5.4. Ночь в Сибири

Влюбленность и приезд в Сибирь «Я просто хочу тебя поцеловать…»

Я уже упоминала, что на съемках безумно влюбилась в продюсера фильма Эрика Марковича Вайсберга. Он был гораздо старше меня, где-то на 23 года. Это был очень красивый мужчина, порядочный, воспитанный человек, джентльмен. Он ничего не предпринял для того, чтобы у нас случился роман. Просто в один из вечеров, когда я была в очень хорошем настроении и страхи, и волнения покинули меня (опять же под действием алкоголя), я очень уверенно, быстрым шагом подошла к нему, схватила за руку и просто увела на глазах у всех. Был Кончаловский, были все. Итак, это произошло, но не по его инициативе.

Хочу сказать, что человек он был очень семейный, приятный и очень порядочный. Я никогда не забуду, с какой любовью и восторгом он говорил о своих детях, о Марюсе, которому тогда было пять лет (он его называл «мой любимый батон»), и Юргасе, который был постарше. В дальнейшем я встретилась с этими ребятами уже в Лос-Анджелесе. А в то время он мне сразу сказал, что семья для него – это святое. Никогда не забуду, как мне было грустно и как я по-детски тупо ревновала его, когда он однажды признался, что его жена Данга сказала ему: «Надо же, какой у тебя, однако, хороший тренер появился». Это мне объяснило, что Эрик Маркович продолжал свои отношения с супругой.

Но во время съемок «Сибириады» моя влюбленность так хлестала меня по щекам и не давала спокойно жить, что, когда снимали в Сибири, я решила полететь на съемки (хотя в третьей и четвертой сериях не участвовала), чтобы сделать Эрику сюрприз. Я прилетела глубокой ночью, села на какой-то огромный тяжелый грузовик (с такси тогда, да еще ночью, было очень плохо) и уговорила водителя везти меня в эти дебри. Мы ехали с ним 1,5 часа по разбитой дороге, которая нас бросала слева направо и справа налево, но доехали до этой гостиницы. Ранним утром я постучала к Эрику в номер и сказала: «Я ничего от тебя не хочу вообще, я просто хочу тебя поцеловать. Я приехала для этого». Я просто его поцеловала и вышла из комнаты, потому что внизу люди уже собирались для завтрака. Боже мой, что же было с Андреем Сергеевичем Кончаловским, когда он увидел меня. Мне показалось, что он даже взревновал чуть-чуть.



Самый счастливые времена моей жизни, когда я могла быть на природе. Ветер дул навстречу нашему счастью, мы с моим папой и с моей двоюродной сестрой Мариной сидели на стогах сена, которые так пахли! Фото сделано в нашей деревне, в Подольнихе, на Пестовском водохранилище



Мой папа



Моя мама



С моей мамой – бабушкой



Четыре поколения. Москва



Великая русская женщина – моя бабушка в возрасте 96 лет



С моей бабушкой



Господи, бедная «Сибириада», чего у нас только не было, как они со мной мучились… Спасибо большое, что все прошло и что все как-то нормально друг к другу относятся и любят друг друга. Это невероятно.

5.5 Пророчества А. Кончаловского

«Серый волк» Кончаловский и споры о богатом муже

И вот Каннский фестиваль, где мы представляли картину «Сибириада». Специальный приз. Присутствовали министр кинематографии Филипп Тимофеевич Ермаш, Андрей Сергеевич Кончаловский, Никита Сергеевич Михалков, Людмила Гурченко и я.

После премьеры были встречи с великими режиссерами, продюсерами. И все, конечно, подходили к Андрею Сергеевичу и спрашивали про меня, потому что сцена в конце первой серии, когда Настя после попытки изнасилования убегает из деревни раз и навсегда, бежит к реке, еле придерживая разорванную рубашку, снята Андреем Сергеевичем просто гениально. Моя грудь летала из стороны в сторону, и это производило на мужиков такое впечатление, что они просто охреневали, потом бежали к Кончаловскому и говорили: «Я женюсь на ней, я женюсь на ней».

И вот был момент, когда Кончаловский мне сказал: «Так вот, ты молодая, жизнь впереди, 21 год, надо выйти замуж за богатого иностранца и делать все что хочешь». Я удивилась: «Как это так? А как же влюбленности мои? А как я вдруг? Как это, просто так продать себя или что? Я же могу влюбиться, я же такой человек, мне же необходимо…» – «Ты что, дура? Да ты покупать себе будешь любую любовь».

Я помню эту фразу. Тогда я была возмущена, сказала, что он нехороший, как так можно говорить со мной: «Вы как серый волк рассуждаете, я этого не понимаю». Мы даже повздорили. Я была молодая. Но интересно, что потом жизнь сложилась так, как ее предрекал Андрей Сергеевич Кончаловский. Я ведь для этого ничего не сделала.

Именно Андрей Сергеевич подсказал режиссеру и продюсеру NBC Лери Шиллеру взять меня в фильм «Петр Великий» на роль царицы, первой жены царя Евдокии Лопухиной. Да… И чего только не случается в жизни. Я очень уважаю Андрея Сергеевича. Он умница. Спасибо ему большое за весь опыт, за все знания, которые он мне передал. Даже к нетрадиционным методам лечения, призванным помочь организму самоисцелиться, приучил меня именно он. При заболеваниях он ничего не ел, никогда не принимал никаких таблеток, просто пил замечательный чай с медом и большим количеством лимона. А вообще, он был здоровяком.

Помню, когда меня везли на киностудию «Мосфильм» и я спрашивала: «А где Андрей Сергеевич?», мне говорили: «Да он сейчас бежит по мосту в сторону набережной Тараса Шевченко. Мы только что проезжали, видели». Это было невероятно. Он настоящий мужчина. И до сих пор выглядит настолько роскошно, настолько молодо. всем в пример. Я просто преклоняюсь перед этим человеком. Он работает, создает уникальные произведения, он активен и красив в свои 87 лет. Обожаю и благодарю.

6. Ночь. Смерть. Кладбище. Смертельное сражение за целомудрие

Съемки и учеба во ВГИКе по ночам. История о первой рюмке. Возвращение к жизни

Очень не хочется возвращаться в те годы. Это история о трагедии, которая случилась со мной в возрасте 19 лет, за которую два тринадцатилетних подростка были осуждены на 18 лет строгого режима. Плюс еще взрослый таксист…

Наверное, вы можете себе представить, что все было очень серьезно – иначе бы никто не отправил подростков в лагерь строгого режима, из которого не выходят.

Итак, мне было 19 лет. Поступив на курс Бондарчука во ВГИКе в 17-летнем возрасте, в 1973 году, я пахала как лошадь и была единственной студенткой, которой Сергей Федорович разрешал сниматься в кино, – мне и Андрею Ростоцкому.

Это абсолютно феноменально. Видимо, он знал, что я пахарь и трудоголик, что на меня можно положиться. Более того, когда мы с Сергеем Федоровичем и итальянцами снимали «Тихий Дон», к нему обратились американцы с просьбой отпустить меня на съемки фильма «Сталин» в роли жены Сталина Надежды Аллилуевой – и Бондарчук согласился. Сказал: «О да, эту отпускайте, она все успеет, она везде все сделает». Но господа продюсеры, итальянские макаронники, не только своровали весь бюджет фильма и положили гениальное произведение киноискусства на полку, но и не допустили меня сниматься, заявив, что у них играют только большие артисты, удостоенные «Оскара».

Мой первый фильм «Степанова памятка» был снят на киностудии «Ленфильм» по сказам Бажова «Хозяйка Медной горы» и «Малахитовая шкатулка». Я снималась в роли красавицы Танюшки, малахитовых дел мастера, которая была неподкупна… В один момент она даже обращается к императрице с такими словами: «Ты уж не серчай на меня, государыня-матушка, только зря мой батяня старался, не стоят все твои господишки того, чтобы по папенькиной комнате (малахитовая комната в Зимнем дворце, понимаете, да?) за милую душу разгуливать. Велика твоя сила, да есть сила и посильнее…» И Танюшка растворяется в малахитовой стене.

С этим фильмом связано очень странное событие… Мы снимались вместе с моим партнером Игорем Костолевским. Мне было 17 лет, и вы можете себе представить, что я в него влюбилась до безумия, до беспамятства. В то время он уже закончил съемки в фильме «Звезда пленительного счастья» и был супергероем, суперкрасавцем, суперлюбовником, называйте как угодно. Какой он любовник, я не очень помню, но роман у нас был серьезный. Так вот, съемка-то проходила на киностудии «Ленфильм», и я должна была (спасибо, что я пловчиха) погрузиться в бассейн с черной водой. Потом этот кадр обрабатывали так, чтобы все выглядело, словно я растворяюсь в малахитовой стене. Очень красивая сцена и эмоционально очень сильная. Воду обещали сделать 36,6 градуса. На дворе январь, страшный холод, и, как вы понимаете, вода осталась ледяная.

Жили мы в то время в гостинице «Ленинград»[2]. Я так любила эту гостиницу: с божественным видом на реку Неву, на Зимний дворец, на «Аврору». Я смотрела, как разводят мосты над рекой, любовалась дворцом, вспоминала свое детство и эпизод, как я узнала на дворцовой двери лапу орла с рубином… Я чувствовала себя дома.

Так вот, замерзла я настолько, что передать вам не могу. Когда меня привезли в гостиницу, губы были синие, мое тело тряслось. Игорь Костолевский пригласил меня вниз, в потрясающий круглый ресторан. Мы спустились, я надела какую-то шубу, сидеть не могла, меня трясло. На тот момент я еще ни разу в жизни не пробовала крепких напитков, а Игорь наливает мне рюмку водки и говорит: «Это единственная медицина, которая в этой ситуации тебе поможет. Поверь мне, я не хочу, чтобы ты пила водку, но иначе никак, посмотри на себя, тебя трясет, ты заболеешь так, что сорвешь остальные съемки». Он был прав. А мы должны были скоро уезжать в Москву, я же в это время училась во ВГИКе и не могла пропустить лекции Сергея Федоровича Бондарчука.

Передо мной стоял граненый стаканчик с водкой, а я находилась перед огромной дилеммой. Короче говоря, стаканчик этот я осушила. Помню чувство, когда тепло разлилось по всему моему телу, – это было совершенно невероятно. Я закусила, кажется, винегретом. И должна сказать вам правду, мне это, блин, понравилось! Все мои страхи, мое стеснение, моя скромность, плеткой вбитая мамой, куда-то растворились, я стала такой бодрой, смелой, я стала говорить громко и никого не боясь. И вдруг я говорю Игорю: «Ну-ка, давай второй стакан-то мне наливай», – приказным тоном. Игорь наливает. В результате мы с ним хрюкнули бутылочку и спокойненько поехали на Ленинградский вокзал. Сели в поезд «Стрела», который отправлялся в 23:55 и приходил в Москву в 08:30. Мы ехали в СВ, и жизнь блистала всеми своими красотами и роскошествами.

На втором курсе я снималась одновременно в фильме «Колыбельная для мужчин» (киностудия им. Горького) и в картине режиссера Яшина «Долги наши» (киностудия «Мосфильм»). В обоих фильмах я играла главные роли. И как я все это успевала, я не знаю, потому что съемки были связаны с частыми поездками, а во ВГИКе нужно было заниматься техникой движения, фехтованием, верховой ездой, танцами, у нас была философия, политэкономия… Честно скажу, не знаю, как я все это организовала. Помню, что экзамены мне приходилось сдавать педагогам один на один, поэтому шпаргалки засунуть было некуда, И как я через все это проходила, я не понимаю до сих пор… Но Бондарчук был прав. Каким-то образом я успевала все совмещать. И хочу поблагодарить Сергея Федоровича за такую веру в меня…

И вот трагическая ситуация, к которой я должна нас с вами подвести, случилась непосредственно из-за моей занятости. График у меня был невменяемый, поэтому я очень благодарна всем моим друзьям, коллегам, партнерам, студентам, что они подстраивались под меня и готовы были репетировать до глубокой ночи.

Все случилось 27 декабря, в страшный мороз. Я вышла из Института кинематографии в 22:30. Я помню точное время, потому что нас уже «выгоняли палками», закрывая входную дверь в здание. Я уже зарабатывала очень большие деньги и всегда могла позволить себе такси – ехать-то далеко, от ВДНХ до Долгопрудного. Я попрощалась с ребятами, они проводили меня до стоянки такси, помахали рукой, пока я садилась в машину,

И вот здесь снова случился момент, когда я услышала голос Вселенной и моей интуиции, но мое стеснение победило. Я до сих пор помню номер того такси – 1185 ММТ. Можете себе представить, я как будто сфотографировала его. Я двинулась, чтобы открыть заднюю дверь, но вдруг, о чудо, таксист наклоняется и открывает для меня дверь переднего сиденья. А это СССР, 1975 год, мне так непривычно… Я стою и не могу сделать шаг, я не хочу ехать на первом сиденье. Ночь, мне страшно. И тем не менее мое стеснение перебарывает интуицию и зов Вселенной. И я сажусь рядом с водителем. Мы едем. Разговариваем о чем-то несущественном, абсолютно не помню, о чем. Я рассказываю ему, что я студентка, что у нас репетиции поздно заканчиваются. По глупости сказала, что учусь на актрису. А на тот момент бытовало мнение, что если ты актриса, то ты, наверное, неизвестно кто, бла-бла-бла,

Так вот, мы уже в Долгопрудном, выезжаем на улицу Первомайскую. Я знаю дорогу – нам нужно ехать по прямой до конца, А водитель на большой скорости вдруг поворачивает машину налево. А слева лес и кладбище. Я говорю: «Куда вы едете? Мне надо ехать вперед, там мой дом, там». – «Я просто хочу сократить путь. Не имеет значения, как мы поедем, по улице Первомайской или по Лихачевскому проезду». Я знала, что эта дорога существовала, но это было безумием – ехать ночью через лес и кладбище!

Вот мы едем по этой страшной дороге. Потрясающая картинка. Ночь. Время где-то 23:15. Рядом только Бог и небо. Вдруг он резко останавливает машину, кладет руку таким образом, как будто меня обнимает, и блокирует дверь, чтобы я не могла выскочить. Он начинает ко мне приставать. Это так отвратительно. Гадко, грубо… Я не знаю, что мне делать. Все ужасно. Я начинаю с ним бороться…

И вдруг, о чудо, я съезжаю вниз по сиденью, а правой ногой со всей силы бью по лобовому стеклу. Он отпрянул, увидел, что стекло разбилось, и закричал: «Ах ты, сука!» И этого времени, пока он обернулся к стеклу, мне хватило, чтобы разблокировать и открыть дверь, выскочить и начать бежать по заснеженному бездорожью, сама не понимая, куда.

Кругом темно, ни одного фонаря. Я, перепуганная, убегаю на огромной скорости и… ударяюсь головой в двух парней. Вижу у них огромные ножи. Я и так напугана, а еще эти ножи. Они говорят: «Да ладно тебе, не бойся, что случилось? Мы с ножами – за елками идем». В 23:15. С ножами. На кладбище. За елками они идут. Из машины за мной тем временем выскакивает таксист, кричит: «Эта сука разбила стекло». Парни подняли свои ножи, сантиметров по 45, – и таксист бегом назад в машину, ветер свищет в разбитое стекло, он уехал.

И вот мы остаемся втроем. Я понимаю, что только стойкость духа мне сейчас может помочь. Я говорю, что мне надо выйти на прежнюю дорогу, с которой мы свернули. Объясняю ситуацию с таксистом, говорю: «Помогите мне, пожалуйста, мне надо идти, мне страшно, я одна, помогите вернуться на дорогу, может, какая-то машина меня довезет до дома…»

Они ухмыльнулись и пошли со мной: один слева, другой справа. Минут 10 идем спокойно… А дальше я ничего не помню, потому что парень слева ударяет меня в голову с такой силой, что у меня в ушах зазвенело. Я упала. Я упала и на мгновенье потеряла сознание. Когда я открыла глаза, один уже был сверху. Это так страшно, я вам не могу передать. У меня осталось только одно желание, одна мольба, чтобы не случилось изнасилования. Я, словно целомудренная девочка, должна была сохранить то, что в процессе жизни уже дарила мужчинам – но дарила в любви, в отношениях, по своей воле… И для меня в тот момент стало самым главным не перейти этот порог. И из-за этого все обернулось таким страшным образом. Они избивали меня зверски. Был выстрел. Пуля задела мне руку, и она не двигалась. Правую ладонь они разрезали ножом – она просто висела. Глаза медленно закрывались от ударов, от боли, от всего… Это продолжалось долго. Я стойко держалась.

И вдруг вдалеке проехала какая-то грузовая машина. На секунду парни испугались и вскочили, а я – не знаю, откуда взялись силы – поднялась, вся в крови, и сказала им: «А теперь, твари, вы доведете меня до той улицы, до которой должны были довести. А потом, твари, вы меня посадите в машину». Я не знаю, что это был за тон, и не знаю, откуда эти силы дал мне Господь Бог. Но я точно знаю, что они повиновались и поплелись впереди меня, а я плелась за ними по этому заснеженному страшному бездорожью. Была почти полночь.

Когда мы подошли к трассе, они снова начали меня избивать, били и били, а потом оплевали меня и ушли, исчезли. Идти я больше не могла. Я начала ползти. Я ползла по сугробам, по снегу, а за мной лился ручей крови. Я доползла до домика, где горел свет.

Очень смутно помню, как я начала кричать и на пороге появился дряхлый старик. У него дрожали руки. Знаете, многое можно пережить, но вот эту гадость. Старик налил мне водки, к которой я не притронулась, и начал ко мне приставать. А драться у меня уже не было сил. До конца жизни не забуду это омерзение. Я к тому моменту уже и старика-то не видела, у меня опухла вся голова. Я кричала ему: «Скорую помощь вызывай, идиот, милицию, тебя же, блядь, посадят, если я здесь сдохну, тебя посадят, идиот».

И вы знаете, он услышал меня. Он позвонил. Приехала милиция. Я уже ничего не видела. Меня нежно приподняли и повезли в Долгопрудненскую центральную больницу – по той самой Первомайской улице, по которой я должна была ехать изначально. Привезли, сдали. Сразу же вокруг начали бегать врачи, огромное количество, а больше я ничего не помню – я отключилась.

Помню только, что утром я почувствовала папины руки, его дыхание и спокойный голос: «Все хорошо, мы сейчас поедем домой». Я не знала, что врачи сделали мне небольшие операции, зашили одну руку и вторую. Как потом сказал папа, самое страшное, что он от них услышал, это: «Мы не знаем, есть ли глаза у вашей дочери. Открыть их и проверить – значит принести ей огромную боль, мы не можем этого сделать… привозите ее через неделю, мы посмотрим». Как рассказал папа, мое лицо было футбольным мячом сине-фиолетового цвета.

Я не знаю, как он смог выходить меня. Но он сделал это, и я так люблю его, преданного человека, моего спасителя! Мама в это время работала в Германии. Когда она вернулась и обо всем узнала (естественно, не по телефону, потому что папа сам ее боялся до смерти), у нас случился очень неприятный разговор. Долгое время я не могла простить ей этих слов. Потом поняла, что она, конечно, хотела лучшего, но в то время это положило конец нашим отношениям. Она сказала мне: «Ты что, сумасшедшая? Ты не понимаешь, что им надо было дать? Они бы тебя убили…» На что я ответила: «Нет уж, лучше тогда было бы умереть, а я вот выстояла. Я боролась за свою чистоту, я боролась за свое право остаться женщиной, я боролась за святость и чистоту всех женщин не только моей страны, но и всей планеты. И я победила силой духа, я выстояла, у меня есть лицо, у меня есть глаза, все заросло, мои руки работают. И теперь я имею право выбирать, кого хочу и как хочу, и я могу любить кого хочу, потому что я для себя сдержала слово, я осталась чистой».

Я позвонила Андрею Сергеевичу Кончаловскому, потому как мы уже были знакомы и летом должны были начать съемки фильма «Сибириада» – процесс подготовки шел в полной мере. Я позвонила ему и рассказала про весь этот ужас. Он сказал одну фразу: «Все ясно. Только Лурье». Я не поняла, что это означает. Он позвонил своему отцу, Сергею Владимировичу Михалкову, и нашел телефон того самого Лурье – их семейного адвоката. Этот человек представлял мои интересы в суде. Он был внимательный, мягкий, безумно дотошный. Он задавал такие вопросы, что жить не хотелось. Но мы с ним проделали эту работу. Он довел дело до суда, суд длился три дня. Обоим парням дали по 18 лет строгого режима. Как мне потом объясняли, из таких лагерей, особенно мальчишки по 13,5 года, уже не выходят. Амнистии им не дали.

Когда вынесли приговор, один из них, парень по фамилии Волков, вскочил со скамьи подсудимых, посмотрел мне в глаза и закричал: «Я мстить буду! Запомни, сука, я мстить буду». Я сидела, смотрела на него. Из глаз моих лились слезы. Просто сидела и хлопала глазами. Папа держал мою руку.

О случившемся знали мои лучшие друзья, актриса Гражина Байкштите, большая звезда СССР, и актер Андрей Ростоцкий. Также знали мои учителя, Ирина Константиновна Скобцева и Сергей Федорович Бондарчук. Другим студентам никто не рассказывал, все держалось в секрете, потому что и без того было трудно выдержать… Я очень боялась возвращаться к прежней жизни, очень боялась возвращаться на курс.

Ирина Константиновна проявила себя настолько феноменально, мы с ней были друзьями до последнего мгновенья, до последнего вздоха, мы с ней много говорили по телефону, и так случилось, что стали с ней близкими-близкими подружками. Я ей звонила, и, можете себе представить, это надо такую смелость иметь, я ей говорила: «Девочка моя любимая, Ириночка Константиновочка…» – вот так я с ней начинала разговор. Боже, какой чистоты, какой красоты, какого таланта был человек, я вам не могу передать! Вспомните ее роль в «Мэри Поппинс» – очень трудно играть комедийные роли. Позже все начали говорить, что вот Скобцева никакая актриса, Бондарчук ее сделал. Неправда. Скобцева актриса еще какая. А уж какой она божественной красоты человек, душевный, понимающий, это просто невероятно! Она постоянно мне звонила, спрашивала, как я себя чувствую. Сергей Федорович тоже позвонил один раз, предупредил меня, что я буду сниматься в фильме «Степь», – радостную весть принес. И где-то через месяц или полтора я смогла вернуться в строй. Это был третий курс.

Я вернулась на репетиции, я вернулась в институт, я вовсю начала подготовку к съемкам, я была занята так, что как будто закрыла эту главу своей книги с большим хлопком – шпомс! – и отложила в сторону, и практически забыла об этом.

7. Чарли Чаплин в черной коробке

«Вдруг откуда ни возьмись – появился в рот еб*сь». «Огни большого города»

Я нахожусь в своем уютном домике под названием палапа. Он похож на пирамиду. Точно так же, как и пирамиды, он упирается макушкой в небо и связывает меня напрямую с космосом. Я всегда это чувствовала, всегда знала, что именно это место – моя духовная точка. Здесь я занимаюсь йогой, намечтываю события, создаю свое учение и т. д. и т. п.

В этом домике всегда чуть-чуть как будто приглушен свет и со всех сторон находятся большие окна, почти до пола. Я вижу круговую панораму, впереди простор, а позади огромный сад, весь в зелени, и «джунгля» – хранительница моего покоя, которая идет до горизонта, до бесконечности. Я в удивительном месте. Господь меня привел, и я очень за это благодарна.

Я вспоминаю Чарльза Чаплина с его black box («черной коробкой» или «черной комнатой»). Когда ему необходимо было получить идеи для своих новых фильмов или он писал сценарий, он отправлял себя в эту черную комнату, закрывал дверь и иногда не выходил оттуда по 24 часа. Он считал, что это и есть работа: сиди и жди, и идея обязательно к тебе придет. Он был богом в этом плане – и артистом, и композитором, и сценаристом, и режиссером. Все исходило от одного человека. И он же был владельцем кинопродюсерской компании, так что он был свободен (сам себе подчинялся), так сказать.

И когда он делал фильм «Огни большого города», тот, где нищий и слепая девушка, он остановил производство ровно на год, потому как не мог найти правильный финал. И он себя терроризировал, он закрывал себя в этот черный бокс и подолгу не выходил оттуда. Так он провел целый год – и в итоге он вышел оттуда с самой главной и с самой восхитительной идеей.

Помните, в самом финале девушка узнает его по энергии? Она думала, что он мультимиллионер, потому что он всегда подъезжал на дорогущей машине своего сумасшедшего друга. И когда она вдруг потрогала лицо этого нищего, то почувствовала его энергию и поняла, что это он ее спаситель, потому что он подарил ей зрение. Чарли Чаплин мучился над тем, как она увидит его, как она сможет его узнать, это такая сумасшедше красивая сцена, что, я думаю, ради нее стоило год просидеть в черной коробке.

Вот и у меня есть моя любимая пирамида, где я создаю эту книгу. С одной стороны – бирюзовое, до горизонта, Карибское море, с другой стороны – джунгли, тоже до горизонта. Тишина, никто не мешает. Шум волн.

И из этого состояния я бы хотела поведать вам историю про моего любимого папулю. О том, как мы простились и как он ушел в мир иной… Но я уверена, что наши истинно любящие Сердца-Магниты не раз встретятся в Вечности и притянутся друг к другу.

8. Папа – мой дружочек, моя родственная душа и спаситель

Ледяные ванны для здоровья и тяжелый папин уход

Папуля был моржом всю свою жизнь, и, наверное, неспроста ему дали квартиру (двухкомнатную хрущевку) недалеко от воды.

Не знаю, как мама согласилась (она ведь работала в Министерстве просвещения РСФСР в центре Москвы), но мы переехали. Мы с папой были безмерно счастливы. Путь пролегал через милую деревушку, и это было очень красиво. Сначала большой водоем, направо дорога вела к станции «Водники», 20 минут пешком, налево – к широкому каналу имени Москвы-реки. Умиротворяющая, красивая природа вокруг. Мне очень нравилась и эта прелестная прогулка, и пляж с таким волшебным чистым песком, куда я бегала. И неудивительно, что я очень любила там плавать.

Папа не ходил, а бегал до пляжа. Практически ежедневно он устраивал пробежку – минимум час в день. Зимой до пляжа он добегал минут за пять. Ежегодно с наступлением холодов они с другими моржами рубили в реке прорубь достаточно большого размера. И он в ней плавал с огромным удовольствием всю свою жизнь. Он моржевал до 76 лет. И после того как остановился, через два года ушел… Все говорили ему: «Куда ты в таком возрасте в прорубь?» А он чувствовал, что ему это было необходимо.

Он интуитивно знал истину. Только сейчас ученые доказали, что лучшее врачевание – в ванной, наполненной льдом. Люди лежат в этих ваннах по 50 минут, если не больше. На Западе это, кстати, довольно дорого стоит. Одна китаянка, ей 78 лет, всю жизнь плавала в ледяных ручьях и выглядит на 27, максимум 28 лет. Об этом говорит вся планета. Омоложение чумовое, уходят все болезни. Это большая природная медицина. Когда я сама иду в сауну, после я обязательно прыгаю в ледяную купель. Я нахожусь в этой воде минуты две, потом выхожу, ложусь на спину… Распахну руки Богу, небу, Мирозданию и просто выскакиваю из тела! Божественно! Лежу обычно 30 минут подряд, такой у меня ритуал.

У нас в Австрии на первом этаже тоже была хорошая, правильная сауна, и после нее все прыгали в снег. Это такой шок, нереально! Тело горит, кровь приливает, кожа – как белый мрамор с красными пятнами. Выходишь из этой сауны, выглядишь и ощущаешь себя, как пятилетний ребенок, душа вот-вот из тела выскочит, это восторг!

Так вот, когда папа уходил, я, конечно же, была с ним рядом. Я всегда любила Россию, жила в России – всегда возвращалась домой, где бы я ни была (это пресса пишет неизвестно что). В тот раз я приехала надолго, жила в Дегтярном переулке, потому что в моем пентхаусе в Доме на набережной с видом на золотые кремлевские купола еще шел ремонт. Бабушка уже переехала в новую квартиру, которую я ей купила, через стенку от моей.

Это было тяжело, это было очень тяжело. Папу поместили в просторную двухкомнатную палату в больнице рядом с Рублевским шоссе. Естественно, я приезжала к нему каждый день и проводила с ним все свободное время, была с ним минимум по 5–6 часов.

Это было трудно, это было очень трудно, особенно в СССР, потому что все понимают, что происходит, но не затрагивают эту тему. Боже, как же это страшно… как будто человек не понимает, чем он болеет! Вот эти игры сводили меня с ума, Понимаете? Просто сводили с ума,

Мы делали вид, что все будет хорошо. Главврач Нина Александровна, изумительнейшая женщина, была в меня влюблена как в актрису, была очень добра ко мне, была с моим папой рядом и помогала тем, что было в ее силах. Все время, каждую свободную минуту она посвящала моему папе – так и появился этот двухкомнатный номер люкс и все остальное, Всего не перечесть. И за неделю до своего ухода папа попросил перевести его в общую палату. Он говорит: «Мне здесь одиноко, я хочу быть с людьми,» Я обалдела от этого заявления.

И вот у нас переезд. Я собираю папины вещи. Он надевает свою роскошную футболку, он приподнимает ее, чтобы мне показать: я смотрю, а на животе бугор, огромный, жесткий, как гора, метастазы, Я знала все. Он кладет на него мою руку и говорит: «Видишь, как быстро растет?» Все – только это он и сказал, Папу перевели в общую палату.

Далее состоялся очень тяжелый разговор с Ниной Александровной, главным врачом. Она говорит: «Наташа, очень страшная смерть у этого заболевания, ничего страшнее быть не может». – «Почему?» – «Потому что при злокачественной опухоли 12-перстной кишки кал человека поднимается вверх по пищеводу, заполняя дыхательные пути, и человек задыхается от кала…» Я смотрю, по моему лицу катятся слезы… Я молчу, Она продолжает: «Наташа, надо принимать решение. Я говорю как есть. Мне страшно об этом говорить, и это нелегально, но для вас я это сделаю. Мне необходимо его разрезать, с вашего позволения, чтобы ускорить его смерть. И тогда кал не пойдет наверх, А так как сил сражаться у Эдуарда Станиславовича уже нет, он просто уйдет за несколько дней от бессилия…»

Мы принимаем с ней это решение.

После операции папу сразу же помещают в реанимацию. Я вызываю сына, он успевает прилететь из Швейцарии, я встречаю его в аэропорту. В то время у нас с ним были прекрасные отношения, он был тогда, как и папа, моим дружочком, они были моей опорой, двумя столпами моего мира. Из Шереметьева мы едем прямиком в больницу. Спасибо Нине Александровне, она обо всем позаботилась. В реанимации нас уже ждут. Мы надеваем скафандры, заходим внутрь. Нам дают стулья, и мы садимся.

Папа так обрадовался, что увидел Митю, я вам передать не могу! Я тоже была бесконечно рада, что он успел, понимая, что времени практически не осталось. Я смотрела на этих двух самых важных мужчин в моей жизни. Очень долго держала папину руку, гладила его по лицу, по волосам. Носик уже заострился, энергии не было никакой вообще… А он держался и все время хотел показать, что должен был быть моим защитником. Папа сказал моему сыну: «Храни маму, она очень хороший человек». Не знаю, как он это из себя выдавил, где нашел силы. Я продолжала гладить его, стараясь максимально облегчить его страдания.

А дальше случилось то, что я до сих пор не могу себе простить, так как действовала на автомате, не подумав. Как человек чувствующий и работающий с энергиями, я хорошо понимала, ЧТО у меня на руках. ЭТО нужно было обязательно смыть. За занавеской находилась раковина с водой, куда я пошла и долго мыла руки с мылом. Но когда я вернулась к папе, он ТАК посмотрел на меня… Я прочитала вопрос в его глазах: «Брезгуешь? Не доверяешь мне?»

Слезы потекли по моему лицу. Я ничего не могла сказать… Что я ему, полумертвому, полутрупу, буду объяснять? Что здесь энергия не та? Вот это была наша последняя встреча. До сих пор думаю: «Какая же я дура, неужели не могла выйти и помыть руки где-то рядом?»

Мы посидели еще и поехали домой в Дегтярный переулок, где моя бабушка ждала Митю до трех ночи. Ей тогда было 96,5 года, просто «последняя из могикан». Мы заходим в квартиру, а она сидит в кресле в своей неизменной позе: руки сложены на палке, чистая, светлая, и ждет правнука домой. Сразу же приехал Максим Дунаевский, они с сыном обнимались, целовались, не могли натискаться – соскучились. Сели на кухне, бабушка им накрыла на стол, она всегда пекла потрясающие пирожки с курицей, все было очень хорошо, уютно и спокойно.

Максим уехал где-то часов в пять утра. Я упала на постель и провалилась в сон. Проснулась оттого, что беспрестанно звонил телефон. Я знала, кто звонил. Посмотрела на часы – час дня. Снимаю трубку. И слышу голос Нины Александровны: «Наталья Эдуардовна, все случилось… Самое главное, что я все знала и вовремя поднялась в реанимацию. Мне поставили стул. Я села. Взяла его руку. Он вздохнул и сказал мне одну фразу: „Я так устал“. Я провела рукой по его голове, как бы чуть-чуть касаясь лица, он закрыл глаза и очень спокойно выдохнул. Его не стало».

Грусть потери моего любимого папы и благодарность Нине Александровне были безмерны. Я ее очень люблю, и мы общаемся по сегодняшний день.

Почему люди так несовершенны? Почему они не ценят то, что им дано изначально? Почему одному человеку надо уйти, чтобы другому понять, что у него потрясающие родители? Как так зверски могут обращаться дети со своими родителями? В данный момент это не про меня. Я была и с папой, и с бабушкой, и с мамой до последнего вздоха. Но почему дети прерывают отношения? У меня в данный момент нет никаких отношений ни с дочерью, ни с сыном. Они сами поставили эти восклицательные знаки. И мое сожаление, эта горечь, эта невозможность ничего изменить… А может, они преследуют меня, эти ситуации? Но я знаю в глубине души: я сделала больше, чем могла. И это правда, это истина. И меня спасает только это – я сделала лучшее.

Когда умирал папа, мама не приехала в больницу ни разу. Это моя мама, она так устроена. Вот так проявлялась ее невероятная безмерная жестокость, именно поэтому я с самого детства боялась ее до смерти. Ни разу не приехала к умирающему человеку, спутнику жизни, с которым прожила 50 лет.

Папа всегда знал, какая она. Еще давно он мне сказал: «Все, что у меня есть, записано на тебя. Только так! И никак не может быть по-другому. Прошу уважать меня, я так решил: и квартира (это я ее получал) тоже на твое имя». Кстати, он уточнил, что перевел ее с согласия Лидии (моей мамы) очень давно, в начале 1990-х годов, чтобы не платить налог на наследство.

Вы знаете, когда папа лежал еще в больнице, я ездила к нему каждый день, как на работу, потому что я хотела быть рядом. Человек взял и бросил судьбу к моим ногам. Все положил, чтобы служить мне и искусству. Как он любил посещать Дом кино, как он знал всех режиссеров, его обожали все, кто со мной работал. Журналисты, которым я давала интервью, потому что он приезжал забирать газеты или журналы, он оставлял все папки, он был моим адвокатом, ассистентом, пиар-менеджером, он все делал. Его любили все мои режиссеры. Его обожали все люди, которые со мной работали.

И какое предательство со стороны мамы…

Я нахожусь у папы, а мама мне обрывает телефон и говорит: «Я не могу ничего найти». – «Чего ты не можешь найти?» – спрашиваю. «Деньги, деньги не могу найти! Я знаю, что они у него должны быть».

Я привозила папе много денег на жизнь, тысячами. Он ничего не тратил. Он все эти деньги собирал пачечками и прятал их по квартире. И вот она мне звонит: «Что мне делать? Я не могу найти наличку, куда он прячет деньги?» Я знала, что он их тщательно прятал в разные места, куда-то их зашивал, в какие-то куртки, чтобы не обокрали. Но я молчу, мне не до этого…

Она говорит: «Я все распорола». Я отвечаю: «Мама, как ты смеешь такие вещи мне говорить? У меня отец уходит, ты понимаешь это или нет? Я нахожусь в больнице каждый день, пока приеду, пока вернусь обратно, с папой по 6–8 часов, пока доехать. Весь день уходит. Как ты можешь?»

Я пыталась ей объяснить, донести до нее, как это сложно – находиться в больнице, поддерживать его, дарить ему Свет, дарить ему надежду, а она не понимала. Она мне звонила и продолжала требовать: «Ты спроси у него, спроси, спроси, спроси…»

Я возмущалась: «Я никогда в жизни не буду у него это спрашивать. Мне наплевать на все эти деньги. Ты о чем вообще говоришь? У меня папа уходит, я повторяю.»

Папа заранее сказал: только кремация. Это было очень интересно. Я четко помню. Это мне был очень большой урок. Каким-то образом ищейки-корреспонденты об этом узнали и с фотоаппаратами приперлись прямо в крематорий.

На похороны я надела овальные очечки с золотой тонюсенькой оправой, как кот Базилио, безумной красоты, очень модные, но эти очки были слишком изящные и маленькие, они совершенно ничего не прятали. В общем, честно говоря, это был полный выпендреж[3].

Я подхожу к гробу попрощаться с телом папы (а дужки очков настолько тоненькие, они за уши закрепляются, их почувствовать невозможно, они слишком легкие)… Наклоняюсь, у меня льются слезы… И только потом, спустя какое-то время, я понимаю, что у меня нет очков на лице! Я знаю, что какая-то невероятная сила взяла их и положила в гроб. Какая это была сила? Но я вам гарантирую, что я получила эту информацию, точно знаю, что они ушли вместе с ним в печь. Это был его последний урок: «Не надо выпендриваться, ты не про это, и ты это знаешь!» Эти очечки я буду помнить всю мою жизнь. Благодарю тебя, любимый мой папа!

После поминок мама снова завела свою излюбленную тему: «Квартира записана на тебя, мы с папой это вместе делали, я это помню великолепно, квартиру надо переписать на меня. Деньги я не нашла, но я обязательно найду, ты понимаешь, что они мне нужнее, чем тебе?»

Я молчу.

«Машина тоже, зачем тебе машина? У тебя вон сколько машин в Беверли-Хиллз, у Максимилиана в гараже три стоят».

Я молчу.

Давление было настолько серьезное, настолько тяжелое, настолько невыносимое, только она могла так давить, что ни дышать, ни спать было невозможно. Единственное, что я сказала: «Мама, неужели я еще не доказала, что ты можешь мне доверять? Твоя жизнь, жизнь бабушки, у которой сейчас своя собственная роскошная квартира рядом со мной в центре Москвы? Жизнь и быт папы. Все это было на моем тотальном обеспечении. Никому из близких вообще не приходилось ни в чем нуждаться.»

А она в ответ слово такое нашла, какое-то жестоко-изысканное, модно-современное, дескать, иначе я не буду чувствовать себя защищенной. Я обомлела, но промолчала. Она продолжала меня брать штурмом и пилить одновременно: три раза в день она звонила мне по этому поводу. И я поняла: либо она меня уничтожит своим давлением, либо я все должна отдать и уйти. Я сказала: «Не смей мне больше звонить и задавать вопросы, еще 40 дней не прошло со дня смерти папы (сначала это было девять дней, потом 40). Пройдет 40 дней – и я подумаю». Я не подумала. Я сразу пошла и просто все отдала. Освободилась. Меня это мучает по сегодняшний день, ведь это было предательством папы. Но у меня не было сил с ней бороться. Она же всех подминала под себя, как удав, медленно и цепко. Папа был всегда ее слугой, ведь она не умела ни еды приготовить, ни стол накрыть.

Была у него одна история в конце жизни. В папу влюбилась 35-летняя красивая молодая женщина, сама за ним бегала, прохода не давала. Он был просто в шоке, потому что ему было уже хорошо за 70. Папа сам говорил: «Как и что бы я ни делал, она все равно бегала за мной». Мама сказала ему: «Я тебя убью», просто так и сказала.

Он приезжал ко мне в Америку. Вдали от мамы он был счастливый, обо всем рассказывал в мельчайших подробностях, потому что мы были близки. И я ему рассказывала все, даже про какие-то любовные похождения. Папе я доверяла, потому что он действительно был мой дружочек, родственная душа. Спасибо, Господи, что дал мне такое количество любви, такое количество времени, сколько папа был рядом.

В детстве, когда я у своего зеркала в коридоре что-то репетировала, если он появлялся, я всегда предчувствовала, когда он появится. У меня всегда был убийственный график, он знал: образовательная, музыкальная, балетная школы, а в 8-10-м классе вечерами лекции по филологии в МГУ. Это было так тяжело, надо было рассчитывать время, еще не забывать поесть, я не знаю вообще, как и когда я дышала. Папа то в первую смену работал, то в ночную, но как-то умудрялся всегда быть со мной. Всегда был моим главным помощником. Не надоедливо, не назидательно, не мороча голову – просто был, и все.

Помню, как мы с ним едем на лыжах, занимаемся спортом, он везет меня на фигурное катание. Все, что касается города Долгопрудного, все и всегда делал он – мой папа.

Но перед мамой за меня не заступался, даже когда она была несправедлива, никогда – он ее боялся. И только в конце жизни папа сказал: «Я ненавижу эту женщину. Я все придумал, знаю, как ей отомстить». Это было прямо перед тем, как перейти в общую палату, когда мы с ним сидели каждый день эти два месяца. Слово «отомстить» прозвучало ужасно из уст папы. Мне это очень не понравилось. Я сама боялась ее до смерти, но я ее не ненавидела, хотя она и сломала мне жизнь, но без нее Натальи Андрейченко никогда бы не было.

9. Трагедия материнства

9.1 Мама – борец за справедливость

Мальчик из детдома просит корочку хлеба

Мама была инспектором просвещения РСФСР, замминистра образования, и все знали, что, когда Соколова приезжает, летят бошки. Она ставит всех на место, увольняет по делу и навсегда. Ее очень боялись, и к ее инспекции готовились, как к приезду Брежнева.

Вот она едет в детский дом в Иркутске или в Новосибирске, не помню. Чистота, беленькие постельки, дети стоят намыленные. Мама все это видит, но понимает, что это всего лишь витрина. Выбирает одного мальчика, у которого сопелька течет из носа, садится перед ним на корточки и спрашивает: «Скажи, дорогой, а что бы ты сейчас хотел больше всего на свете?» А он на нее смотрит и отвечает: «Мне бы, тетенька, корочку черного хлеба».

Все! Соколова увольняет всех. Сама остается в городе и набирает в детский дом новый персонал. И это очень важная черта моей мамы. Она действительно была борцом за справедливость.

И еще одна поучительная история. Я терпеть не могу, когда говорят про антисемитизм, потому что жизнь прожила, но в моей семье и окружении не было никаких разговоров о евреях, никто не судил людей по национальной принадлежности. И вот, когда мне было в районе одиннадцати, взрослые вдруг стали шепотом вести какие-то разговоры так, чтобы я не слышала. Но до меня что-то доносилось. Например, какое-то незнакомое слово «еврей». И я решила, что это или очень опасное насекомое, или зверь, или какие-то слишком опасные люди. Я сдерживала свое любопытство и на третий вечер спросила: «А что такое евреи? Что-то случилось? Вы от меня что-то страшное скрываете?»

Мама как-то меня успокоила и только впоследствии все-таки рассказала мне эту историю. Она поехала принимать экзамен в какой-то университет центрального города N-ской области, и так случилось, что полтора десятка абитуриентов, которых она лично одобрила к зачислению на курс, оказались евреями. После этого маму вызвали на партсобрание в Министерство просвещения РСФСР и сказали: «Вы что, Лидия Васильевна, не знаете, что есть 5-й параграф? Вы не проинформированы, как отбирать абитуриентов?» Она ответила: «Знаете, как раз из-за того, что я очень хорошо проинформирована, я выбрала именно этих людей, потому что эти дети знают больше, чем ваши учителя. Чему же вы можете научить таких детей?» Маму отстранили от работы. Вот они с отцом втихаря обсуждали сложившуюся ситуацию.

9.2 Как моя дочь поставила мою маму на место одной фразой

«Не люблю я тебя, Лида, злая ты»

Мою маму все боялись, и я тоже боялась ее до 42 лет, пока я ей наконец не ответила. Она мне: «Почему ты не будешь этого делать?» – «Да потому что ты меня зае**ла! Зае**ла ты меня, вот почему!» – сказала я и повесила трубку первой. Это было невероятно, невероятно. И она вдруг успокоилась.

Тогда я поняла, что с ней можно действовать только силой – до меня дошло, что все это время я была под ее тиранией.

За четыре года до этого, когда Насте было четыре, я видела подобную реакцию со стороны мамы, но тогда не смогла до конца осознать ее.

Настя росла крайне свободолюбивой, я этого не любила, потому что рамки все-таки нужны, но болезнь Максимилиана не позволяла устанавливать никаких рамок. Он кричал: «Ребенок должен расти свободным[4], как дерево! Его ветви должны распространяться вокруг во все стороны, обдуваться ветром, а корни должны быть сильными и уходить глубоко в землю».

Так что Насте разрешалось все. Очень часто она не спала до двух часов ночи по разным причинам, к примеру, потому, что ожидала затмения Луны…

Это было так. Настя не спала, и я никак не могла ее уложить. Макс разозлился, выскочил из своей комнаты и долго бежал по коридору, потому что дом очень большой. Прибегает и как закричит: «Что здесь происходит?» А Настя встала, как маленький воин, и сказала: «Я не буду спать. Я иду смотреть затмение Луны. Я борюсь за свою свободу». (I not going sleep. I\'m going to see moon eclipse. I\'m fighting for my freedom.)

Конечно, она содрала этот текст у Максимилиана, который всегда кричал, что он дрался за свою свободу. И как же ему это понравилось! Он такие вещи очень-очень воспевал. Поэтому Настя в результате становилась все более и более неуправляемой. Макс сначала кричал о свободе, а потом никого не воспитывал – исчезал на работу или куда-то еще.

В итоге Настя не боялась никого в четырехлетнем возрасте, по-моему, для нее не было никаких авторитетов. Максу это очень нравилось, а я была в ужасе. Макс называл меня «мой пятилетний план», потому что у меня все организовано, грамотно, все по полочкам – и по поводу воспитания детей тоже. Но все мои планы срывались…

И вот происходит такая история. Это было очень круто, я присутствовала, нас было трое: четырехлетняя Настя, мама и я. Настя марширует навстречу моей маме (она часто так делала), потом просто останавливается и говорит: «Не люблю я тебя, Лида, злая ты», – разворачивается и уходит. Все остальное я читала на ее лице и чувствовала по ее эмоциям.

Вот как-то так она за всех и за меня тоже взяла и объяснила моей маме что-то важное. Мама этого маленькому ребенку никогда не простила. Отношение потом было таким, через стеночку.

9.3 Поездка с родителями в Лас-Вегас

Макс и мама шикуют в ресторанах и отелях

Вообще, моя мама была человеком вседостаточным. У нее три образования, она читала огромное количество литературы. Мама продолжала работать каждый день аж до восьми вечера. Пахала как лошадь. Когда мне было 19, она поехала в Германию на пять лет, хорошие деньги зарабатывала, помогала содержать семью, привозила все время очень красивые вещи, роскошные подарки.

Очень любила путешествовать. Постоянно ездила на экскурсии и даже на общественном транспорте, она наслаждалась – Архангельск, Питер, на пароходе, по дворцам… Она была безумно активна, здорова, мобильна до последнего момента, пока в 85 лет не ослепла в одну секунду. И тогда ее жизнь изменилась.

Когда я рожала Настю, мама прилетела к нам в Европу, в Мюнхен. Макс ей отправил билет первого класса. Она приехала и была со мной недели две в Мюнхене. И кстати, тогда она уже начала чуть-чуть меняться в лучшую сторону.

Еще Максимилиан обожал мою бабушку, он был готов сделать для нее все что угодно, он вообще хотел, чтобы она с нами жила постоянно. Но бабушка не захотела переезжать.

Макс очень любил всех водить и угощать в самых дорогих и красивых ресторанах. Он сам наслаждался и людей хотел радовать. Папа все время злился, у него был серьезный гастрит, он себя плохо чувствовал после ресторанной еды. Пройдя всю войну на фронте еще мальчиком, с 13 до 17 лет, он очень жалел денег. Я помню, как он говорил: «Какое безумие – отдать такое количество денег за еду».

В отличие от него, моя мама наслаждалась. Мама наслаждалась любым рестораном. Как же она это любила, Господи! И вот за это Макс ее обожал. Он так говорил: «Самое плохое, что есть у тебя, это от мамы, все самое хорошее, что есть у тебя, – от бабушки. Поэтому реши, кем ты хочешь стать во взрослом возрасте – бабушкой или мамой». Абсолютно гениальный мужчина. И в этом он был прав.

И помню, приглашает он нас в Лас-Вегас всем семейством, сумасшедший на всю голову. Арендует огромный старинный лимузин-кабриолет, белый кадиллак, чтобы все комфортно сидели. Макс и я впереди, а сзади моя мама, двое детей и Крис, наша нянька. И мы едем в Лас-Вегас. По дороге застреваем в деревне Барстов. Арендованный Максимилианом лимузин останавливается. Мы застреваем в пустыне, в этой деревне, с открытой крышей. Господи, ни поесть, ни попить, сидим, жара, машина не заводится, даже крышу невозможно поднять. Есть очень красивая фотография, когда кругом красные горы и мы такие бездомные в лимузине in the middle of nowhere («посреди нигде»).

Кое-как промучившись 12 часов в этой деревне, мы дожидаемся того, что нас транспортируют до Лас-Вегаса. Макс снимает какой-то суперлюкс огромный. Моя мама абсолютно охренела и наслаждалась так, что я не могу вам передать. Она наконец чувствовала себя царицей, за ней ухаживали, приносили еду в номер. Она ходила с Максом по всем ресторанам. «Кто хочет в ресторан?» – первая рука поднимается у нее. А Макс и рад. Они как вдвоем шиканут, побольше еды наберут… И по секрету от нас обжирались, как маленькие поросята. А у папы должно быть все отварное, диетическое, иначе боли в животе – это я потом все поняла. А мы с Митей, как нас всегда называли, были «зайцами» и ели только растительную пищу.

9.4 Как уходила мама – по-царски, с шампанским…

Женщины, не способные отдать ласку

Я хочу рассказать, как уходила мама. Это было в 2021 году, ей было 90 лет. Она ни в чем не предала свое достоинство.

Мама до последнего была активной и любознательной. Она проглатывала книги. Она вечно ездила по музеям: дом Чехова, дом Тургенева. Ездила в Питер – ходила по замкам и дворцам. Она образованная – ей надо было читать, читать, читать, поглощать, поглощать.

И вдруг мама осталась без зрения (за три с половиной года до конца). Она сказала: «Я хочу уйти». Я ей ответила: «Ты, мамочка, нашла самого правильного человека, чтобы просить о помощи. Ты понимаешь, что я – Позитив Петрович? Как я могу помочь тебе уйти?» – «Ты прекрасно знаешь, о чем я тебя прошу». – «Мамочка, как же я это достану? Это обнаружат, в тюрьму посадят. И не имею права перед Богом. Ты что, шутишь? Я даже муравьев не убиваю. Ты что, ненормальная?»

Когда маму отвезли в больницу из-за ковида, она была очень довольна. Ей бы подошло все что угодно, чтобы уйти. Когда она заболела, я сразу захотела приехать, но мама мне сказала: «Не вздумай, я запрещаю тебе появляться в моей квартире. Я больная, я тебя на порог не пущу». И в результате я не приехала.

Но мы с ней разговаривали по телефону по 1,5 часа каждый день. В больнице была потрясающая девочка, азербайджанка, которая давала ей свой мобильный телефон – не рабочий, а ее личный. И мы с мамой разговаривали подолгу – как настоящие подруги.

Я поняла, что никто не виноват, каждый дает сколько может, и что дети абсолютно не правы, когда они обвиняют своих родителей. Благодарность и понимание приходят потом, когда их уже нет. Так почему бы нам не научиться понимать друг друга и быть более открытыми сейчас, пока все живы?

Все время после разговора я плакала, потому что понимала, что я была к ней несправедлива. Она просто не могла отдать мне свою женскую ласку, потому что ее никто не научил этого делать. И только теперь мама рассказала, что моя любимая бабушка была к ней очень жестока. И что бабушка, в свою очередь, призналась ей, что ее мама (моя прабабушка) тоже была к ней (к бабушке) очень жестока.

Я поняла, откуда у всего этого ноги растут, пройдя год и три месяца сессий с психоаналитиком. Почему я не смогла дать детям эту ласку – потому что меня тоже никто этому не научил.

Вспоминаю Наталью Петровну Кончаловскую – мою любимую женщину, богиню. Она давала правильные советы. Помню, как-то сидим за столом, она берет прутик и хренакс мне по спине: «А спинку прямо надо держать!» Вот так она меня немного воспитывала. В одной из песен в фильме-мюзикле Андрея Кончаловского «Романс о влюбленных»

есть такая строчка авторства Натальи Кончаловской: «Мы руки матерей запомнили навечно». А у меня нет памяти о руках матери – и поэтому я детям своим этого не могла дать.

А я давала – свободу, в чем меня потом эти дети и обвинили. Потому что я сама ее не имела в детстве – мама врывалась в мою комнату и смотрела, как у меня разложены вещи на полках. Меня всегда контролировали, у меня не было никакой приватной жизни, был тотальный жандармский, как в лагере, контроль.

Я сказала: никогда, никогда, никогда мои дети не будут проходить через такие режимы, они будут свободными людьми. Я никогда не заходила и не смотрела, что находится на их полках. В результате мой сын обвинил меня относительно недавно: «Какая же ты мать? Ты никогда не рылась в моих вещах, чтобы посмотреть, есть ли у меня наркотики или нет». – «А как я могу рыться в твоих вещах? Это же такое неуважение». Так я воспитывала детей.

И вот мы с мамой разговаривали и разговаривали. А потом ее выписали и привезли домой. Главврач, который ее наблюдал, сказал, что они сделали все что могли, что они ее вылечили. Но у нее-то задача была – уйти, так что это были ее последние дни.

Дома о маме заботились Сонечка и ее муж. Это замечательная семья, которая работала у нее много лет. Я так благодарна этим людям. Мама хорошо им платила, но не в этом суть: они делали все по-честному. Они делали это от души. Я очень любила эту семью и с Соней до сих пор поддерживаю хорошие отношения.

Соня отправила мне видео, и я поняла, что мама уходит. Одно из них было снято ночью. Она говорит маме: «Я к вам приду завтра, в полшестого утра». Получает ответ: «А кто это, интересно знать, тебя приглашал? Я тебя не жду в это время, ты придешь как положено, в 8 утра». Она уже знала, что будет, и, не дай Бог, они ворвутся, побеспокоят, не дай Бог, они помешают ей уйти.

Соня говорит: «Бабушка, вы задыхаетесь, я волнуюсь». – «Нет уж, открывай бутылку шампанского». – «Как шампанского?» – «Сейчас придет врач, и мы будем праздновать». – «Нет». – «Сонечка! Две открывай!» – «Бабушка, как?»

Приходит врач: «Бабушка, вы задыхаетесь». – «Я буду пить шампанское». Она выпивает два фужера. Моя мама никогда не выпивала. Она не знает, что такое алкогольное опьянение. Она такой бедный, несчастный фельдмаршал.

Итак, все выпивают шампанское, врач уходит. Соня говорит: «Бабушка, я у вас останусь спать. Я не уйду». Мама говорит: «Что за глупости? Я ожидаю тебя в 8 часов утра, как положено». Она уже все знала – предчувствовала свой выход из тела – и просто выгнала Соню метлой, сказала, что не позволит ей прийти раньше.

В итоге Соня все же пришла в 05:30, но боялась войти в квартиру. Она говорила мне: «Наташенька, я так бабушку люблю, но я так ее боюсь, вы понимаете? Она иногда как Сталин». Я ей говорила: «Сонечка, она не как Сталин, она и есть Сталин». И Сонечка еще больше боялась. И она отправила к маме своего мужа, это было в 05:30 утра, а сама осталась стоять на улице.

И когда он до нее дотронулся, мама была абсолютно теплая. Она вышла из тела буквально за 20 минут до их прихода.

Вот так ушла мама – по-царски, с шампанским. Дух аристократизма, который был вселен в нее, как код, сработал даже в последнюю минуту. Он сработал подсознательно, изнутри. Может быть, это ее аристократическое начало и не давало ей расслабиться, побыть просто человеком и подарить мне ее нежность.

Эта трагедия идет у нас от поколения к поколению, и это так грустно – что женщины не понимали, как отдавать любовь, и были недостаточно ласковы к своим детям.

Самую страшную фразу в моей жизни мне сказала моя дочь Настя: «Мама, почему ты такая неласковая?» Господи, я пыталась переосмыслить всю жизнь, я не знала, что мне делать, я так старалась, но, видимо, у меня плохо получалось…

А что же случилось с самой Настей? Она не смогла дать любовь своей дочке из-за наследственного заболевания, которое получила от папы. Когда Настя заболела в очередной раз и не понимала, бедняжка, что с ней происходит, она не смогла сладить со своей малюсенькой девочкой Леей (ей был всего лишь год и восемь месяцев) и оставила ее с отцом, Михаэлем.

Так что я в этой жизни обязана расчистить род и запустить спираль по новой. Я знаю, что это моя миссия, и я ею занимаюсь. Благодарю Тебя, Господи, что ТЫ даешь мне такое понимание, великое и высокое.

10. Освобождение духа – первая клиническая смерть

Алкоголь – путь к смелости, а травка – проводник в никуда. Олег Петрович и экспериментальная медицина

Столько травм и боли я нацепляла из маминого мира, ведь не просто так возникла в молодости моя трагедия с алкогольной зависимостью. Да, это отдельная тема, алкогольная зависимость – она же именно от мамы родилась: эта забитость, это стеснение… Ведь я безумно стеснительная, безумно скромная, очень образованная, и вдруг эта бравада вся… Я объясню ситуацию. Без алкоголя никак нельзя было – это был протест, вызов, освобождение духа какое-то, что ли.

Помню, до поездки на Каннский фестиваль с фильмом «Сибириада» у меня было первое интервью. Какой-то большой канал. Сидит Андрей Кончаловский (режиссер), а из актеров сижу только я, такая истинно русская женщина – огромная, крупная, молодая, красивая и, казалось бы, смелая. Но… Когда мне стали задавать вопросы, я как будто кол проглотила, слова вымолвить не могу, ничего не получается ответить, я так растерялась, так испугалась, хорошо, что в кадре не расплакалась от бессилия. Просто сидела, как дура, и молчала на протяжении всего времени.

Интервью заканчивается. Ко мне подходит Андрей Сергеевич и говорит: «Наташа, что с тобой? Где эта смелость? Ты же умный образованный человек, как так, ты не смогла ответить ни на один вопрос?»

Я попросту стеснялась, вдруг что не так, мама вбила в меня эти комплексы. Сыграть могу, прочитать могу, а от себя, от Наташи, я ничего сказать не могла, просто вся онемела. После этого я пошла куда надо, влила крепкого. (не помню, чего) – и все встало на свои места, я стала спокойной, все под контролем, страх ушел и т. д. Без этого, я точно знаю, или немая смерть актрисы Андрейченко, или такая извращенная, исковерканная псевдосвобода, потому что другого никто не объяснил, другого никто не дал, а духовного роста и осознанности еще тогда не было на моем жизненном пути.

И появление легких наркотиков в моей жизни имеет те же самые корни. Шизофрения, заболевание Макса, все накручивалась с каждой минутой и секундой нашей совместной жизни. Так что выхода никакого не было: или петля, или… Если бы тогда со мной рядом был психоаналитик, мы с Максимилианом жили бы долго и счастливо – хватило бы знаний, ума, где надо, ручкой бы махнула, понимая, откуда ноги растут. Но я все его заболевание принимала на свой счет, серьезно: что я такая ужасная, что ему так со мной плохо, что он страдает. Все это во мне копилось, копилось и копилось. И когда-то это должно было взорваться.

И поэтому я начала курить кое-что запрещенное. Меня отпускало таким образом. Как ко всему в моей жизни, я относилась к этому очень серьезно…

У меня был «правильный» проводник, это очень важно. До того как в первый раз попробовала, мой проводник сказал: «Это твой инструмент связи со Вселенной, и не вздумай курить, как другие, – когда они валяются, торчат, отдыхают, ржут и жрут, а потом идут спокойненько спать. Ручка, белый лист, пара листов всегда рядом, стихи придут – записывай, захочешь рисовать – рисуй, это твой дар свободы. Ты это берешь и используешь для открытия сознания, для связи со Вселенной». И я именно так и делала, а иначе в Беверли-Хиллз, в особняке, просто бы петля была…

Давайте перенесемся в 1980 год. Министр кинематографии СССР Филипп Тимофеевич Ермаш тогда проявлял ко мне большое сострадание, говорил: «Это лучшая наша актриса, мы не имеем права ее потерять». Но съемки срывались, студия простаивала. Ермаш вызвал моего папу к себе в кабинет. Сказал: с этим нужно что-то делать, нужно поместить меня в госпиталь насильственно. Папа встал на колени: «Что вы, Филипп Тимофеевич, она же такая свободолюбивая девочка, нельзя ее контролировать, она выбросится с любого этажа, из любого окна – это свободный дух.» – «Так сделайте что-нибудь с этим духом, у меня съемки стоят!» – не выдержал Филипп Тимофеевич. Но папа понимал – я сама должна принять решение, нужно только подождать. И тогда все будет хорошо.

И ровно через три недели я как будто считала эту информацию. Тогда я очень страдала. Меня пригласили на Новый год в очень красивое место в самом центре, на Старом Арбате. Дом – как маленький дворец, с колоннами в комнатах, и появиться в нем нужно было достойно. На тот момент мне было 24 года, и я зарабатывала колоссальные деньги, просто колоссальные. а у меня нет ни копейки. Почему-то для меня стало закономерным самой расплачиваться в ресторанах, особенно за мужиков. Я не хотела, чтобы ко мне приставали. В Советском Союзе часто было так: раз я тебя ужинаю, то я тебя и «танцую». Да, со мной ужинали все. Но никто не «танцевал» – только я сама могла взять за руку и увести, если этого хотела. А в состоянии опьянения у меня всегда рядом были друзья, которые меня доставляли домой, и все было нормально. Во всяком случае, пьяного бардака и еще неизвестно чего никогда не случалось. Точнее, случалось – но только по моей воле и по моему желанию, и с самыми красивыми людьми нашей страны.

Так вот, в канун Нового года я поехала на Арбат от своей подруги Юли, с самой окраины города. Я стою голосую – и ни одного такси. Простояла час, и мне стало плохо. Я никак не могла понять, почему. Левая нога у меня окаменела и замерзла, просто превратилась в ледяную сосульку. Я отошла в сторону фонаря, посмотрела внимательно на сапог – дорогой сапог, красивый, кожаный, элегантный – а в нем оказалась огромная дырка у большого пальца, и в нее залетал снег.



Искусство с детства



Это была любовь



С Максимом и Митей в Снегирях



Приучала Митю к музыке с 1,8 года. На даче в Снегирях



На даче в Снегирях



Митя на даче с прабабушкой



Дегтярный переулок. Семья в сборе



Дегтярный переулок. Ремонт закончен



Когда я приехала, все были заняты только мной. Я сидела в каком-то тазике и отогревала ногу, а все стояли вокруг меня. 12 часов, бой курантов – а я вот с ногой в тазике. Я каким-то образом испортила всем гостям Новый год. И я сказала себе: «Больше этого никогда не повторится. Это отвратительно. Я не могу себе больше такого позволить».

И это стало последней каплей. Я пришла к папе. Я пришла к нему ровно через три недели после его разговора с министром Филиппом Ермашом. Я пришла и сказала: «Папа, помоги мне, пожалуйста. Я обязана остановиться, я не могу сама, я не знаю, как это сделать, у меня не получается. Я устала, не хочу больше».

Он ждал, видимо. То есть не видимо, а точно. Моментально появился Олег Петрович – врач. Мы оказались с папой в очень красивом одноэтажном особняке зеленого цвета, который располагался сзади кинотеатра «Россия». Врач сказал, что я сейчас обязана три недели продержаться без единой капли алкоголя. Что я и сделала.

А через три недели мы с папой поехали в квартиру Олега Петровича. Куда-то далеко-далеко, за кудыкины горы, в хуйкино-писькино. Мы заходим в очень элегантную, очень скромную, но крайне красивую и уютную квартиру. В квартире только кухня и 20-метровая комната. Меня ждут три врача: Олег Петрович и два реаниматора в костюмах… Я в шоке. Я не понимаю, зачем столько людей и почему в ногах постели, куда меня положили, расположена страшная металлическая машина, которую я сразу возненавидела. Папу посадили на стул за моей головой. Это очень важное замечание, очень важное. Я видела только трех врачей и эту ненавистную машину и совершенно ничего не понимала.

Помню, что эта «операция» стоила бешеных денег – ровно 150 долларов, и лечение было экспериментальным. Об этом сказал Олег Петрович: «Вы первая в нашей стране, и я произвожу над вами эксперимент. Это самый лучший способ „зашивки“ на сегодняшний день». И вот мне его привезли секретным путем из США, этим методом пользуются для совсем уже безнадежных больных. Хорошо. А я-то что, что я знала?

Олег Петрович достает шприц, показывает папе и мне ампулу, ломает ее, набирает в шприц. И показывает мне этот идиотский шприц. И что? Он вводит его в вену моего тела. Хорошо. А потом задает очень странный вопрос: «Какой алкогольный напиток вы предпочитаете больше всего?» Тут-то я ему, конечно, сказала неправду. Я говорю: «Пиво». Думаю, самый легкий сейчас выберу. Не знаю почему – выбрала пиво. Он говорит: «Сейчас». Открывает бутылку пива, наливает мне малюсенькую такую рюмочку. Я еще думаю: «Много не буду, целый глоток не сделаю. Сделаю полглотка – кто его знает, что будет?» Короче говоря, делаю эти полглотка. И в эту самую секунду я начинаю задыхаться. Это было крайне-крайне неприятно. Не могу вам сказать, сколько времени это продолжалось – секунд 57 или минуту. Я не знаю, как быстро человек теряет сознание. И наконец, абсолютно безболезненно, без сопротивления я выхожу из тела и поднимаюсь в противоположный угол комнаты. И мне становится так хорошо, что я не могу вам описать этого чувства. Мне так комфортно, у меня ничего не болит, меня ничего не беспокоит. Я понимаю, что у меня есть тело, оно какое-то кругленькое, что у меня есть полукругленькие ручки, знаете, как привидения в мультиках показывают, я все осознаю, понимаю, что происходит в комнате. После этого я начинаю подниматься еще выше и выше и одновременно продолжаю находиться в комнате.

То есть это происходит так: ты поднимаешься выше, но на самом деле по-прежнему находишься в единой точке пространства, потому что тебе никуда не надо подниматься – ты все считываешь на уровне информационного поля. В одну секунду я одновременно была в Париже, ходила по своим любимым улочкам, которые помню, и параллельно была в Нью-Йорке. Как будто я смотрела кино. Я смотрела на мою маму, которая находилась в Германии в очень уютном деревянном домике, в котором она жила, и сейчас проверяла тетрадки и работала, я увидела, как она вдруг резко остановилась и взволновалась. Я даже хотела лететь к ней (хотя в этом не было необходимости) и сказать, что все хорошо. И я, по-моему, слетала, но она меня не услышала.

Я смотрела и видела бабушку в ее квартире, счастливую и светлую… Она готовила для меня потрясающе вкусные мягонькие котлетки. Я не чувствовала запаха, но знала, что это так вкусно, я знала, что бабушка ждет меня домой, потому что именно этим вечером я должна была сесть в поезд и уехать в Ленинград на съемки.

Но самая страшная ситуация была с моим папой, потому что я наконец-то увидела, что происходит на этой машине. Она, видимо, показывала кардиограмму сердца, а на ней пошла плоская линия. Судя по всему, мое сердце остановилось. Я этого не знала. Люди так взволновались. Папа в истерике кричал. Я к нему, как мне казалось, подлетела, я ему объясняла, что мне так хорошо, что он себе даже представить не может, что он не должен ни о чем волноваться, что я его люблю, что он мой спаситель и что ради Бога оставьте меня в покое, мне так хорошо в моей жизни никогда не было, я понимаю все, что происходит на планете, я вижу все страны, я вижу всю галактику, я вижу всю Вселенную, я могу в одну секунду улететь, куда я хочу! И улетать-то никуда не надо – в одной точке сконцентрирована вся информация. Может быть, это и есть нулевая точка отсчета. Или точка Абсолюта, как ее называют, откуда все вышло: создание Вселенной, мира и всех живых существ.

Но они кричали, как ненормальные, эти три врача. Они давили мне на живот и кричали: «Дышите, дышите». Они массировали мне сердце: «Дышите, дышите». Я смеялась, потому что чего мне дышать-то? Как я могу дышать? Я уже умерла. Дураки. Я, значит, им кричу. Мне смешно вообще, я понимаю, что ничего сделать нельзя. И вдруг я осознаю, что они боятся, и что в этой комнате такое количество страха, и что у отца истерика. Врачи боятся, и пот с их липких рук и лиц капает на мое лицо, и мне становится омерзительно от этого. Я смотрю на эту огромную спившуюся тушу, на это тело, к которому я абсолютно равнодушна, и я понимаю, что я не хочу этого тела. Я не хочу этого тела. И я не хочу в это тело возвращаться. Я не люблю его. Я хочу быть здесь и сейчас, в этой точке – раз и навсегда, я счастлива. Я застываю.

И в тот момент, пока я посещала различные Вселенные, – в этот момент-эти страшные люди, одетые в медицинские халаты, подносят ко мне какую-то хрень, которую я уже видела в фильме Милоша Формана «Кто-то пролетел над гнездом кукушки». Как в эпизоде, когда Джеку Николсону надели на виски такой же прибор, чтобы электрическим током из него сделать овощ. Они надевают мне на виски этот прибор, и меня бьет током. И вот здесь начинается самое невероятное… Я начинаю с самой высокой точки (точно не из комнаты), с самой высокой точки – которой не существует, потому что наша Вселенная бесконечна, – вот оттуда я начинаю спускаться в свое тело. Вы не можете себе представить, как это долго! И вот этот момент, крик, я описала в своей музыке в пятом произведении «Ветры перемен» на CD «Наташа и гуси». Я летела с такой скоростью и с такой болью, пересекая все космические конгломераты, и тяжело упала в свое тело. И в эту же секунду ощутила такую пронизывающую боль, которую я вам не могу передать. Родить ребенка – это детский лепет на лужайке в сравнении с той болью. Это было так больно, и я поняла, что я приземлилась. И единственная мысль, которая меня посетила: «Ну вот, я снова в тюрьме». Я осознала все. Я поняла, что аппарат, который был у моих ног, заработал, и пошла скакать эта линия – плик-плик-плик – значит, они вернули мое сердце к жизни, к которой я не хотела возвращаться. Мне было 24 года.

Это был мой первый выход из тела. Он продолжался 5 минут, как потом мне сказал папа. Колоссальное время. Редко кто возвращается после такого продолжительного времени. Так что попутешествовала я хорошо. И вы знаете, что интересно? Я никому об этом не могла сказать. Оно как бы застыло во мне. Единственное, что случилось, самое главное – я потеряла вообще все страхи, потому что на подсознательном уровне, на конкретном опыте, я поняла, что я не есть физическое тело. Я поняла, что «Я» – это совершенно другое, это не то, что Наташа, ее руки, ноги. Я поняла, что я буду жить вечно. И я поняла, что того, что называют «смертью» нормальные люди, не существует. И еще что-то очень большое. И знаете, я не то чтобы скрывала это… но эта информация была дана мне как знание – и ушла. Потому что я абсолютно точно понимала, что поделиться ею мне в 1980 году было абсолютно не с кем. Я потом долго пыталась найти этого Олега Петровича, чтобы рассказать ему, какой опыт он мне подарил. Я вернулась и стала жить своей жизнью, как будто ничего и не было.

Меня привезли домой, в квартиру бабушки. Трясло так, что у меня руки-ноги ходили на 15 сантиметров. Моя лучшая подруга Юлька обняла меня всем своим телом и уложила в постель, работая грелкой. Она меня обняла. Папа очень волновался… Бабушка была на кухне и не понимала, что происходит. Папа ее держал. Юлька меня согревала. Я пролежала в постели с ней минимум два часа, потому что она от меня не отлипала, и наконец я уснула.

Когда я проснулась, мне стало чуть-чуть полегче – я уже не так сильно дрожала. Я ничего не понимала. Я как будто вышла из-под гипноза или из-под какой-то анестезии, под которой я никогда в жизни не была. Бабушка кормила меня теми самыми котлетками, про которые я уже знала. Я была безмолвна – это я помню точно. Папа повез меня в такси на Ленинградский вокзал, и я уехала сниматься в очередном фильме.

Этот опыт был для меня божественным благословением. Познав, что я не есть физическое тело, я поняла, что получила первое Господнее благословение. Спасибо.

И из этого состояния очень бы хотелось поведать вам одну интересную историю.

11. «Любовь придет – на печке найдет»

Безумная влюбленность в Карена Шахназарова. Бабушкина мудрость. Встреча с судьбой

Я была совсем молодой девчонкой и безумно влюбилась в Карена Шахназарова. Я была молодой девчонкой, 24 года, а Карен чуть постарше, уже в красивом возрасте. Ему было 28 лет, это солидно. А в 24 еще сам ничего не понимаешь… Я действительно была очень сильно в него влюблена, всем моим сердцем я любила его и уважала. Мне очень нравились его образованность, его воспитанность, его отношение к женщинам. Я понимала, что это человек из какого-то уникального рода, с уникальными генетическими секретами. Помню, как я говорила ему: «Ты наш генетический фонд».

У Карена была своя квартира на Старом Арбате, где мы, собственно говоря, и встречались. И в том же доме находилась квартира его родителей, куда мы иногда заглядывали. В родительской квартире, в комнате Карена, он ставил мне мою самую любимую (до сих пор) пластинку Bee Gees. Песня называется How Deep Is Your Love («Как глубока твоя любовь»). Помню, как я танцевала под эту великолепную западную музыку, которую я чувствовала иногда даже сильнее и глубже, чем отечественную. Я была в таком восторге, так сильно влюблена, да еще и эта музыка… Боже мой! До сих пор эта песня остается моей самой любимой на свете.

Короче говоря, я в него втюрилась. И он, серьезный достойный человек, говорит мне спокойно: «Я ухожу писать сценарий с Сашей Бородянским», – между прочим, не самым последним сценаристом и, между прочим, не для самого последнего фуфла в нашем кинематографе. Они создавали сценарий «Мы из джаза» – потрясающий фильм, обожаю его всей душой, как и сам джаз. Но Карен не объяснил мне, что он уходит «глубоко и надолго». Я думала, мы будем продолжать видеться или хоть как-то поддерживать контакт. В тот момент я еще не понимала, как это – писать. Вот сейчас я пишу эту книгу и понимаю, что добраться до меня никто не может, я на своей закрытой волне, напрямую связана с Богом и своими воспоминаниями. А тогда. Он не позвонил мне ни разу за три месяца. Боже, как я сходила с ума! Я себя просто извела.





Я мучилась, я страдала, я плакала, я была оскорблена, я была обижена как человек, как женщина, как все. Сейчас все это, конечно, выглядит так смешно и глупо. Да, он мне не звонил. Ну, работал человек, работал, сценарий писал три месяца. А я думала, что я уже больше нежеланна, нелюбима и т. д. О, Господи! Это все от ума. Глупый ум… «Горе от ума». И вот эта боль, это женское оскорбление – я вам не могу его передать.

Хорошо то, что исцеление мое произошло буквально за одну минуту. И сейчас я вам расскажу как.

Итак, ситуация дошла до беспредела. Мои истерики происходили постоянно, я была с бабушкой, в ее малюсенькой квартире на Коровинском шоссе. В один день она вдруг присела ко мне на диванчик, обняла меня и говорит: «Ну что же ты так убиваешься-то, а? Судьба придет – на печке найдет». И я услышала ее. Я услышала ее сердцем. Почувствовала, что происходит чудо, открылась и доверилась. Я знала, что от бабушки идет любовь, что с моей стороны идет любовь, что мы с ней обе находимся под колпаком божественной любви – вот настолько я почувствовала ее слова. Она проводила меня на вокзал в Ленинград. А на следующий же день я встретила композитора Максима Дунаевского – своего будущего мужа.

Его лицо я запомнила, когда я ехала в Ленинград, в эту самую ночь после бабушкиных слов. На следующий день после съемок я вернулась к себе в отель, в гостиницу «Ленинград». И там произошла наша знаменательная встреча…

Уставшая и голодная после съемок, глубоким вечером я стояла в роскошном буфете в гостинице «Ленинград», покупая себе какую-то еду – не помню что. Вдруг подошел ко мне человек, как-то странно, но суперсовременно и красиво одетый. На нем были ковбойские сапоги, а в них заправлены джинсы – и я сразу же обратила на это внимание. Подумала про себя: «Точно какой-то музыкант». Он представился как помощник композитора Максима Дунаевского и сказал, что приглашает меня пройти в номер к самому Максиму Исааковичу, где тот устраивает маленький концерт и будет исполнять собственные песни.

Я охренела и разозлилась безумно. Никакого Дунаевского я не знала и думала: «Как так можно, приставать к женщине в буфете?» Помощник успел сказать мне, что композитор живет в большом роскошном номере с роялем. Я ответила, что, вообще-то, тоже живу в неплохом номере за несколько стен от вашего композитора.

Но вот я возвращаюсь в одиночестве к себе в номер и вдруг слышу звуки музыки. Как это было прекрасно! Я не выдержала и пошла на звук – ровно к тому номеру композитора Дунаевского. Меня провели в комнату и посадили. Максим продолжил играть.

Боже мой, как же мне было стыдно! Как же мне было стыдно! Он играл все мои самые любимые песни: «Пора-пора-порадуемся…» из «Трех мушкетеров», «Кленовый лист, кленовый лист», «Я водяной, я водяной» и др. А я даже не знала, что он был автором всех этих композиций. У

меня из глаз потекли слезы.

Вот тогда и случилась моя влюбленность. Я влюбилась не столько в Максима как в человека, сколько в его гений. Это моя слабость: «люблю я гениев». Просто я не знала тогда, какую высокую цену придется заплатить за жизнь с ними…

В ту же самую ночь Максим начал прорываться ко мне в номер. Я предчувствовала это заранее. Когда я ушла к себе, минут через 20–30 раздался стук, которого я ожидала. Помощник Аркадий подвел Максима к моему номеру и практически заставил его постучать в дверь. Максим был такой стеснительный. Я стояла посередине своего номера, а он так и не вышел из предбанника – стоял и молчал. Я тоже молчала. «Ну хорошо, – произнес он спустя две минуты. – Я пришел пожелать вам спокойной ночи». И ушел. Это была наша первая встреча. Ну а потом уже все случилось, как Бог велел и как Он вел.

Все происходило безумно быстро. Через две недели мы сняли квартиру в какой-то заднице. В один момент раздался звонок от Карена Шахназарова. Трубку снял Максим и только потом передал мне. Карен сказал: «Ну вот, я закончил работу. Сценарий готов. А ты как? И кто это на телефоне?» – «Это Максим Дунаевский». – «А что ты делаешь с Максимом?» – сколько же удивления было в голосе Карена спустя три месяца после отсутствия!

А дальше я ничего не помню…

И почему же я решила, что именно Максим является моей «печкой» или «судьбой»? Этого я не знаю.

12. Мери Поппинс (как это было по-настоящему)

12.1 Королевский ремонт в доме в Дегтярном переулке

Начало совместной жизни с Максимом. Музыка к Мэри Поппинс в ночи

Я часто задавала и задаю себе один и тот же вопрос: почему именно Наталья Андрейченко сыграла роль Мэри Поппинс, запомнилась поколениям людей и стала проводником в сказку, в доброту, в реальность мечтаний, в добрые, красивые отношения, в любовь, в понимание, в благодарность, в мир сказочной красоты? Как? Почему?

Я часто возвращаюсь в те времена. Я снималась в фильме «Военно-полевой роман», когда в нашей квартире в Дегтярном переулке начался ремонт.

Поэтому мы остались бездомными и жили в небольшой двухкомнатной квартире мамы Максима Дунаевского на улице Огарева, 13 (в центре Москвы, рядом с Тверской), с ее мужем Орестом Конрадовичем Лейнеманом. Председателем кооператива этого дома был отец Максима Исаак Осипович Дунаевский. Квартира была очень милая, очень уютная. Мы спали в большой комнате на одноместном маленьком топчане. У нас была и дача, но нам необходимо было находиться в Москве из-за огромного количества работы.

Квартиру в Дегтярном переулке нам дало правительство СССР. Она сложилась из нескольких квартир. За нее мы отдали государству большую однокомнатную тридцатиметровую квартиру Максима на Автозаводской улице, мою двухкомнатную квартиру в кооперативе на улице Довженко от «Мосфильма» и бабушкину однокомнатную квартиру далеко от центра. Нам сделали несколько предложений на выбор. Так как «царица», это я к себе обращаюсь, всегда мечтала только о высоких потолках, для нее это было как возвращение домой… Она была истерзана жизнью с родителями в хрущевке, а потом с бабушкой, тоже в хрущевке, и для нее это было самой главной задачей. И появляется пятиэтажный старинный особняк 1903 года в Дегтярном переулке, с просторными огромными комнатами, с четырехметровыми потолками! Квартира была просторной и чудесной.

При входе в квартиру находились гардеробные комнаты. Направо располагалась комната моей бабушки – любимой женщины, моей «второй мамы» и верного помощника. Затем длинный коридор соединял холл со следующими комнатами. С правой стороны был вход в большую тридцатиметровую центральную комнату с двумя огромными высоченными окнами, за ней шла двадцатиметровая кухня, а налево наша спальня, площадью примерно 20–22 метра. Квартира была красивой, но, когда мы там появились в первый раз, я была шокирована темными обоями и совковыми дверями. И тем не менее сквозь все это я смогла увидеть дворец.

И мы решились на ремонт. Он занял ровно полтора года. С моим сложным характером, максимализмом и перфекционизмом это было непросто. Мы нашли самого лучшего архитектора Никиту, молодого, образованного, очень красивого человека, который увлекался французским дизайном. Как раз то, что мне было нужно, потому что моя душа до сих пор помнила свои предыдущие воплощения во Франции. Дизайном мы занимались с ним вместе. Цены были невменяемые, времени это заняло очень много, но, конечно, квартира превратилась в царский дворец.

Я настояла на том, чтобы мы оставили старинный дубовый паркет 1903 года. Потолки в квартире почему-то шли волнами и буграми. Никита собирался все срубить и поставить искусственную лепнину, но он же и навел меня на мысль: а вдруг эти бугры и есть лепнина? И реставраторы на огромных лестницах около четырех месяцев кистями размывали потолки… там действительно стала появляться старинная лепнина безумной красоты. Затем мастера расписали ее сусальным золотом.

Мы с Никитой решили установить антикварные двери ручной работы высотой больше двух метров. Все было продумано до мелочей. Даже огромные старинные бронзовые ручки на дверях во всех комнатах Никита нашел в антикварном магазине. Все было объединено общим стилем и формой. В холле я поставила колонны, зеркало и антикварный столик, стало очень роскошно и комфортно. Я обожала французские деревянные панели, которые используются во всех странах Европы. И я добилась, чтобы их установили у нас в квартире.

Да, это было очень красиво. Никогда не забуду реакцию Максимилиана Шелла, когда он в первый раз пришел ко мне в гости. Восхищение и шок я чувствовала во всем его существе. Точно так же когда в гости приехала избалованная, богатая звезда и сестра Макса Мария Шелл, она была искренне потрясена увиденным. Я этим гордилась и чувствовала себя там дома.

И именно в это время ремонта, когда мы жили на Огарева, 13, Максиму предложили написать музыку к проекту «Мэри Поппинс, до свидания». Максим работал всегда исключительно ночью. Талант его блистал и мерцал. Это было такое удивительное путешествие в сказку. Ночью я спать не могла, потому что в 2 часа начинала раздаваться музыка такой красоты, что казалось, она льется с неба… Наша любовь была сильна. И в эти вдохновенные моменты объединения наших умов, душ и тел создавалось ощущение, что нас соединяет радуга.

Я лежала на топчане и пыталась уснуть, понимая, что мне рано утром вставать и идти сниматься в фильме «Военно-полевой роман». Но Максим не мог остановить этого процесса, он писал музыку. Я чувствовала, что мы пишем ее вместе. Мне надо было постоянно вставать, подходить к инструменту (спасибо за мое музыкальное образование) и напевать эти песни. Так что музыка создавалась нашей любовью через космос.

Поэтому я знала, что Мэри Поппинс – это моя роль, и только я могу ее сыграть. Я была в этом абсолютно уверена. У меня никогда не было ни одного сомнения до самого последнего момента… И даже впоследствии, когда на роль утвердили другую актрису, меня никто не смог переубедить в этом.

12.2 Двойное предательство

Ночь рождения Мити. 4 дня на диване у подруги. Получение роли несмотря ни на что

Если вспомнить фильм «Военно-полевой роман», то вы поймете, что я была чуть большего размера. Но одновременно в моей жизни произошли две наигрустнейшие истории. Именно они и привели меня к сильнейшей потере веса.

26 ноября 1983 года (я никогда этого не забуду, потому что 25 ноября 1982 года был день рождения моего сына) случилась встреча с Дюльбарой, женой нашего большого друга. В то время она была известной фарцовщицей в Москве, и благодаря ей я всегда была красиво одета. Она была очень красивой, избалованной узбечкой, понимающей в моде. Я всегда предпочитала мужской стиль, любила носить бархатные костюмы, и многие говорили: «Вот Гамлет пришел». Я платила за них большие деньги. Макс всегда восхищался моими нарядами, даже живя за границей, мои красивые вещи удивляли его.

И Дюльбара мне призналась, что 25 августа, ровно через 9 месяцев после рождения нашего сына, известная московская тусовщица и модель Нина Спада, проживающая в Париже, родила от Максима Дунаевского девочку. Для меня это было таким большим шоком, что вы себе не можете представить. Я не могла в это поверить ни при каких обстоятельствах.

Я вспомнила эту ночь, когда меня увозили из лучшего в Москве ресторана Дома композиторов на улице Огарева, 13 в роддом. Мы с Максимом спустились вниз поужинать. Я выпила много апельсинового сока и пошла танцевать, беременная, с животом, я танцевала, танцевала, мне было очень хорошо, и вдруг я почувствовала что-то очень неладное. Максим напился просто вдребезги. Я сказала: «Ты можешь продолжать гулять, а пойду поднимусь наверх, в квартиру».

Я прихожу наверх, начинаю жаловаться свекрови, Зое Ивановне: «Что-то я себя не очень хорошо чувствую, мне кажется, я выпила очень много апельсинового сока, у меня вода какая-то». Она закричала: «Ты что? Ненормальная? Ты рожаешь, тебя необходимо срочно везти в больницу. Заку, срочно Заку звоните». Зак Исаак Рафаэлович – это мой врач и друг, который должен был принимать роды. Она отправила Ореста Конрадовича срочно вытаскивать Максима из ресторана, но он вести машину не мог, поэтому Орест Конрадович был за рулем, когда они с Максимом доставили меня в роддом. Максим был абсолютно пьян и счастлив. Судя по всему, история с Ниной Спада случилась именно в ту ночь, потому что он поехал в гости к нашим друзьям, семье Пахдингеров, которые жили в Хаммер-центре. Они очень любили устраивать вечеринки, там и растворился Максим Исаакович Дунаевский в районе 22 часов вечера в ту ночь, когда я рожала ему первого ребенка и наследника.

Но давайте вернемся обратно, во времена съемок «Военно-полевого романа», когда наш сын, любимый Митюша, жил на даче в Снегирях с моей бабушкой. До момента этого безумного ремонта он часто жил в Долгопрудном, с моим папой и бабушкой, потому что моя мама уехала работать в Германию на пять лет. Никогда не забуду жестокость мамы Максима, Зои Ивановны, когда я ее изредка просила приехать в Долгопрудный и помочь мне с Митей, потому что я каждый день снималась в «Военно-полевом романе» и несколько раз должна была вылетать в Одессу. Она ответила мне просто: «А зачем мне привыкать к чужому ребенку? Вы потом разведетесь, а я буду страдать». Вот какая у меня была свекровь…

Итак, получив от Дюльбары информацию о Максиме, я не взяла ничего из квартиры свекрови и убежала на Кутузовский проспект к двоюродной сестре Максима Лее Померанцевой, с которой нас связывала большая дружба. Она жила в большой квартире на Кутузовском проспекте. Ее муж Саша был профессор и академик. Это была известная интеллигентная еврейская семья. Лейка была полуночницей, засыпала не раньше 6 часов утра. И на их уютной кухне было все: и кофе, и сигареты, и что хочешь.

Мы втроем засели на кухне. Говорить я не могла. Я помню, что я сидела там, ни с кем не разговаривала, не ела, только курила и пила кофе. Я больше ничего делать не могла. Я не могла спать. И вот мы пришли к этому моменту. Я иссушила себя на 8-10 килограммов сразу же.

Через четыре дня приехал Максим. Как сейчас помню, мы вышли с ним на балкон, выходящий во внутренний дворик, чтобы нас никто не слышал. Я задала ему самый ужасный вопрос, который простить себе не могу по сей день, – такие вопросы задавать нельзя! Но моя любовь и ревность были настолько велики (ну, молодая я была, 25 лет, любила, ревновала и не понимала, что мужик – это охотник, и его надо было просто отпустить). Конечно, Максим начал оправдываться, говорил, что ничего не было, что сумасшедшая Дюльбара неизвестно о чем болтает… и что все в нашей стране и в этой ужасной Москве умирают от зависти и все только и хотят нас разлучить. И вот я сказала: «Я все понимаю. Поклянись мне жизнью Митеньки, что это неправда». Максим ответил: «Да, я клянусь тебе жизнью сына, что этого не было».

То, что это было, знает сейчас вся страна. На ток-шоу Андрея Малахова приезжала дочка Максима Алина Спада. Меня приглашали на это шоу и предлагали мне баснословную сумму для того, чтобы я вышла и рассказала всю ситуацию. Я им ответила, что деньги мне очень нужны, я приеду, но обсирать Максима не буду. Ибо я верю в любовь. Каждый человек может совершить ошибку, но я убеждена, что если один человек любит другого человека по-настоящему, то эта любовь сохраняется навсегда. Кстати, у нас с Максимом потрясающие отношения. Я его искренне люблю по сегодняшний день. Понимаете, мне с ним хорошо, мне с ним удобно. Это, конечно, смешно, но я бы запросто вышла за него замуж второй раз, как Элизабет Тейлор и Ричард Бартон два раза женились и два раза разводились. Вот так любовь! А на ток-шоу я не поехала.

Но от Максима, по сути, я получила двойной удар. За два дня до того, как появилась Дюльбара и сообщила мне страшные новости, мне принесли информацию, что на роль Мэри Поппинс была утверждена актриса Анастасия Вертинская. Я сказала Максиму: «Мэри Поппинс я тебе никогда, никогда не прощу, ты же знаешь, что только я могу сыграть эту роль, ты же знаешь, что это музыка нашей с тобой любви», – развернулась и вышла из комнаты. Вот эти события сплелись вместе – два предательства.

12.3 Как потерять уважение в браке

Игры в теннис до 3-х ночи. Дырочки в стекле. Погоня за каждой жопой

И вдруг на меня нападают другие воспоминания… С какой же болью я возвращаюсь к ним! Они терзают мою душу.

Петля опасности на моей шее затягивалась с каждым днем, Меня запугивали и следили за любыми действиями все больше и больше.