– Ненавижу, – обреченно закрылся руками Аксель.
– Значит, два стажера, – резюмировал Боннар. – Позвоню в академию.
– Вы меня достали со своими стажерами! – вскипел Аксель. – Я не хочу тратить время, чтобы учить недоумков. У нас очередной маньяк, времени нет, с чего начать – непонятно. А вы хотите, чтобы я…
– Постой, – мягко прервал Карлин, – я их возьму на себя.
– Ладно, – мгновенно успокоился Грин.
– Сам-то академию закончил когда? – недовольно пробурчал Боннар. – Еще молоко на губах не обсохло, а уже «не хочу работать с молодняком». Грин, побойся бога…
– У меня самый высокий процент раскрываемости в Треверберге за последние сорок лет, капитан, – негромко, но твердо сказал Грин. – Только благодаря тому, что я работаю согласно собственной методике и не трачу время на ерунду. Как, например, этот разговор. Ты сказал, собираем группу. В девять летучка, поторопите Тресса. Стажеров ждем к одиннадцати.
6. Кейра
4 октября, 10.55 утра
Центральное управление полицией
Новый Треверберг
Кейра Коллинс стояла у кабинета детектива Акселя Грина, чьи блестящие и нестандартные расследования они проходили в академии на практических занятиях, нервно дергала заусенец, грозя расковырять палец до крови. И не решалась войти. Больше жизни ей хотелось увидеть знаменитого детектива за работой. И его команду. Поучаствовать в процессе. Она была готова даже носить им кофе, лишь бы получить право присутствовать на брифингах и планерках, но страх сковывал по рукам и ногам, не позволяя пошевелиться. Лучшая в группе, она показывала исключительные способности в части переговоров, допросов и составлении психологического портрета убийцы. Ну, по меньшей мере в рамках образовательной программы. Она была достойна особого шанса, и академия его предоставила. Старший курс, пора и в поле, одной производственной практикой сыт не будешь и способности там не разовьешь, а себя никак не проявишь. Она засиделась за партой и в зале, теперь хотела присмотреться к реальности. Кейра была достойна этого шанса и после разговора с директором академии полетела в управление, не успев переодеться.
Но как найти в себе силы, чтобы постучать в дверь, открыть ее и сделать этот невозможный первый шаг? Первый шаг в свое профессиональное будущее. Все-таки мечтать об этом и делать наяву – вещи настолько разные, что девушка мгновенно растеряла всю свою студенческую уверенность. А вдруг это не для нее? Вдруг она просто перечитала детективов и триллеров и решила, что хочет стать профайлером, а на самом деле ей надо вернуться на психологический и окончить магистратуру, которую она бросила прямо перед сдачей магистерской научной работы (на тему девиантного поведения серийных убийц, кстати)?
Нет. Она не простит себя, если просто не попробует. Кейра глянула на часы. 10.56. Ее предупредили, Грин ненавидит опоздания. Он может выгнать ее, так и не позволив раскрыться. И тогда что? Психологический? Последние главы магистерской и вечная практика в частном кабинете или в клинике?
Этого она может добиться всегда, у психоанализа нет возрастного порога, до которого можно войти в профессию. Чем ты взрослее, тем лучше.
Девушка нервно провела рукой по густым красно-медным волосам и подняла руку, чтобы постучать.
– Чего стоишь, не пускают? Его святейшество Грин передумал и стажерам тут не место?
Полузнакомый мужской голос заставил ее вздрогнуть и застыть. Кейра медленно повернула голову. Перед ней стоял молодой привлекательный мужчина чуть выше среднего роста с аккуратным, но простоватым на первый взгляд лицом и внимательными карими глазами, в которых она заметила характерное для криминалистов выражение. Смотрит на тебя как на улику и уже думает, в какой пакетик положить и какую цифру приклеить. Холод, предельная концентрация и мгла. Она развернулась к нему корпусом, не вполне контролируя собственное лицо, на котором, видимо, застыло удивление.
– Не узнала, что ли? – удивился молодой человек. Все-таки знакомый, они пересекались на общих занятиях в академии. Только он после второго курса ушел в криминалистику, а она – в психологию. – Я Тимми. Тим Дженкинс. Ну ты чего?
Милая внешность парня совершенно не сочеталась с выражением глаз, которое не изменилось, даже когда молодой криминалист улыбнулся Кейре, блеснув белоснежными и неожиданно ровными зубами. Он из богатой семьи? Дженкинс – фамилия знакомая. Или просто повезло?
– Идем? – подбодрил ее Тим. – Две минуты неловкого молчания – и ты в лучшей команде этого города, а может, и всей Европы.
– Входите оба, – донеслось из-за двери.
Стажеры переглянулись, синхронно сделали по глубокому вдоху и вошли. Без стука. Кейра внимательно осмотрела кабинет, скорее, по привычке выхватывая всех действующих лиц и определяя, кто где находится, какую позу занимает и как по отношению друг к другу стоит. У огромной белой стены, на которой уже появились первые фотографии (она потом посмотрит внимательно) с маркером в руках стоял высокий атлетического телосложения мужчина лет тридцати – тридцати пяти. По светлым, непозволительно для полицейского длинным (чуть ниже плеч) волосам и пронзительно-синим глазам она узнала детектива Акселя Грина. Напротив него в мягком кресле, забросив ногу на ногу, с пачкой документов в руках сидел мужчина, который и без того не давал ей спать по ночам, а теперь придется проводить с ним больше времени без барьеров в виде преподавательской трибуны и аудитории. Карие глаза, темные удлиненные (чуть ниже третьего позвонка) волосы, открытое, обманчиво доброе и одновременно строгое лицо. Марк Карлин улыбнулся им, откинувшись на кресле характерным, так знакомым ей жестом.
Кейра покраснела и направила внимание на третьего участника процесса. Невысокий невзрачный мужчина с такими же цепкими глазами, как у Тима. Только если Тим скорее пытался быть криминалистом и соответствовать ожиданиям от профессии, то этот мужчина отработал явно не один год. Он расправил плечи и приветливо протянул руку сначала Тиму, а потом и ей. Его рукопожатие оказалось крепким. И сухим.
– Проходите, – низким приятным голосом проговорил Карлин. Кейра разозлилась на себя и чудовищным усилием воли заставила посмотреть ему в глаза. Ее личные чувства к преподавателю – полный бред. Надо сосредоточиться на работе. На карьере. На мечте. А не вот это вот все.
– Детектив Грин, это лучшие студенты своих курсов. Кейра Коллинс, будущий профайлер. Тим Дженкинс – криминалист.
– Дженкинс? – удивился Аксель, посмотрев на стажера.
– Да, фирма его отца перестраивала часть управления в прошлом году.
В холодных глазах Грина скользнула эмоция, которую Кейра расшифровать не смогла. Смесь презрения и надменного удовлетворения. И еще что-то. Надежда? На что? На то, что Тим здесь не только из-за отцовского протектората? То есть он готов дать шанс. Значит, с ним можно договориться.
– Садитесь, – сказал детектив. Голос у него был почти таким же приятным, как у Карлина. Мягким (конечно же, обманчиво) и звучным. Только вот от ощущения, что от каждого произносимого им звука в кабинете становится на четверть градуса холоднее, избавиться Кейра не могла. – Доктор Карлин, они в вашем безраздельном пользовании. Если мне что-то будет нужно, я скажу сам. Стажеры, этот офицер, – он указал на криминалиста, – Артур Тресс. Он второй заместитель руководителя отдела криминалистической экспертизы. Нам несказанно повезло, что он вошел в рабочую группу, это редкость. Доктора Карлина вы знаете. Здесь он – профайлер. Я так понимаю, вы, мисс Коллинс, будете работать с ним. Что касается вас, мистер Дженкинс, Карлин ваш руководитель в рамках этого дела, но ваша задача – внимательно слушать офицера Тресса. Заодно и подучитесь. Я руковожу расследованием и имею право вето на любое распоряжение коллег. Обычно им не пользуюсь, надеюсь, и в этот раз не придется.
Грин прервался, чтобы стажеры наконец заняли свои места. Кейре было крайне некомфортно на перекрестье взглядов трех взрослых профессионалов-мужчин. Она опустилась на кресло поближе к Артуру, как самому нейтральному из присутствующих, подумала, что не хочет быть единственной женщиной в мужском коллективе, вспомнила, что она обречена на это, раз выбрала такую профессию, и подняла глаза на Грина, который почему-то смотрел на нее в упор.
Краем глаза она заметила, что Тим занял место рядом с ней, и в кабинете повисла тишина.
– Приказ о вашем назначении передадут ближе к концу дня, – сказал Карлин, отвлекая на себя внимание. – Соглашения о конфиденциальности подписываются в момент зачисления на курс. Детектив Грин, вы можете погружать ребят в суть нашего расследования.
Аксель оторвался от Кейры и перевел взгляд на Карлина, который встретил его с легкой улыбкой. Сколько раз она пыталась нарисовать эту улыбку. Не получалось.
– Хорошо.
Слова детектива Грина вырвали ее из задумчивости. Кейра вздрогнула и посмотрела на него. Детектив в свою очередь перевел взгляд на белую стену, мысленно формируя речь. Судя по всему, он не любил говорить, но право вести брифинг никому не передавал.
– Вчера в одиннадцать утра на горячую линию управления поступил звонок от гражданки Ритолины Рэксон, ведущего риелтора девелоперской компании «Мун Девелопмент». Она проводила показ особняка «Екатерининские мечты», расположенного в Старом Треверберге в районе усадеб, потенциальным покупателям: мужу и жене Арнольд. Особняк выставлен на продажу, право его реализовать получила вышеупомянутая компания, а мисс Рэксон выиграла этот проект в свое портфолио. Риелтор сообщила о двух трупах в фойе особняка. Дежурный приказал свидетелям выйти из особняка и дожидаться полиции и передал звонок в управление. Получив сообщение, я выехал на место, не дожидаясь криминалистов…
– Как всегда, – буркнул Тресс, вызвав у Карлина улыбку.
– …и прибыл к особняку через двадцать пять минут после звонка, – спокойно продолжил Грин, будто не заметив, что его перебили. – Я переговорил со свидетелями, принял меры предосторожности с точки зрения порчи улик и осмотрел особняк и тела. К счастью, первые снимки за ночь подготовили. У нас есть общий вид и несколько крупных планов. Коллеги их уже видели, а Тресс был на месте преступления. Артур, передай, пожалуйста, снимки стажерам.
Тим чуть не подпрыгнул, когда криминалист отдал тонкую пачку фотографий Кейре, а не ему. Он хотел вскочить и подойти к ней, но застыл, повинуясь решительному, но миролюбивому жесту криминалиста. А Коллинс взяла в руки фотографии и замерла. То, что она увидела, не укладывалось в голове.
– Если вы подумали, что это кадр из фильма, мисс Коллинс, то вы ошибаетесь, – проговорил Грин, будто прочитав ее мысли. Кейра подняла на него глаза. – Это реальное преступление и реальное место. Два трупа. Девушка лет двадцати. Сожжена. Оставлена на кострище на манер средневековой инквизиции. Мы ее называем «ведьма», надеюсь, она не обидится. – По кабинету разлетелись короткие смешки. Смеялись все, кроме оцепеневшей от ужаса Кейры. – Второй – «священник» – стоял напротив «ведьмы» на коленях. Запястья, глаза и, как позже выяснилось, пенис удалены острым предметом. Мягкие ткани – предположительно ножом с коротким, не более пяти сантиметров, тонким лезвием. Что касается запястий, разрез слишком гладкий, тут не обошлось без хирургической пилы, но точной информации у нас пока нет. Равно как и нет пятен и брызг крови в самом особняке.
– Нет, – подтвердил Тресс. – Мы облазили каждую пядь, изучили все с люминолом
[1], ничего не сияет. Кровь не разливалась. Либо ее удалили специализированным химическим составом, либо в особняк принесли уже мертвые тела.
– «Священник» сидит перед «ведьмой» в молитвенной позе, которая выражает сожаление, – продолжил Грин. Кейра отдала первые несколько снимков Тиму, перегнувшись через стол, и остановила взгляд на изображающем «священника». – Пока что личности обоих установить не удалось. Отсюда первое задание. Нам нужны данные по всем пропавшим за последний месяц, кто подходил бы под описание. С описанием тоже сложности – тела обезображены. У нас есть только вес, рост, телосложение и примерный возраст. Дженкинс, эта задача для вас. Также доктор Абигейл, наш судмедэксперт, сделала запрос в госпиталь имени Люси Тревер, чтобы те сравнили рентгеновские снимки зубов. У девушки была сложная реконструкция челюсти, пара зубов вставные. Если она делала операцию в Треверберге, мы ее найдем, но на это требуется время. Данные доктор Абигейл мне передаст, когда получит. Кроме этого, Коллинс, выясните, кто занимался уборкой усадьбы. Уход за садом, дом. Дорожки подметены. Тресс, тебя я попрошу поднять на уши химиков. Установите, что за веревки такие огнеупорные, что за брус, откуда он… ну и ты сам знаешь. Для стажеров: речь о брусе, к которому была привязана «ведьма», веревках, которыми она была привязана. Обычно криминалисты такие детали подмечают самостоятельно. Изредка я подчеркиваю на брифингах то, что считаю важным.
Тим и Кейра синхронно кивнули. Кейра передала коллеге оставшиеся фотографии и уперла взгляд в нервно сжатые руки. Какая невиданная жестокость. Хотелось бы верить, что эти двое не невинные жертвы. Что кто-то решил добиться справедливости. Что этот «священник» никакой не святой человек, а такой же урод, как…. Нет, не здесь.
Кейра быстро заморгала, чтобы не позволить слезам брызнуть из глаз, улыбнулась и огляделась. К счастью, за ней никто не следил. Кроме, кажется, Грина, с чьим взглядом она опять встретилась. Да что с ней не так? Детектив будто видел насквозь ту ее бездну, к которой она даже с психоаналитиком прикоснуться не решалась уже три года терапии. Тот страх, который цепко держал ее столько лет.
– Тресс, – позвал Грин, будто с трудом отрывая от нее взгляд. – Сколько твоим ребятам понадобится на отчет?
– День.
– Оптимистично. Доктор Карлин, задержитесь, пожалуйста. Остальные свободны. Тресс, покажешь ребятам их кабинет?
– А мы будем работать не с вами? – удивилась Кейра. И тут же прикусила язык.
– Со мной, – спокойно ответил Грин. – Но в соседнем кабинете. Жду вас на вечерней планерке с результатами по вашим задачам. Планерка в пять.
7. Аксель
4 октября
Центральное управление полицией
Новый Треверберг
Когда за стажерами и Трессом закрылась дверь, Аксель пристально посмотрел на Карлина, который, казалось, витал в облаках. По меньшей мере выглядел спокойным, довольным и подозрительно добродушным, хотя это обычно сосредоточенному и строгому профайлеру не было свойственно от слова «совсем».
– Это что это вообще такое было, Марк? – приглушенно спросил детектив.
Карлин вздрогнул, возвращаясь в реальность, и поднял на коллегу изумленный взгляд.
– Ты о чем? – невинно спросил он.
– Она влюблена в тебя по уши. И ты это прекрасно видишь и потакаешь ей.
– Что?
– Ой, не отнекивайся. Не надо знать ваших психологических штучек, чтобы видеть, как ты попал в ее персональную травму. Сильно и глубоко.
– Не понимаю, о чем ты.
Аксель приглушенно выругался, взял со стола бутылку с водой и сделал несколько глотков.
– Будем считать, что ты меня услышал. Надеюсь, это не станет проблемой для расследования?
– Проблемой? Слушай, Грин, влюбленность студенток в преподавателя – нормально. Чего ты так прицепился? Ничего же не было.
Аксель мысленно досчитал до пяти, прежде чем ответить. Он сел за стол, закрыл бутылку, провел руками по волосам, выпрямляя запутавшиеся пряди, посмотрел в окно, потом в потолок. И перевел взгляд на Карлина, который безуспешно пытался продемонстрировать злость или хотя бы раздражение, но у него ничего не получалось.
– Ничего не было еще, ты хотел сказать? – сложив руки на груди, спросил детектив. – Карлин, неужели ты из тех профессоров, которые спят со своими студентами?
Наконец на лице Марка отразилась живая эмоция. Он рассмеялся, но смех этот не был ширмой или оправданием. Чистый и веселый смех человека, которому действительно смешно.
– Во-первых, от этих профессоров меня отделает лет… тридцать? Я слишком молод для такой херни. А во-вторых, нет, Аксель, со своими студентками я не сплю.
– Но Кейра тебе нравится.
– Я женат, и моему сыну полгода.
– В какие времена это кого-то останавливало? – передернул плечами Аксель. – В том числе тебя.
Карлин посерьезнел, выпрямился и положил ладони на столешницу.
– Почему тебя это так взволновало? Проблемы с Лиз?
Грин поморщился, будто от удара. Думать о том, что их отношения с Элизабет свернули не туда, не хотелось. Это причиняло боль и отбирало силы. Ему нужно сосредоточиться на деле, а не на личных драмах участников следственной группы.
– Не хочу, чтобы вы перестали разговаривать. Пообещай мне – что бы ни случилось, вы доведете расследование до конца. «До конца» означает – до ареста или смерти преступника.
– Окей, – согласился Карлин. – Но все равно смешно, что ты так завелся из-за того, что стажерка не могла отвести от меня глаз. Удивился, что не от тебя? Ведь обычно так бывает?
Аксель улыбки не сдержал.
– Иди-иди, – проговорил он, разбирая многочисленные бумаги на столе. – У тебя много работы. Да и у меня тоже.
– Сходи к Джейн, – подмигнул ему Карлин. – Может, и настроение улучшится. И может, результаты экспертизы она тебе выдаст пораньше. По старой, так сказать, дружбе.
– Иди к черту, Марк.
Несколько часов спустя
Аксель коротко постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Доктор Джейн Абигейл сидела за своим столом, окруженная десятками папок. Она выглядела ослепительно, несмотря на круги под глазами и откровенно усталый вид. Детектив улыбнулся. Доктор Абигейл подняла глаза от документа, который читала, и вернула Грину улыбку.
– Если анализы не врут, она умерла от передозировки морфия. Садись, садись, чего застыл. Не ожидал от маньяка такой заботы?
– Не ожидал, – честно признался Грин после паузы. – Я теперь вообще ничего не понимаю. Он ее убил морфием, можно сказать, подарил самую милосердную из возможных смерть и… сжег? Сжег мертвое тело? Зачем?
– Психология по части Карлина, обсудите это с ним. Послушай дальше.
– Ты установила личность?
– Подожди, – снова улыбнулась Джейн, чуть заметно прикусив губу.
Синие глаза Грина остановились на ее лице. В кабинете повисла напряженная тишина. Но уже через мгновение доктор Абигейл взяла в руки очередной листок с заключением.
– Ее дружку так не повезло. Он умирал долго. Сначала ему отрезали запястья. Похоже на медицинскую пилу с электроприводом. Его зафиксировали, чтобы не дергался – или руку зафиксировали, сначала одну, потом другую. И просто отпилили запястья. Быстро и чисто. А дальше их прижгли. Закупорили все сосуды и капилляры, чтобы раньше времени не умер, но боль была адская. Помнишь уколы в грудной клетке и шее?
Аксель сдержанно кивнул.
– Я подозреваю, – продолжила Джейн, по привычке переводя речь с медицинского на человеческий, – что укол в шее – это след от снотворного. Его вырубили, чтобы куда-то отвезти. А вот с дыркой в груди намного интереснее. Когда я его вскрыла, вся грудная клетка была заполнена кровью, а легкие спались.
– Что это значит?
– Я могу ошибаться, но, похоже, убийца, прежде чем прижечь руки, куда-то слил кровь. А потом шприцом закачал ее обратно в грудную клетку. Ну или кровь он взял из другого места.
Грина передернуло. Заметив это, Джейн рассмеялась.
– Картинка не из приятных, особенно мужчине, – кивнула она. – Но все возможно. А может и оттуда, и оттуда. Я подозреваю, что убийца вставил иглу, держал ее, а шприц от нее отделял. То ли лень дырки делать, то ли не хотел оставлять подсказки, не знаю. Занимательно, что рану в паху прижигать он не стал. Видимо, чистота запястий нужна была для полноты картины. Лицо после того, как вырезал глаза, протер, думаю, спиртом, потому что естественного сала на коже было совсем немного.
– Иначе говоря, девочку он убил и обжег не с целью садизма, а над мужчиной поиздевался.
– Именно так.
– Наказывал, – прошептал Грин.
– Не знаю, – покачала головой доктор Абигейл. – Ну и на сладенькое. Я знаю, как зовут твою обожженную диву. Лоран Лоурден, 19 лет. Вот номер ее идентификационной карточки и страховки. Тут указано, что она балерина.
Аксель медленно перевел взгляд с картины, которую рассматривал, на судмедэксперта. Доктор Абигейл смотрела на него со знакомой усмешкой, полной интриги и кокетства, которая когда-то давно затащила его в бездну служебного романа. Ему там совершенно не понравилось. Особенно тогда. У него не было опыта в подобном, а взаимоотношения с приемной матерью покатились по наклонной, он стал для нее чужим. Возможно, Джейн просто спасла его. А может, воспользовалась. К чему теперь гадать. Прошло пять лет, и он живет с другой. Она вроде тоже была замужем. Взгляд детектива против воли метнулся к рукам. Кольца нет.
– Знал, что оставишь сладенькое на потом, – сказал Аксель.
– Всегда, – улыбнулась Джейн, протягивая толстенькую папку. – Здесь все, что я смогла сделать за ночь и текущий день. А теперь извини. Мне надо поспать хотя бы несколько часов.
Грин принял у нее документы.
– Спасибо, – проговорил он, встал и вышел из кабинета, не оглядываясь.
Чтобы личное перестало портить рабочее, им пришлось избегать друг друга два года. Они лишь недавно снова начали нормально разговаривать. Без подколок и взаимных обвинений. Просто работать. И на контрасте этот диалог оставил в его душе приятное щекочущее чувство узнавания. Отогнав лишние мысли прочь, Грин стремительным шагом направился в свой кабинет, чтобы изучить документы. Но у двери его перехватил взъерошенный стажер. Тим.
– У меня есть список пропавших. Я их отфильтровал. Там больше…
– Зайди, – прервал детектив. Когда Дженкинс вошел, Грин закрыл кабинет, неторопливо прошел на свое место, положил документы на стол и посмотрел на него. – Какие бы новости ты ни нес, не надо говорить об этом в коридоре. На деле гриф «совершенно секретно», и информация общественности выдается дозированно и строго через меня. Это значит, что она закрыта даже для сотрудников управления. Для всех, кроме членов команды.
– Да, сэр.
– А теперь скажи, есть ли в списке пропавших девятнадцатилетняя Лоран Лоурден?
Тим побледнел. Его взгляд мгновенно растерял всю свою колкость. Он медленно сел напротив Грина и подал ему листок с десятью именами.
– Я начал с девушек. По статистике об их пропаже сообщают чаще. И выше была вероятность найти именно нашу клиентку. Откуда вы узнали про Лоурден?
Грин вытащил из своей папки выписку из медицинской карты. Взглянув на нее, Дженкинс улыбнулся.
– Быстро у вас тут все, – сказал он. – Несколько часов, и готово.
– В госпитале нас знают и не любят, если я прихожу с разборками.
– У меня есть контакты матери Лоран. Миссис Изольда Преттингс.
– У тебя есть машина?
– Э-э-э-э. Сегодня я без нее.
– Тогда поеду один. Напиши адрес. – Грин подал ему маленький блокнот. – Дождись остальных и займись поисками мужчины. Он должен быть как-то связан с мисс Лоурден. Надеюсь.
– Да, сэр, – возвращая Грину блокнот, сказал стажер. – Позвольте спросить, а при чем тут моя машина?
– Я перемещаюсь по городу на мотоцикле и пассажиров не вожу.
Аксель бегло взглянул на адрес, мысленно простроил маршрут, проверил документы, телефон, убедился, что все распихано по карманам и в пути не повредит, после чего вышел из кабинета, бросив Тиму ключ.
– Закроешь дверь, ключ сдашь Лив Люнне на посту охраны. И только ей.
– Будет сделано.
Тридцать минут спустя
Аксель Грин не мог ответить самому себе на вопрос, какого черта он поехал к матери жертвы, а не позвонил ей. Возможно, захотелось движения, чтобы не позволить мыслям заполонить голову и снизить его эффективность. А может, чувствовал, что должен снять эмоции. Увидеть реакцию женщины на страшные новости. Подойти ближе к тому, кто мог желать Лоран зла… или добра. Кто убил ее самым милосердным из известных науке способом. А потом обжег.
Голова начинала побаливать от напряжения, но Грин лишь сильнее вцепился в руль мотоцикла, пуская его узкую красную морду по междурядью. Движение в Треверберге нельзя было назвать простым. Все торопились, создавая пробки. Но мотоциклистов уважали и старались относиться к ним с осторожностью. Этому, конечно, способствовали и многочисленные напоминания, которыми покрывались все крупные транспортные артерии города: «Перестраиваясь, посмотри в зеркало заднего вида и сохрани жизнь», или «Мотоциклисты имеют право ехать по междурядью. Указ мэра от 10.04.1994. Помни об этом», или «Не пропустил мотоциклиста – оборвал жизнь. Оно того стоит?» Кто бы ни придумал это, лично Грин был рад любой социальной рекламе, которая облегчала ему жизнь.
Он остановился и возмущенно «поморгал» дальним светом стоящему впереди «Мерседесу». Тот спешно отрулил вправо, открывая окошко для маневра. Грин бросил короткий взгляд. Девушка, блондинка, болтает по телефону. Классика.
К дому миссис Лоурден он подъехал к моменту, когда сумерки опускались на город. Осенью в Треверберге темнело рано. Отсюда добираться до их с Лиз квартиры даже на мотоцикле минут сорок. Может, он поехал сюда именно поэтому? Чтобы оказаться дома попозже?
Странно, ведь последнее их утро прошло прекрасно. Наверное, он просто устал и увлечен расследованием, предчувствует погружение в чужие тайны и эмоционально отдаляется от собственной семьи, чтобы ничего не болело и не триггерило.
Аксель остановился у невзрачного двухэтажного дома с тремя подъездами. Дом был чистым, недавно отремонтированным, но напрочь лишенным какой-либо индивидуальности. Он поставил мотоцикл, подумав, не стал оставлять на нем шлем, вместо этого вытащил из кофра подходящую сумку, сложил все туда и вошел в открытый подъезд. Поднялся на второй этаж и позвонил в дверь квартиры с потертым номером 22. В квартире послышалось шевеление.
– Кто?
Испуганный женский голос дрожал.
– Полиция Треверберга, детектив Аксель Грин. Я пришел поговорить о вашей дочери. Миссис Изольда Преттингс?
Дверная цепочка заскрежетала. Дверь тихонько приоткрылась. Грин увидел невысокую бледную и худую женщину лет сорока.
– Настоящий детектив? – пискнула она, глядя на него во все глаза.
Он показал удостоверение. Женщина распахнула дверь и пропустила его в квартиру, на удивление чистую и уютную. Пахло свежей выпечкой и молоком. Аксель, внутренне приготовившийся к притону, почувствовал, как расслабляется.
Миссис Преттингс закрыла дверь и поспешила на кухню, одновременно показывая детективу дорогу. Аккуратная небольшая квартира. Две комнаты, кухня, просторная прихожая. Легкий бытовой беспорядок, ничего криминального. На кухне женщина быстро убрала со стола скалку с доской для раскатки текста, вытерла остатки муки и поставила чайник на плиту.
– Вы что-то узнали о Лоре?
– Я пришел с вами поговорить о ней, – уклончиво сообщил Аксель, отслеживая реакцию женщины. Она явно не подозревала, что дочь мертва. Или хорошо играла.
8. Изольда
04 октября 1999 года, вечер
Спальные районы
Новый Треверберг
Изольда смотрела на вызывающе-красивого полицейского и пыталась спрятаться от его демонически-синих глаз, взявшись за приготовление чая. «Изи, ты должна быть гостеприимной, если в твой дом пришел мужчина, ты должна сделать ему лучший чай и подать лучшую выпечку, на которую способна, используй семейные рецепты, усидчивость и свое сердце», – все детство и юность наставляла ее мать. Она старалась как могла, пыталась передать семейные традиции дочери, но Лоран получилась другой. Хрупкой и тонкой, самовлюбленной и нежной. Изольде не удалось приучить ее к домашнему труду. Но, впервые увидев дочь на сцене театра оперы и балета, миссис Преттингс плакала. Так плакала, как никогда в жизни. Даже тогда, когда кто-то из бывших мужей или любовников оскорблял ее или бил. Это были другие слезы. Когда Лоран танцевала, пела материнская душа. И было плевать, что она совершенно, ни капельки не умеет готовить. Изи простила ей все. Только за танец.
И вот этот красивый мужчина пришел в ее дом, ждет ее чай – для чего? Что он хочет сказать? Где Лоран? Где ее принцесса-лебедь?
– Расскажите мне о дочери, – попросил детектив, кивком благодаря за чай и решительно отказываясь от свежих ватрушек. Отказ резанул по сердцу, но Изольда сдержалась.
– Вы что-то о ней знаете? Если знаете, говорите сейчас. Где она? Я могу ее увидеть?
На мгновение синие глаза офицера сковала корка льда. На нее даже пахнуло холодом, как от лесного озера. Женщина медленно опустилась напротив него и обхватила чашку с чаем двумя руками, лишь бы за что-то держаться.
– Мне очень жаль, мисс Преттингс. Ваша дочь мертва. Моя задача – выяснить, кто и почему это сделал с ней. Полиции очень нужна ваша помощь.
Что он сказал?
– Вы ошибаетесь. Лоран сбежала из дома. Это уже не в первый раз. В первый раз она сбежала в двенадцать. Потом в четырнадцать. Потом в пятнадцать и шестнадцать. И вот теперь.
– Почему ваша дочь сбегала из дома? – спросил детектив, доставая из нагрудного кармана маленький блокнотик и карандаш.
Изольда следила за его руками с тонкими музыкальными пальцами и думала, что всегда мечтала о таком мужчине. Ей как-то не везло с ними.
– Сбегала? Кто знает, что в голове у подростка… она росла бунтаркой. Совершенно не ценит семейные традиции. Ее занимает только балет. Но теперь я понимаю, почему. Сходите на ее выступление. Она учится в балетной школе при театре оперы и балета, это в центральной части Треверберга. Скоро она станет Царевной-Лебедью.
– Кто-нибудь мог желать ей зла? Из труппы? Дома?
– Детектив, я не знаю, кого вы там нашли, но это не моя дочь, – отрезала Изольда, вскакивая с места. Ей нестерпимо хотелось спрятаться от пронзительных синих глаз мужчины, не видеть совершенство его лица, небрежно собранные в пучок волосы и губы, сейчас строго сжатые.
– Скажите, вашей дочери делали операцию на челюсти? Вставляли выбитые зубы?
Изольда застыла, будто тело разом лишилось способности двигаться.
Нет.
Этого никто не должен знать, никто не должен вспоминать. Самые мрачные страницы их семейной истории, самые мрачные события, о которых они никогда не разговаривали. Про то, как однажды Изольда пришла домой с работы. Тогдашнего мужа нет. И его вещей тоже. А дочь в больнице, не может говорить и плачет, плачет, плачет…
– Четыре года назад, – чуть слышно прошептала женщина.
– Я не взял с собой рентгеновский снимок, но готов показать вам его, если вы согласитесь поехать со мной в участок. Мне очень жаль, но мы нашли действительно вашу дочь. Ошибки быть не может. Зубы не лгут.
Изольда медленно опустилась прямо на пол. Слез не было, но она задыхалась. Грудь сдавило, сердце то останавливалось, то начинало биться как сумасшедшее. Дурацкая аритмия, как она от нее устала. Еще темные волосы упали ей на лицо, выбившись из прически. Она тихонько застонала, прижимая к груди полотенце подобно младенцу. Она не видела, как Грин встал, и чуть не завопила, когда сильные мужские руки взяли ее за плечи и помогли сесть на маленький кухонный диванчик тут же.
Послышался звук воды. Ей в руки всунули стакан.
– Выпейте.
Его голос звучал где-то над ухом. Изольда покрутила головой, отказываясь, но мужчина повторил свой приказ. Жестко. Холодно. Она повиновалась инстинктивно. Как делала это всегда. Осушила стакан и посмотрела на него в ожидании новых приказов. Или удара. В темно-синих глазах застыло странное выражение. Смесь сочувствия и узнавания.
– Сочувствую вам, – мягче проговорил детектив, поймав ее взгляд. Он отстранился, и она благодарно вздохнула. – Но мне нужна ваша помощь.
– Я хочу увидеть ее.
– Нет. – Он покачал головой. Светлые волосы упали на утонченное лицо, скрыв взгляд. – Вы не хотите этого, поверьте. Сначала мы поговорим. Вы ответите на мои вопросы, а я на ваши. И только после того, как вы все узнаете, решите сами, хотите ли вы ее увидеть.
Изольда встала, чуть пошатываясь. Вышла в соседнюю комнату и вернулась, прижимая к груди фотографию. Дочь не любила позировать. Ее с трудом уговорили замереть перед фотоаппаратом в день зачисления в балетную академию. Два года назад. С фото смотрела утонченная синеглазая блондинка с легким румянцем, который не могло испортить даже скверное качество фотографии, прохладным взглядом и чувственными губами с вечной горькой усмешкой. Изольда протянула портрет Грину.
– Вот моя девочка, детектив. Спрашивайте.
Тот внимательно рассмотрел портрет, аккуратно поставил его на стол и заглянул женщине в глаза.
– Расскажите о ней. Как она росла? Чем увлекалась?
– Она… только танцами. Росла как все подростки. Мы не то чтобы ладили. Но я ее любила. И сцена ее любила. Как она танцевала…
– Кто-то из труппы мог желать ей зла?
– Конечно! – смахнув с ресниц слезы, через силу улыбнулась Изольда. – Это же театр. Там все друг другу желают зла, иначе невозможно. Пробивайся, или примой не станешь никогда.
Грин сделал короткую пометку в блокноте.
– Кто-то еще? Кто ее очень сильно любил? Или не любил? Может быть, отец… или молодой человек?
Изольда задумалась. Ее лицо снова исказила страдальческая усмешка, но женщина взяла себя в руки.
– Отец ее не знал. В смысле, вообще не знает о ее существовании. Я была молода, только исполнилось восемнадцать. Легкомысленна. Мы переспали в клубе. Больше не встречались.
– Отчимы?
– Да. Трое. С первым и вторым она не ладила, бойкотировала их присутствие. А с Джимом вполне подружилась.
– Джим – это Джим Преттингс?
– Да. Мой муж. Уже бывший. Мы развелись в прошлом году. Хороший человек. Но женился на молодухе. Я в свои почти сорок для него слишком стара.
– А первые два?
– Майкл ушел, когда Лоре исполнилось семь. С Джейсоном мы познакомились через пару лет. А расстались четыре года назад.
Синие глаза Акселя впились в лицо женщины. Она чувствовала себя как на полиграфе.
– Это он выбил ей зубы?..
– Это была случайность! – вспылила Изольда. – Они не любили друг друга, да. Он пришел домой, а у Лоры первый подростковый бунт. Она напилась! Упала. Это все случайно получилось…
– И она выбила себе три зуба и сломала челюсть, ударившись об косяк? Как его зовут? Полное имя, адрес, контакты.
Изольда закусила губу, слезы снова подступили. Но на этот раз слезы ярости. Ее даже не тронули металлические нотки в голосе детектива.
– Я не знаю адреса или телефона. Мы не разговаривали и не виделись четыре года! Звали его Джейсон Вонг. Ему было… на три года старше меня. Ему сейчас сорок два. Тогда он работал в музыкальной школе учителем по сольфеджио. Сейчас не знаю, где он. И знать не хочу. Да… – Взгляд женщины затянулся мечтательной поволокой. – Лора посещала открытые хореографические классы. Там мы с ним и познакомились.
Изольда налила чай и надолго замолчала. Сделала несколько глотков. Она говорила с этим совершенно незнакомым мужчиной, чувствовала смутную угрозу, шедшую от него. Но не ту, к которой привыкла. Опасным его делали погоны, а не характер. Хотя… Она внимательнее вгляделась в лицо. Он мог быть жесток. И, наверное, был жестоким. Но вряд ли в быту. Непримиримый борец за справедливость. Полицейский. Аксель Грин. Да, она видела его по телевизору. В прошлом году он раскрыл страшное дело, в котором серийный убийца – как это банально – охотился за проститутками, но потом перекинулся на официанток. Подробностей Изольда не помнила, хотя во время его поисков на улицу без особой надобности старалась не выходить. Но он «охотился» в другом районе города. И для ее семьи все обошлось.
Но не в этот раз.
– Раньше он жил на Музыкальной улице. Там начали строить многоэтажные дома. И один из них отдали для распределения меж заслуженными деятелями искусства и педагогами. Но я не знаю, остался ли он там сейчас.
Аксель протянул ей блокнот с открытым чистым листом.
– Напишите тот адрес, который помните.
Дрожащей рукой она вывела: «Музыкальная улица, дом 54, квартира 113». Детектив проверил написанное и благосклонно улыбнулся. От этой улыбки стало теплее. Изольда протянула руку и взяла с блюда уже подостывшую ватрушку. Механически жуя, она посмотрела на злого вестника в ожидании новых вопросов.
– Он не мог убить Лоран, – прошептала Изольда. – Не такой он человек. Он…
– Что? Хороший?
Она замолчала и опустила глаза. Вопрос Грина хлестнул обиднее пощечины.
– Что еще вы хотите узнать?
– Лоран жила здесь в последнее время?
– Да…
– Можно взглянуть на ее комнату? И еще вопрос – когда она пропала?
Изольда подняла голову и посмотрела ему в глаза со всей собранностью и серьезностью, на которую только была способна в этот момент. Детектив Грин спокойно выдержал ее взгляд, но, кажется, его лицо смягчилось. По меньшей мере, исчезла жесткая складка у губ.
– Семнадцать дней назад, детектив. Сначала я думала, что она просто загуляла. Потом начала звонить подругам. А потом обратилась в полицию.
Он перевернул блокнот на чистую страницу, протянул ей.
– Пока я осматриваю комнату Лоран, пожалуйста, выпишите все контакты ее подруг.
Изольда кивнула, жестом показала детективу на нужную дверь, проследила за тем, как он сначала открывает ее, а потом исчезает в розовом пространстве, обустроенном с нежностью и любовью. Неужели Лоран больше никогда не переступит порог этого дома? Никогда не будет стоять в дверях, подняв ногу в идеальный шпагат и выгнув стопу? Никогда не посмеется из-за того, что дома столько выпечки, а они назло соседям и знакомым худышки. Никогда не прибежит в слезах после сложной репетиции. И никогда – совсем никогда – не обнимет ее и не скажет, что она уже взрослая и теперь все будет хорошо.
Женщина вытащила из кармана джинсов маленький телефон, прощальный подарок последнего бывшего мужа, который до сих пор оплачивал для нее услуги связи, и поискала нужные контакты.
Как будто у Лоран были подруги. У балерин не может быть подруг. Они дивы.
9. Альберт. 1978
Декабрь 1978
Новый Треверберг
Альберт учил месяцы. Его любимым был декабрь. Потому что Рождество. Мама и Лили наряжали красивую, очень маленькую и аккуратную елку. Но она все равно была с него ростом, он стоял рядом с ней, даже прыгал. Сестра ругалась, чтобы не мешал, мама улыбалась. Каждый год они наряжали елку. Он подавал старые игрушки, делал новые из бумаги. Он очень хорошо умел делать игрушки оригами. Птички, самолетики. Сестра его хвалила, мама улыбалась. И все было хорошо. В прошлом году они даже смогли испечь торт. Это был самый вкусный торт. Альберт не любил морковку, но мама сделала торт из нее, и он был таким волшебным, как Рождество!
И в этом году ждать праздник маленький мальчик начал еще с начала месяца, когда выпал первый снег. Он просил маму достать елку или принести из парка еловых веток, мама ругалась. Рано. Он так ждал, был так измучен этим ожиданием, что чуть не пропустил тот день, когда наступило Рождество. Мама и Лили пришли с работы на несколько часов раньше обычного и сказали, что сегодня праздник. Лили принесла большой красивый календарь на следующий год. На календаре была фотография украшенной козы. Рога серебряные, глаза красивые, как у мамы. И прямо под козой написано большими цифрами: «1979». Альберт знал, что так называется год, который начнется после Рождества, через несколько дней. Но таких цифр он еще не знал. Он научился считать до пятисот.
До нового года надо научиться до тысячи! А там все будет легче легкого. Десять тысяч. Пятьдесят тысяч. Сто тысяч! Он никак не мог запомнить название. Пятьсот… что дальше? После пятерки идет шесть. А тут… Шестьсот? Шестьсотник? Шесть чего? Он должен научиться. Мама говорила, он слишком медленно учится, потому что у него нет папы, папа не любил считать, вот и сын не считает, однако мама любила математику, и если у сына не получается, значит он недостаточно сильно любит маму. Жгучая обида заставляла его снова и снова зубрить цифры. Проговаривать их часами. Ну не запоминал он эту шестерку, которая обозначала шесть сотен. Он ее так и называл – «шесть сотен». И что с того? Зато научился умножать.
Лили показала ему таблицу с цифрами, сказала, что это таблица умножения. Он посмотрел на нее – и как-то сразу понял, почувствовал. Выучил за два дня. А шестисотник выпадал из памяти. Последовательный счет не получался. Мальчик огорчался, но был уверен, что справится с этим. Слишком уж обидно и больно было видеть осуждение в красивых маминых глазах. И страшно слышать «это все потому, что у тебя отца нет». Ведь это он виноват, что отца нет?
Лили водрузила на верхнюю ветку елочки светящуюся звезду. А мама с загадочной улыбкой достала откуда-то большую, размером с ладошку, коробочку и протянула ему.
– Открой, – говорит. И глаза так скашивает, улыбается по-особенному. Она вообще как-то по-особенному в последнее время улыбается. И все реже говорит об отце.
Альберт посмотрел на нее внимательно. Так внимательно, как только мог.
Мальчик протянул ручонку, взял коробочку и аккуратно ее открыл. И даже вскрикнул от радости: в коробочке лежал самый настоящей корабль. Пиратский! С маленькими пушками и фигурками пиратов. И веревочкой, чтобы повесить на елку.
– Капитан Андрэ передает привет. Повесишь?
Альберт медленно избавил игрушку от упаковочной бумаги и коробки, бросил их на пол, тут же похолодел от ужаса и предчувствия наказания, поспешно поднял и аккуратно положил на стол. Мама, кажется, не заметила. Игрушка смотрелась удивительно, волшебно. Он будто снова оказался в парке. Нет! Это парк вместе с кораблем и пиратом пришел к нему! По-настоящему прям. Как в сказках. Целый мир в маленьком, сияющем новой краской кораблике.
Ему вдруг нестерпимо захотелось его разбить. Вот так вот со всей силы швырнуть в стену и увидеть, как он рассыпается на тысячи осколков. Мальчик присмотрелся внимательнее. Нет, это не стекло, не хрупкий материал. Тут было и дерево, и пластмасса (так она, кажется, называется?). Зато сделан на совесть. Так аккуратно, столько деталек.
Альберт поставил игрушку на вытянутую ладошку. Выпрямился, расставил ноги, изображая морскую качку.
– Осторожнее, – сказала Лили. – Уронишь – будешь реветь.
– Я капитан! – возвестил мальчик. – Все на абордаж! – Он дернул рукой, и корабль покачнулся, но не упал. Мальчик рассмеялся. – Мы захватим самую большую добычу. И станем самыми грозными пиратами!
– Вешай уже! – В мамином голосе прозвучали металлические нотки, но мальчишка был увлечен новой игрушкой и не почувствовал угрозы.
Он взмахнул свободной рукой, будто сжимал в ней шпагу.
– На аборда-а-а-аж! – заорал Альберт, подпрыгнув на месте.
И через мгновение получил затрещину от матери. Она отобрала корабль и повесила его на елку. Слезы обиды и стыда застелили глаза. Мальчишка упал на пол и принялся бить руками и ногами по нему. На него не обращали внимания. Мама ушла на кухню, а Лили, закатив глаза, плюхнулась в кресло. Тогда он сел, снял игрушку с елки и со всей силы бросил ее в стену.
Корабль остался цел. А вот фигурка капитана на носу отлетела и закатилась под диван.
– Это мой корабль! Я капитан! – прокричал мальчик сквозь слезы. – Корабль попал в бурю и разбился!
– Ма-а-а-м, – позвала Лили ленивым голосом. – Он опять все испортил.
Пару часов спустя
Темнота.
Сначала он ее боялся. Когда впервые его заперли в чулане, он орал и плакал. Мама взяла ремень, отлупила его и сказала, что если он произнесет хотя бы слово, она не выпустит его до утра. Он должен быть мужчиной. Он молчал. Стоял прямо перед дверью, боясь пошевелиться (а вдруг коробки свалятся ему на голову?!), следил за тонкой полоской света, надеялся, что тот не пропадет. А он пропадал. То пропадал, то появлялся. На закуток коридора, где располагался чулан, не выходило ни одно окно. И его единственный призрачный источник света зависел от того, открыта или закрыта дверь в гостиную и открыты ли окна там. Мама все больше любила мглу и мрак. А вот Лили наслаждалась ярким солнцем и красками. Когда Лили была дома, его заточение в чулане проходило почти нормально. А если ее не было, Альберту приходилось оставаться наедине со своими мыслями, с темнотой и чудовищами, которые жили в ней. Первые разы он искренне считал, что его сожрут. Но потом что-то изменилось.
Темноты он бояться перестал. Ему казалось, что в ней обитают живые существа. И они его проверяли поначалу, но потом он прошел проверку. И они его приняли за своего. Как это называется? Посвящение! Посвящение в рыцари, в пираты. Он настоящий мужчина, он не боится темноты. Мама должна гордиться – он уже взрослый.
Но мама продолжала запирать его в чулане каждый раз, когда он был неправильным сыном. Даже после того, как он совсем вырос, ему исполнилось шесть. Он на нее не обижался, нет. Ведь это он себя неправильно вел.
Он сломал кораблик капитана Андрэ. Зачем он это сделал? Альберт и сам не понял. Ему вдруг захотелось уничтожить эту прекрасную, но такую далёкую, вырванную из чужого мира, из сладких воспоминаний игрушку.
Зайдя на оклик Лили в комнату, мама посмотрела на сына. На игрушку. На Лили. Альберт стоял, все так же широко расставив ноги. И улыбался. Он не знал, почему улыбался. Он будто бросал ей вызов. Вот что ты сейчас сделаешь, ма? Ты сама говоришь, я взрослый. А взрослые постоянно ломают хорошие вещи! Вот буквально пару дней назад я видел, как взрослый дядька на своей машине врезался в столб. Я видел это своими глазами из окна! И никто его не наказал! Машина сломалась, совершенно точно сломалась. Ее нос вмялся. А мужчина просто вышел из нее, посмотрел, покачал головой и пошел куда-то пешком!
Не прочитав в глазах сына все то, что он хотел сообщить, мама отвела его в чулан молча и как-то устало. Он так надеялся, что она скажет хоть что-нибудь, но она молчала. А он не мог разглядеть ее лица. И теперь сидел один в полумраке, прислушиваясь к приглушенным голосам. Лили с мамой что-то обсуждали в комнате с елкой. Они не особо шептались, но до него доносились только обрывки.
– …ребенок, – говорила мама. – …испортил…расстроится.
– Он правда придет? – громче сказала Лили.
– Да… готов показаться. Не знаю, как… примет его.
– Да будет счастлив! – громко заявила Лили. – Он долго этого ждал. И он ему понравился.
– А тебе?
– А мне главное, чтобы ты была счастлива. На тебя больно смотреть.
Что ответила мама, Альберт не услышал.
Он сидел здесь уже долго. Устал. Хотел в туалет и есть. Но надо было терпеть и молчать. Если открыть рот, будет хуже. Он не хотел расстраивать маму и сестру. Рождество же. Праздник. Самый радостный и светлый в году. Сейчас его выпустят, и начнется радость. Только пусть выпустят поскорее, а то он не найдет в себе никакой радости. Альберт сжал руки в кулаки посильнее, чтобы ноготки впились в ладони, чтобы почувствовать боль. Улыбнулся. Запустил пальцы в волосы и взбил лохматую шевелюру, не вполне отдавая себе отчет, зачем это делает. Сел прямо на пол. Раньше он этого не делал, старался стоять или искал подходящую коробку, чтобы разместиться на ней. Устал.
Пронзительная трель звонка заставила его подскочить на месте. Через несколько секунд и чулан открылся. На пороге стояла Лили. Она схватила Альберта за руку и потащила в комнату, где елка.
– В туалет хочу! – заныл Альберт.
– Потерпишь.
Она швырнула его на диван и велела сидеть тихо. В дверь снова позвонили.
– Ну, долго еще? – крикнула мама из коридора.
Лили вернулась с расческой в руках и принялась остервенело драть его волосы. Альберт настолько удивился, что даже не заплакал.
– У нас гости. Тебе понравится, будет весело. Только, пожалуйста, веди себя хорошо. А я тогда, а я тебе… что-нибудь куплю со своей зарплаты! На целую серебряную монету! Хорошо?