянул руку и вытащил несколько распечатанных на черно-белом принтере, а оттого удручающего качества фотографий. Тресс подошел к нему. На фото – суицидники-ученики Штерна. Мужчины и женщины разных возрастов, мест жительства. Способ самоубийства тоже разный. Их объединяло только одно: у каждого было что-то связанное с ангелами. Одна повешенная девушка двадцати семи лет нацепила на худенькие плечики детские ангельские крылья, а на голову – нимб. Парень написал на стене: «Я – ангел и возвращаюсь к своим», прежде чем прострелить себе голову. У другой жертвы метка нашлась на одежде – пришитая вручную аппликация, изображавшая рафаэлевского ангела. Еще был ангел на сумке у трупа и татуировка в виде ангела. Вроде бы ничего такого, разрозненная информация, которую сложно сцепить в удобоваримую версию, но оба чувствовали, что близки. Это странное ощущение, когда у тебя нет никаких фактов, но ты понимаешь, что находишься в шаге от ответов на все свои вопросы. Вплоть до имени.

– А мертвых детей нет? – в очередной раз спросил Говард.

Тресс покачал головой:

– Нет. Наши соседи к детским смертям относятся трепетно. Если бы было что-то подобное, они бы обязательно сообщили.

– То есть наш Рафаэль действовал только в Треверберге.

– Похоже, что так.

– То есть Штерн не учил людей убивать ангелов, а картина – это просто картина?

Артур затянулся и прикрыл глаза.

– Я думаю, дело было так. Какой-то особо впечатлительный ученик решил повторить эту картину. Не уверен даже, что он поставил профессора в известность. Посмотри, как точно он воспроизводит ее. – Тресс достал фото с картиной (такую же дрянную распечатку) и бросил его перед Говардом. – Та же поза, дети, похожие на этого ребенка. Те же элементы вокруг. Только эта картина темная, а наш рисует кровью.

Аналоговый телефон на столе Тресса зазвонил. Тот выронил из рук бумаги, которые просматривал, подошел к аппарату и взял трубку.

– Офицер Тресс. Записываю, подождите. – Артур свободной рукой вытащил из груды чистый лист бумаги, взял карандаш и с грозным видом наклонился к столешнице. – Готов. Мерт, Александр. Мун, Самуэль. Рихтер, Дэвид. Ага. Коннор, Влас… А, тогда вычеркиваю. Если он умер, зачем говоришь? Хорошо. Записал. Мирдол? Это что за зверь? Ладно. Спасибо.

Говард поднял на Артура взгляд, полный надежды на то, что у них появился повод выйти из кабинета.

– Короче, они сузили отправленный нами список. В целом по художникам все как всегда. Кто-то умер от передоза, кто-то спился, кто-то покончил с собой – вот эти пятеро, например, которых мы только что обсуждали. Ребята, да благословят все известные и неизвестные боги их души, решили отфильтровать не только тех, кто конкретно жил или переехал в Треверберг, но и тех, чей след затерялся. Список получился внушительный, они пришлют его по факсу, но отдельно выделили вот этих. Мун, Мерт, Рихтер – Дэвид, я так понимаю, это дядя Теодоры Рихтер, – и Мирдол, Александр. Последний был воспитанником тревербергского детского дома. Потом уехал в Прагу, когда стукнуло восемнадцать, а еще через пару лет осел в Вене. В Треверберге у него осталась сестра, Эдола Мирдол. Он приезжал к ней в приют. Интересно то, что шесть лет назад Мирдол исчез. Просто перестал существовать. Чуйка им да и мне тоже подсказала, что он сменил имя. Кстати, его сестра тоже исчезла. Годом позже.

– Вот это интересно, – одобрил Говард, поднимаясь. Он взял чашку, добрел до кофемашины, достал оттуда кувшин и вылил остатки кофе себе, с сожалением убедившись в том, что напитка не хватит и на пару глотков.

– Я поручу кое-кому перевернуть все возможные источники информации, чтобы узнать, кто такой Александр Мирдол. Сейчас ему тридцать восемь лет. Он окончил академию тринадцать лет назад. Не блистал. А Марк еще там? – внезапно оживился Артур. – Может, потолкует с профессором об ученике?

Говард покачал головой.

– Марк уже выехал домой. Но, я думаю, Штерн не откажется пообщаться по телефону.

Тресс нахмурился.

– Все эти ваши телефоны придумал сатана. Они никогда не заменят простого человеческого общения. К слову, описание Марком этого профессора меня заинтересовало. Там явно не все чисто. И картина в его кабинете – это лишь часть мозаики. Я бы с ним поговорил.

– Профессор псих, – устало возразил Говард, возвращаясь за стол. – Полный. Как и все художники. Удивительно, если бы Марк сказал о нем что-то хорошее.

– То есть ты считаешь, что Штерна на допрос нам никак не заполучить?

– Давай ограничимся телефонным звонком. Я сообщу Марку, чтобы он с ним связался. А ты делай что собирался.

Артур пробормотал что-то невразумительное, снова снял трубку и набрал какой-то номер. Следующие десять минут он передавал информацию по Александру Мирдолу, требуя любым способом найти этого человека, его имя, его профессию, его передвижения, любимые рестораны, связи, контакты, женщин, которых он трахает, и все, что поможет наложить его жизнь на дело Рафаэля. Говард слушал эту структурированную лишь отчасти болтовню, думая о том, насколько же они, черт возьми, странные ребята. Он взял личный телефон и набрал Карлина. Трубка ожила гудками, но Марк отвечать не спешил. Говард успел подумать о необъяснимых совпадениях, об ужасах этого дела, когда наконец услышал глухое «привет», сказанное тоном, после которого захотелось сбежать.

– Извини, – проговорил Говард. – Ты можешь позвонить Штерну и порасспрашивать его про Александра Мирдола?

– Это кто?

– Интуиция – и моя, и Тресса – подсказывает, что он и есть наш Рафаэль.

– Как-то слишком безосновательно звучит, – безразлично обронил Марк.

– Судя по всему, он сменил имя. Шесть лет назад. Это единственный из учеников Штерна, чей след исчез.

– Ладно, я понял. До связи. Завтра буду в управлении.

Карлин отключился, а Логан поймал себя на мысли, что ему не хватает наставника.

– Карлин не в настроении? – вмешался Тресс, который тоже успел закончить разговор и теперь сидел на краю своего стола, перебирая фотографии и документы.

Говард покачал головой, одним глотком допил кофе, поморщился, встал и потянулся.

– Я спал два часа. Нужно подремать хотя бы минут сорок. Или час. Или два. Сколько нужно времени твоим гениям, чтобы раскопать данные по Мирдолу?

– Это как повезет, – неопределенно ответил Тресс. – Но знаешь, что меня по-настоящему радует? Ты ошибся, предположив, что Штерн заставляет учеников убивать.

– Ошибся, – признался Говард. – Но я был прав в том, что Штерн с этим связан. Дико неудобно, что он так далеко от Треверберга. Вопросов с каждым днем все больше. Но мы уже близко.

– Надо отдать фото картины и фото с места преступления на экспертизу.

– Штерн не покидал Вену уже десять лет.

Тресс поджал губы.

– Тогда давай наложим новый фильтр на учеников. Кто у нас был отсеян с потока?

Говард повернулся к столу и выудил оттуда нужный файл.

– Удивительно, но таких немного. Тридцать пять человек за двадцать пять лет.

– Ну по человеку с потока, считай. Иногда по два. Один из них точно Мерт.

– Карлин не смог вытрясти из профессора ничего кроме «в нем не было таланта, я жестоко ошибся, и мне пришлось с ним расстаться».

Артур бросил бумаги на стол.

– К черту. Я спать. Потом трахаться. Потом пить. Потом спать. И завтра ждите меня на раньше десяти, так Грину и передай.

– Иди-иди, – улыбнулся Логан. – Я, пожалуй, тоже вздремну. Дома. Насчет остального не знаю.

– Не обижай свою подружку, тут быстро найдется утешитель.

«Треверберг Таймс»Вечерний выпуск 24 июня 2001 годаКриминальная колонка Ангелы СарсВозвращение Душителя из девяностых или роковое стечение обстоятельств?Привет, Тревербрег! Когда сегодня рано утром я приехала в любимую кофейню, чтобы выпить потрясающий латте со взбитыми сливками, я думала о том, как мало информации нам с вами, простым гражданам и налогоплательщикам, дает полиция по текущему делу Рафаэля. Я думала о том, что раньше контакт прессы с ответственными детективами был ближе, роднее. Мы запросто друг другу звонили, я запросто приезжала на место преступления и могла рассказать вам про то, как на самом деле продвигается следствие. Но сейчас все изменилось. Наши отношения подверглись жестоким ограничениям. Я могу назвать их холодным словом «протокол».
Я искала информацию по следственной группе, которая занимается Рафаэлем, чтобы выяснить у них, остановилось ли расследование, успокоился ли маньяк, или нам продолжать бояться за своих детей, и еще не знала, каким кошмаром для многих из нас обернется сегодняшний чудесный день. Праздничный день. Дорогие христиане, я поздравляю вас с днем Рождества Иоанна Крестителя. Это прекрасный, светлый, добрый праздник, который истинно верующие отмечают с особым трепетом. Но сегодня повторился страшный кошмар 1991 и 1994 годов. У вас сохранились выпуски «Треверберг Таймс» от этих дат? Перечитайте мою колонку. И вам станет по-настоящему страшно.
Один добрый и действительно социально ответственный полицейский, не будем называть его имени, чтобы не испортить мне работу, сбросил короткое сообщение с адресом. Здание девятнадцатого века пустовало много лет. Красный кирпич оплела лоза, школьники сбегали сюда между уроками. Мы все привыкли к тому, что здесь нет людей, и перестали обращать на него внимание. Здание расположено к северу от Детского дома имени Уильяма Тревера, в промышленном квартале, где раньше кипела жизнь. Вы все его знаете. Старая текстильная фабрика, которая закрылась в годы войны. Она всегда была настоящим приютом для отчаянных ребят, для сталкеров, исследователей, неформалов нашего города. Сегодня она стала последним пристанищем для семилетнего Уильяма Эдвордса.
С разрешения полиции (спасибо, майор Старсгард) я публикую это фото. Мальчика нашли повешенным на перекладине в бывшем ткацком цеху. Как и все места, которые в девяностых отметил своей страшной меткой Душитель, эта зала прекрасна в своей дикости. Стены – старинный, еще настоящий красный кирпич, лоза оплела их до несуществующего потолка, подобно самым дорогим и прекрасным шелковым обоям. Пола давно уже нет, вместо него газон. Огромные двери, через которые проходят люди. Эта зала почета, зала, в которой можно было бы приветствовать короля или даже президента. Посмотрите, люди, на этого мальчика. Он рано пошел в школу, успел закончить первый класс и встретил свою смерть по дороге домой.
Вы все знаете про дополнительные кружки и летние занятия для младших школьников. Уильям не вернулся с рисования. Посмотрите на этого мальчика, которого кто-то превратил в маленького ангелочка и навсегда оставил таким. Эти тонкие крылья на кожаных застежках, маленький нимб, аккуратно повязанный летний шарф. Его школьная форма, начищенные ботинки. Еще утром он радостно бежал в школу. Пообедал со всеми и отправился домой. И где-то по дороге его ждал убийца.
Так что же это, майор Найджел Старсгард, как не возвращение одного из самых жутких и жестоких маньяков-убийц Треверберга? Полиция упустила его в девяностые, смерти прекратились, и вы решили, что победили. Но мы вошли в новое тысячелетие. Мы столкнулись с Рафаэлем и находимся в самом сердце серии. И нас снова швыряет в прошлое? Что это, как не прямое указание на то, что каждое дело, даже самое безнадежное, стоит доводить до конца?
Я обещаю следить за расследованием и любыми способами добиться ответа полиции на все наши вопросы. И да поможет мне Бог.
Искренне ваша Ангела Сарс. Специально для «Треверберг Таймс»

8. Аксель Грин

24 июня 2001 года

Треверберг, Центральное управление полиции



– Да она охамела вконец, – прошипел Аксель, глядя Старсгарду в глаза.

Шеф хмурился.

– Охамела, – кивнул он без улыбки. – Но она всегда была такой. Я знаю Ангелу десять лет, ее никогда нельзя было назвать милой. Она первоклассный журналист и соблюдает договоренности. Я не видел ее заметок почти год и неприятно удивился, обнаружив это на передовой. И знаешь, в чем проблема, Грин? – Пронзительно-голубые глаза шефа остановились на лице детектива. – В двух вещах. Во-первых, она права. Почерк слишком похож на ту серию в девяностых. Во-вторых, она приметила то, до чего Дэниел Астер не додумался.

– Что же?

Мысль о том, что придется звонить ушедшему в ФБР детективу, радости не приносила. Астер перевелся в 1995-м и ни разу за шесть лет о себе не напомнил. Он явно не скучал по Тревербергу, радуясь тому, что может развернуться в большой полицейской стране. Грин помнил Дэниела не очень хорошо, они почти не общались. И совершенно не знал, как тот вел следствие. Сейчас, спустя шесть лет, казалось, что пропустили слишком многое, будто игнорировали очевидные улики, которые могли привести к убийце еще тогда. Но детектив Грин полностью отдавал себе отчет в том, что лет через пять кто-то посмотрит на дело Рафаэля и укажет на их ошибки. На те ошибки, которые ты не видишь из момента «сейчас», но которые безапелляционно бросаются в глаза спустя время.

– Перечитай заметку. – Старсгард протянул ему газету. – И сам мне скажи, что вы упустили.

– Я не участвовал в расследовании.

– Я жду ответа.

Аксель взял газету в руки и сосредоточился на чтении. Ребенок был повешен, но из него сваяли ангела. Убийца начал идти «по мотивам» ангельской серии, но в своей манере. Судя по всему, такое присуще творческим людям. Один вдохновил – и понеслось. Наверное, им достаточно одной фразы, а тут нарисовали целую картину, о которой мгновенно заговорил весь город. Это подражатель? Или это просто ответ и напоминание про то, что «я тоже здесь»? Душитель, как его прозвали в девяностые, с 1990-го по 1995-й задушил, повесил и украсил тринадцать детей. Их всех находили в красивых местах, обязательно с аккуратно разглаженной одеждой. Маньяк расчесывал им волосы, чистил ботинки и снимал с одежды весь возможный мусор. Дети выглядели идеально, если бы не висели в петле. Он носился с ними, как наседка, но убивал. Убивал и оставлял на обозрение всему городу. Все места, отмеченные в том деле, были заброшенными или редко посещаемыми, но в них постоянно залезали мальчишки. Дэниел предположил тогда, что маньяк предупреждает детей об осторожности. Надо перечитать дело. Ангела Сарс указала на католический праздник…

– Черт, – протянул Аксель. Старсгард удовлетворенно улыбнулся. – 24 июня – день рождества Иоанна Крестителя. Три убийства одной рукой в один день – это не совпадение. Может, Сарс права и выбор дат связан с католическими праздниками? Если бы это учли тогда, то резко сузили бы круг подозреваемых. Католическими праздниками пичкали в определенных семьях, наш город нельзя назвать слишком набожным. А еще… – Его взгляд потемнел. – А еще в детском доме, где я рос.

– Что говорит нам о?..

– О том, что маньяк мог работать там.

– Только работать?

– Он мог жить там раньше. Мы ничего о нем не знаем. Подожди, шеф. Ты хочешь отдать мне дело Душителя?

Шеф улыбнулся.

– Я хочу, чтобы ты подумал об этом.

– Мы не закончили с Рафаэлем. Будет неправильно…

– Ты не понял очевидного? – перебил Найджел с неодобрительной улыбкой.

– Они связаны. Ты сливаешь дела в одно.

– Иди работай.

* * *

Несколько часов спустя



Аксель читал принесенные из архива материалы по Душителю и не заметил, как в кабинет вошел растрепанный и осунувшийся после трех дней непрерывной работы Говард Логан. Детектив чувствовал, как мозг щекочет близкая разгадка, как она уже почти сложилась в изящный и все же ужасный узор, который он сможет прочитать, как текст на бумаге. Он не понимал, как в деле Рафаэля ему помогут события девяностых, но интуиция вопила как ненормальная.

– Что читаешь?

Аксель молча протянул стажеру газету с заметкой Ангелы Сарс. Говард сел в кресло, пробежал статью глазами, поднял взгляд на детектива, перечитал материал еще раз. Его и без того усталое и серое лицо побледнело, глубокие тени залегли под глазами. Говард отложил газету, пододвинул к себе пепельницу и закурил.

– Помнишь, среди подобранных по Рафаэлю трупов мы нашли одного интересного, где так же выпустили кровь и накинули петлю на шею. Тогда мы не придали этому значения, петля могла быть частью рисунка, хотя теперь мы знаем, что это не так.

Детектив Грин посмотрел на Говарда и выпрямился в кресле. Ему пришлось убрать бумаги в сторону и приложить немалое усилие, чтобы понять, что именно говорит ему стажер. Поразмышляв пару секунд, Аксель тоже взял сигарету.

– Я помню. Петлю набросили на шею тогда, когда ребенок был уже мертв.

– Вернее, ребенок умер от потери крови, а не от удушья. В городе орудуют два маньяка. Один душит, другой выкачивает кровь и постепенно приходит к рисованию. И вдруг у второго маньяка появляется петля, а у первого – ангелы.

– Они общаются друг с другом через убийства. Это нормальная практика.

– Я думаю, что они связаны, детектив, – тихо проговорил Говард. – Более того, я считаю, что это не случайные знакомые. Я не могу тебе объяснить на фактах, что имею в виду, но мне кажется, что, найдя Рафаэля, мы найдем Душителя. И наоборот. Мы обработали тонну информации и с минуты на минуту ждем от экспертов нового имени некоего Александра Мирдола. И его сестры Эдолы Мирдол.

Брови Акселя взлетели вверх.

– А зачем вы ищете Александра?

– Ты его знаешь?

– Он воспитывался в детском доме Треверберга. Вместе со мной, был старше на несколько лет, – будто нехотя проговорил Грин. – Потом уехал в Прагу. Его сестра осталась, но я с ней ни разу не виделся – с девочками мы особо не общались.

Говард потрясенно замер.

– Я не знал, что ты…

Аксель поднял ладонь. Улыбку вымучить не удалось, детектив ограничился простым жестом, будто говоря стажеру: все хорошо, я привык, не волнуйся. Он провел рукой по волосам, расчесывая пряди. Коснулся пальцем переносицы таким жестом, будто поправлял очки. Темно-синие глаза стали еще темнее, взгляд провалился куда-то в пустоту. На несколько долгих мгновений Аксель погрузился в неприятные воспоминания из детства.

Возвращение Душителя жестоко отбросило его в тот момент, когда он лишился матери. После самоубийства Дерека Сара замкнулась. У нее начался психоз, пришлось снова обратиться за помощью к Хоулу. В клинике она провела больше года, но так и не оправилась. Деньги, вырученные за продажу дома Дерека Смола, подошли к концу, Аксель тогда зарабатывал вдвое меньше, чем сейчас, и оплачивать дорогостоящее лечение не мог. Он отложил часть суммы на счет Сары, рассчитывая, что наймет сиделку и обеспечит ей сносное существование в стенах родной квартиры после ремонта. И первое время план работал.

До конца жизни он будет помнить, что она сказала, когда он вернулся с новостями о смерти Дерека.

«Это ты ушел в армию, а не он. Это ты бросил меня, а не он. Это ты должен был умереть, а не он. И не мой сын».

Он остался жив, хотя по всем законам Вселенной должен был погибнуть тысячу раз. А потом она начала кричать по ночам. Она говорила, что полиция ничего не делает, что так и не поймали Душителя, так и не отомстили за ее сына и мужа (тот факт, что Смол покончил с собой, картины не менял). Сара обвиняла Акселя в том, что он лично виноват в безнаказанности преступника. Она проклинала его работу и его самого. Вернувшийся из армии Грин не рассчитывал, что не просто потеряет семью, а еще и станет козлом отпущения для сумасшедшей женщины, которая в один момент лишилась случайно приобретенного счастья и смысла жизни. Свою трагедию он переживал молча. Какое-то время он посещал психотерапевта. Когда сон стабилизировался, а мысли о Саре перестали носить навязчивый характер, детектив Грин нырнул в работу. И с этого момента взошла его звезда. Ему везло в каждом деле, он ловил преступников и маньяков, предупреждая убийства. Белая полоса закончилась на деле Рафаэля. Сейчас Грин понял две вещи. Во-первых, Рафаэль и Душитель тесно связаны. Возможно, даже ближе, чем сейчас предполагает следствие. Во-вторых, Говард прав: найдя Рафаэля, они поставят точку во втором расследовании. Как – неизвестно. Но Аксель был уверен, что это так.

– Я так понимаю, то, что я знал Александра лично, нам не поможет. А почему вы его решили искать?

– Он один из учеников Штерна. И он единственный, кто пропал бесследно. Не погиб, не спился. Просто исчез. И он, и его сестра. Мы посчитали, что это подозрительно. Предположили, что он сменил имя и фамилию. Если он допустил хотя бы одну ошибку, наши ребята его найдут. Мы подключили отдел капитана Тейт. За щедрые сверхурочные они перевернут весь интернет, залезут в любые базы данных и найдут, как, когда и зачем Александр Мирдол исчез. И кто пришел ему на смену.

Аксель откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

– Может быть, Душитель – это как раз тот, ради кого Рафаэль рисует свои картины?

– Если Мирдол – это Рафаэль, то кто тогда Душитель?

– Это может быть его сестра.

Грин и Логан обернулись. Марк Карлин стоял у входа в кабинет. Он явно не спал и всю дорогу работал.

– Чтобы женщина вешала детей? – с сомнением проговорил Аксель. – Это странно.

– Странно, но возможно. Здесь нужна консультация отменного психиатра.

– Я бы Хоула не привлекал, – с сомнением отреагировал детектив на предложение Карлина. – Он не дал никакой информации по Мерту, хотя мог серьезно упростить нам жизнь. У меня нет к нему доверия.

Карлин скупо улыбнулся, прошел в комнату, аккуратно заперев за собой дверь. Оставил у стены небольшую дорожную сумку из плотной серой кожи и сел напротив Говарда. Логан смотрел на него во все глаза. Усталость будто испарилась, уступив место живому возбуждению.