Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Дневник Веры Мезенцевой



16 сентября 1976 г.

Лети, мысль, на золотых крыльях…

Слонимский мною недоволен. Ничего не сказал, но дал понять. Вежливо. Еще страшнее.

Пусть прозвучит твой стон…

Сегодня десять лет, как я здесь. Так, должно быть, люди пишут в тюрьме. Хотя в тюрьме отсидел срок и вышел. Отсюда не выйдешь. Срок мой никогда не закончится. Как никогда не умрут Последины. А они не умрут.

Пусть Господь внушит мелодию,

Которая даст нам силы страдать.

Зачем я решила изучать морскую биологию? Выросла далеко от моря, плавать так и не научилась. Изучала бы позвоночных, сидела бы сейчас в своем никому не нужном научном институте: интриги с диссертациями, борьба за летние путевки, романы с сотрудниками. Дома муж. Дети. Нет, детей не хочу: страшно. Лучше без детей. И без мужа. Завела бы кошку: она – позвоночное.



Я начала изучать Turritopsis dohrnii, потому что мало кто смотрел на медуз. Мне казалось, это хорошая нишевая тема для кандидатской: крошечные – 4 мм – полупрозрачные облачка, парящие в воде под микроскопом. Никому не нужны. Не опасны.

Нет, это невозможно – услышать Верди здесь, в этих зловонных застенках. Ком в горле не давал вздохнуть.

Отчего у меня толстые ноги? Ни от чего, а от кого: от мамы. Как бы я ни худела, ноги остаются толстыми. У мамы такие были. Мама выглядела как изголодавшаяся балерина, а ноги – как две тумбы. И у меня такие же.

Макс подходил то к двери, то к стене с окном: приставлял ухо к серо-масляной поверхности и пытался понять, откуда лучше слышно. Из коридора раздавались крики надсмотрщиков, им вторили вопли из камер. Гул голосов нарастал.

Что Аристарх во мне видел? За что любил? Любил-любил, а жену не бросил. У нее ноги, как у танцовщицы, – длинные, стройные. Две лебединые шеи из-под юбки. Неужели не бросил ее из-за ног? Глупость, конечно. Не хочу об этом. Лучше о медузах.

Хотя о медузах оказалось опасно.

Андрей потерял счет времени. Вдруг захрипел динамик, выдал продолжительный, невыносимый для уха писк, и высокий мужской голос отрывисто и нервно произнес несколько фраз – сначала на местном языке, затем на плохом английском. Даже не разобрав всех слов, Андрей понял, что тюремное начальство призывает нарушителей порядка прекратить безобразия. Но кто эти нарушители? В ответ на призывы с улицы послышались бодрые крики и смех. Андрей различил настойчивый стук барабанной установки, грянули инструменты, и молодые заливистые голоса выдали громкое «Самба!». Толпа за стеной завизжала.

Меня интересовал процесс размножения Турритопсис: медузы размножаются половым путем. Как мы. Почему я сконцентрировалась на размножении? Первоначально я думала о чем-то более практическом: возможность использования медуз для изготовления лекарственных препаратов. Тогда хорошо шли такие диссертации – с использованием результатов в народном хозяйстве. Повлияла любовь с Аристархом: самой хотелось размножаться.

Любовь. Хорошо медузам: никакой любви. Хотя кто знает… Теперь я ни в чем не уверена.

Мужские особи медуз производят сперматозоиды, женские – яйцеклетки – все как у людей. Но дальше не как у людей: после слияния образуется личинка, оседает на дно. И тут начинается сказка, магия, волшебство: из личинки вырастает полип – бесполая стадия развития. Когда полип достигает зрелости, от него почкованием отрываются молодые медузы. И все по новой.

Это кажется магией нам – млекопитающим. Мы размножаемся прямым развитием: после стадии эмбриона имеем одинаковый план строения – какими родились, такими живем и умираем. Только вырастаем в размере. Но у большинства животных жизненный цикл устроен сложнее и включает разные фазы и разные жизни: гусеница и бабочка, головастик и лягушка, полип и медуза. Называется “метаморфоз”. Родился одним, стал другим. Умер третьим. Многогранность. Многожизненность. А у нас, людей, скукота: кем родился, тем и умер. И никакой надежды прожить жизнь кем-то другим. Бабочкой, например. Я бы пожила. Крылышки. Красиво.

Турритопсис размножалась как и другие медузы – ничего особенного. Мне они нравились, потому что у них было красное брюшко – внутри прозрачного желе. Словно красная пуговка. Я часами разглядывала их под микроскопом – плавающих в поисках еды. Ищущих партнеров для спаривания. В общем, все как у людей.

В тот день я проспала и пришла в лабораторию поздно утром. Это было после разрыва с Аристархом; он сказал, что не уйдет от жены: она больна, он не может ее оставить. И не может оставить дочку. А меня может: я молодая, красивая. Я – талант. У меня впереди целая жизнь. Он не хочет стоять на пути. Что-то в этом духе.

В ту ночь я хорошо спала. Думала, не смогу заснуть, а наоборот: пришла домой и, вместо того чтобы плакать, как обычно плакала, когда возвращалась в свою комнату одна, без него, легла и сразу заснула. И проспала допоздна.

В лаборатории утром – по наитию, без всякого плана – я поместила одну Турритопсис в маленький аквариум без еды. Вода стерильная, никаких партнеров для спаривания. Как у меня. Оставила ее умирать. А сама решила жить: у меня же все впереди. Я тогда не знала, что у меня впереди.

На следующее утро в аквариуме не было Турритопсис. А на дне лежал новенький полип.

Три месяца я помещала своих Турритопсис в стерильную воду с одним и тем же результатом: они превращались в полипы. Полипы, как и положено, разделялись на плоские сегменты, из которых развивались новые медузки с красными брюшками. Они быстро росли. Хотели жить. Верили, что у них все впереди.

Следующий этап эксперимента состоял в том, что я их ранила. Как в милицейском протоколе: наносила Турритопсис тяжкие телесные повреждения. Разрезала надвое. Натрое. Результат тот же: Турритопсис отвечала на опасность превращением в полип, из которого затем вырастали новые медузы. Как в сказке: отрубили Змею Горынычу голову, а на ее месте выросли две новые. Только вместо одной Турритопсис вырастало не две, а сотни новых. Сказкам не угнаться за жизнью.

Мои маленькие медузки с красными брюшками могли по желанию – в ответ на голод, ранение, опасность – обращать вспять процесс развития: из конечной стадии в начальную. Как если бы мы могли по желанию превращаться в зародыши. Или даже в сперматозоиды. Например: нечего есть, идет война, посадили в тюрьму, а ты бах – и уже сперматозоид. А потом размножилась в сотни раз.

Я показала результаты Ксавину, и он – добрая душа – сел со мной писать статью. Я хотела сделать это основой диссертации, но Ксавин настоял, что не нужно ждать: нужно публиковать. Дура, дура… Сейчас сидела бы спокойно в Москве в институте, жила бы с каким-нибудь милым человеком. Он бы меня любил. Может быть, я бы его любила. Не как Аристарха, конечно, но по-своему. Не обязательно же любить так. Наоборот: обязательно любить не так. А то счастья не будет. Одни слезы.

Ксавин хотел поставить свое имя на статье как мой научный руководитель. Потому и торопил. Хотя все равно нашли бы: Слонимский кого хочешь найдет.

Статья прошла незамеченной. Так я думала. Никого не интересовали мои прозрачные Змеи Горынычи с красными брюшками. Ксавин потерял интерес, и жизнь потекла, как текла раньше: я осталась той, что и была – аспиранткой с никому не нужной темой исследования. Метаморфоза не удалась.

Через два месяца после выхода статьи меня позвали к Шейникману. Он никогда меня раньше не вызывал: член-корреспондент, замдиректора института, а я даже не кандидат. Позвали без Ксавина – одну.

– Вера Леонидовна, знакомьтесь: это представитель Государственного научно-исследовательского центра товарищ Слонимский. Его организация заинтересовалась вашим открытием.

Слонимский мне сразу понравился: такие нравятся женщинам. Веселый, легкий. Красивые карие глаза. Брюнет. Уверен в себе. Смотрит на тебя, но именно смотрит, а не лапает глазами. Словно хочет тебя понять, узнать. С ним немножко страшно – можно упасть, но веришь, что он тебя подхватит. И возьмет на руки.

С Аристархом – омут: прыгнула и утонула. И сама не поняла, как уже на дне. А с таким, как Слонимский, прыгнула и взлетела. У него на руках.

– Вера Леонидовна, мы хотели бы предложить вам заняться продолжением вашей темы у нас в Центре. Мы сможем предоставить вам собственную лабораторию для исследований. Любое оборудование, включая импортное. Со ставкой старшего научного сотрудника плюс премиальные.

Я не верила: такого не бывает. Свою лабораторию? Без кандидатской?

Шейникман сидел и молчал: он мне ничего предложить не мог.

– У вас академический институт? – только я и спросила. Не знала, что еще сказать.

– У нас лучше, чем академический. Предлагаю вам самой посмотреть на наши условия. Это недалеко от Москвы.

Слонимский сказал правду. Все, что обещал, выполнил: своя лаборатория, отдельная квартира. Деньги. Только забыл упомянуть, что это навсегда: отсюда никто не возвращается. А в полипа, чтобы вся жизнь заново, я превратиться не могу.

Последины могут.

Кирилл

Школьный двор был пуст: уроки заканчивались через десять минут. Я пришел заранее – услышать металлический визг звонка, означающий окончание учебного дня, и – холодок в животе – разглядывать толпу высыпающих из дверей старшеклассниц в коричневых формах с белыми кружевными воротничками, манжетами и черными передниками, пытаясь найти среди них ее. Девочки соревновались, у кого короче платье и выше белые гольфы, и – с начесанными и завитыми челками – выглядели одинаково. Она носила длинные волосы на прямой пробор, закалывая спадающие пряди с обеих сторон у висков и открывая высокий лоб. Ее школьная форма была длиннее и проще других: без лишних кружев. Она, казалось, вообще не любила лишнего. Я любил лишнее. Ничего лишнего у меня не было.

Я знал о ней мало. Ее жизнь была загадкой, как была загадкой вся жизнь вне места, где я жил и откуда тайком – раз в неделю – пробирался в новое чудесное существование, когда меняли код охраны. Оставались резервные шесть минут, во время которых Периметр оказывался неохраняем, незащищен, и я покидал свою жизнь, отправляясь в чужую. Я никого в ней не знал, и никто в этой жизни не знал меня. Хотя теперь я знал высокую девочку с длинными прямыми темными волосами и строгим взглядом.

У нее были голубые глаза.

Девочки и мальчики заканчивали уроки одновременно, но почему-то выходили из школы не вместе. Сначала мальчики, потом девочки. Я не мог понять почему, но и не старался: я ждал ее. С первого дня, как увидел. Я думал, что мы с ней, должно быть, одного возраста, хотя в моем случае возраст не имел ни смысла, ни значения.

Я представлял, что мог бы учиться с ней вместе, прикасаться к рукаву коричневого форменного платья и нести ее портфель. Идти рядом, провожая до дома: я знал, где она живет. Качаться на старых, когда-то зеленых, качелях в ее дворе. Сидеть в старой, когда-то зеленой, беседке вместо выпивающих в ней мужиков с помятыми жизнью лицами. Стоять вечерами в темном подъезде, прижимаясь друг к другу, как стояла вечерами она с невысоким длинноволосым парнем много старше ее, и мне однажды удалось их разглядеть – прижавшихся друг к другу в плохо освещенном окне последнего – пятого – этажа лестничного проема.

Не мог бы: моя жизнь была другой и никогда не станет такой, как ее жизнь. И я никогда не стану таким, как люди вокруг: они были просто люди. И жили свои простые людские жизни, в которых мне не было места. Оттого я решил больше не ждать. Ждать было нечего.

Звонок.



Дорога к ее дому шла через широкий, поросший грязным кустарником и примятой сорной травой пустырь, и это был самый трудный отрезок пути: негде спрятаться. Обычно я давал ей оторваться и шел далеко сзади, поминутно останавливаясь и делая вид, что ищу что-то в мелких канавах, заполненных грязью и мутной водой от недавних дождей. Искать там было нечего.

Не в этот раз. Не сегодня. Сегодня будет иначе.

Я не знал, что скажу. Вернее, знал, но все, что надумал, казалось неверным. Не тем, что нужно сказать. Не подходившим для нее. Для нас.

Главное же, я знал последствия – крушение моего мира. Родители, словно предчувствуя, предугадывая такой поворот в жизни, объясняли, рассказывали, пугали, предупреждая об опасности: не выходить за Периметр, пока не придет мое время. Словно за Периметр можно выйти.

А я вышел. И был готов выйти за периметр всей своей жизни.

Девочка неожиданно остановилась, но не повернулась, оставшись стоять на месте. Я тоже остановился: не знал, что делать. Я собирался подойти к ней во дворе, думая, что там она меньше испугается незнакомого человека. Я уже дважды хотел с ней заговорить, но оба раза откладывал в последний момент.

Она обернулась, молча. Без улыбки, без приглашения подойти.

Я пошел вперед, не чувствуя своих шагов, лишь стук сердца, гонящего кровь по артериям, словно подземные толчки. Я решил пройти мимо, ненавидя себя за трусость. Пытаясь себя убедить, что так будет лучше. Для нее. Для меня. Для всех.

– Пятый раз, – сказала девочка. – Пятый раз вы за мной идете.

“Седьмой”, – подумал я.

Она не сразу меня заметила. Я молчал.

– Почему вы за мной ходите? Хотите познакомиться?

Вот так, просто. Я и не думал, что так можно.

– Хочу.

– Тогда знакомьтесь. А то получится, что я сама набиваюсь.

Она засмеялась. Над пустырем молча, без клекота, пролетела стая бурых птиц. Я посмотрел, не дроны ли: дважды в неделю дроны запускались за пределами Периметра, транслируя чужую жизнь. Затем Мастера показывали эту жизнь детям, объясняя ее странные законы и обычаи, подготавливая живущих внутри Периметра к выходу за его пределы.

А я вышел раньше. Неподготовленный.

Птицы были просто птицы. Не дроны. Летели по своим птичьим делам.

Девочка проследила за моим взглядом:

– Возвращаются. Скоро лето, прилетают обратно.

Я забыл все, что знал про птиц: там, где я жил, птиц не было.

– Почему у вас сегодня белый передник?

– Линейка. Репетировали последний звонок. Потом выпускной.

– Выпускной?

XII

– Ну да. Выпускной. – Девочка прищурилась. – Вы – странный. Вы из какой школы? Или уже закончили?

Бодрый и посвежевший, Олег вышел из душа. В номере было совсем темно. Придерживая одной рукой полотенце, обернутое вокруг бедер, он подошел к окну и приотодвинул плотную серо-серебристую штору. В тот же миг солнечный луч пронзил насквозь просторную комнату, как будто отрезал себе ломоть сливочно-медового пирога.

Я боялся этого момента: не хотел врать, но не мог сказать правду. Приходилось врать.

На постели зашевелилась хрусткая белоснежная простыня: Маргарита повернулась к свету и, сощурившись, захлопала глазами.

– Уже закончил. Мы только переехали. Издалека.

– Зачем так рано?

– Я – Лиза, – неожиданно сказала девочка.

– Совсем не рано, любовь моя, уже почти девять.

Одна из заколок, удерживавших ее волосы, не выдержала их густоты, и темные пряди упали на лоб, закрыв один глаз. Лиза мотнула головой, откинув волосы назад.

Олег присел на край кровати, наклонился к Марго, полюбовался очертаниями ее кошачьего носа, изящной скулы. Коснулся губами чуть загорелого виска, втянул ореховый запах волос. На маленькой мочке вновь посверкивал прохладой бриллиантик. Олег каждый раз сходил с ума, когда переводил взгляд с этой нежной мочки на шелковистую шею, впадинку ключицы… Так захотелось уткнуться в этот душистый бархат и замереть. Но он только потерся носом об ушко жены и провел, едва касаясь, тыльной стороной ладони по золотистому плечу.

– Кирилл, – сказал я. – Кирилл Последин.

– Ой, ну ладно тебе, не сейчас, – Марго отстранилась.

– Могла бы и поласковей поприветствовать мужа. Особенно после вчерашнего. Я, между прочим, старался.

Наблюдение

– А что уж такого особенного вчера произошло? – Марго села в постели и театрально вскинула бровь. – Мы просто вели здоровый образ жизни.

Тоня жила не в том Квартале. Потому он не обращал на нее внимания. Жила бы в том, бегал бы за ней, как бегали мальчики из ее Квартала. Она бы ему все позволила, а этим другим позволяла не все. И не всем. Хотя некоторым позволяла. Которые умели молчать.



Опять за свое. Ну сколько можно повторять эту пошлость про здоровье и секс? Не иначе как услышала в какой-то программе для недалекой публики и теперь повторяет. Может, ей подкинуть мысль о любви, в которой каждый становится друг для друга зеркалом, и пусть «ее думает»? Поймет ли? Все ж Марго – удивительная женщина. Любая на ее месте сегодня ворковала бы и таяла. А она препирается. Но ничего, душа моя, я так просто не сдамся, вот увидишь…

Мастера в школе запрещали общение между детьми из разных Кварталов. Дети из разных Кварталов учились в одном здании, но на разных этажах, и она пыталась ловить его взгляд во время коротких перерывов в большом школьном дворе, а он ее не видел. Это было самое обидное. От обиды Тоня злилась и все чаще – в отместку – позволяла Саше Николаеву все. Совершенно все. Саша был из ее Квартала.



Зря позволяла: он-то об этом все равно не знал. Так что ему не было больно. Больно было только ей. И влюбленной в Николаева ее подруге Наташе. Хоть что-то приятное.

– Если уж мы занялись здоровьем, то встаем и идем на завтрак.

– Завтрак до одиннадцати! Можно не спешить, – Марго сладко потянулась и упала набок, обняв подушку.

Поезд – три вагона, выкрашенные в светло-желтый цвет, – мягко остановился, пошипев тормозами, словно короткий, толстый светло-желтый трехвагонный червяк. Тонин вагон был второй: она знала это из полученного утром жетона. Тоня – младшие обязаны быть вежливыми – пропустила вперед пожилого африканца из Квартала 2 и зашла в вагон. Осмотрелась, и сердце – котенок за бумажкой на ниточке – прыгнуло вверх-вниз: напротив уже закрывшихся створок пневматических дверей сидел он. И, как обычно, глядел внутрь себя.

– Слушай, мне надо пораньше подойти в «Тадж-Махал». Хочу уговорить персонал отдать мне на хранение ноты Обухова. Да и оплатить номер не мешало бы.

“Почему здесь? – удивилась Тоня. – Он же из Квартала 1. Зачем ему в Центр?”

– Так вот в чем дело! Опять деньги. Мои, между прочим.

Поезд шел в Центр. Когда утром молодая Мастер Розенцвейг вручила ей жетон, Тоня знала: в Центр. Она видела такие жетоны у других детей: красный, с желтой полосой по диагонали. Были еще темно-синие, почти черные со светло-голубым квадратиком посередине, и тем, кто их получал, все завидовали: это был перевод в следующий – верхний – Квартал. Хотя по логике, сказал как-то ее брат Витя, нужно говорить – в нижний: номера-то уменьшались. Он сказал это от зависти: его перевели из Квартала 4 в Квартал 5. Там и останется.

Олег каждый раз диву давался, как у его жены получалось в мгновение ока превратиться из тающего в его объятиях котенка в ощеренную пантеру.

В Центр вызывали всех: кого раньше, кого позже – на Наблюдение. Тоню вызвали первый раз. Ничего особенного в Центре не происходило: осматривали, спрашивали, давали задачи, просили что-то рисовать. Делали уколы. И никаких последствий.

– А не потому ли ты вчера был такой ласковый? Чтобы сегодня опять залезть в мой карман?

Кроме Ромки Перова. Он – после визита в Центр шесть лет назад – перестал расти. Ромка был старше Тони на два года, ему уже исполнилось семнадцать, а он не рос. Тоню это не особенно беспокоило, Ромка был ей не нужен. А кто был нужен, сидел перед ней и ее не замечал.

“Сейчас заметит, – решила Тоня. – Сейчас. Другого шанса не будет”.

– Ну это уж слишком, Марго. Ты знаешь, как я люблю тебя и на что готов ради тебя.

Она огляделась: свободное место напротив, рядом с африканцем в костюме. Села, закинув ногу на ногу, чуть подтянув короткую узкую черную юбку с небольшим боковым разрезом – пусть посмотрит. И распустила аккуратно заплетенную косу, тряхнув головой и разбросав светлые пушистые волосы по плечам: привлечь внимание. Еле заметным движением спустила красную блузку с одного плеча, чтобы ему была видна лямка черного кружевного лифчика. Чтобы представил, как этот лифчик с нее снимает.

– Ага. Знаю. Особенно когда надо адвокату отвалить куш. Неужели нельзя было найти кого-то подешевле? Они же здесь сами на клиентов кидаются, и за меньший гонорар.

Кирилл увидел ее. Тоня это почувствовала. У него были янтарные глаза. Она ни у кого не видела таких глаз.

Олег нервно заходил по номеру, открывая и закрывая дверцы шкафов. Не мог вспомнить, что же он ищет.

Тоня чуть наклонила голову и улыбнулась, подняв брови, словно спрашивая: интересуешься мною? Кирилл не улыбнулся в ответ, просто продолжал на нее смотреть.

– Ты жестока и несправедлива. К тому же прекрасно знаешь, что все эти деньги возвратные.

– Очень надеюсь, – буркнула Марго.

Время уходило, дорога до Центра восемь минут.

Она прошлепала босиком по прохладному мрамору к ванной комнате. Громко хлопнула дверью.

– Вы в Центр едете? – не выдержала Тоня.

– Слушай, давай прекратим, – Олег повысил голос, чтобы его было слышно. – Я одеваюсь и иду вперед, на завтрак. Закажу тебе омлет и кофе, как ты любишь. Догоняй.

– В Центр? – словно очнулся Кирилл. Подумал. – Нет. Я… просто… сел в этот поезд.

В ответ раздался бурный слив воды в унитазе.

“Конечно, они же – из Квартала 1 – передвигаются внутри Периметра без жетонов, – вспомнила Тоня. – Могут ехать куда хотят. Дура”.



Она злилась на себя и оттого улыбалась еще ласковее. Еще призывнее.

Знак согласия. Ну и хорошо…

– Я вас в школе видела. Вы в Конечном Потоке?

* * *

– Да.

На завтрак Марго не пришла.

– А мне еще два года. Меня Тоня зовут.

Заказанный Олегом для жены омлет остыл и сделался похож на коржик. В широкой чашке капучино пена опала и превратилась в белесую пленку. На этот раз Олег так и не увидел молочных усиков над чуть вздернутой верхней губой Маргариты.

Она решила не называть фамилию, чтобы он не понял, из какого она Квартала. Пусть думает, что из Квартала 2. Все равно узнает, но лучше не сразу. А до этого она его к себе привяжет. Лишь бы им одним остаться. Она уже многому научилась.

За столиками уже несколько раз сменились постояльцы отеля. В конце концов зал для завтраков опустел и затих. Только редкие позвякивания приборов в руках официантов, собирающих посуду, обозначали утренний распорядок отеля. Не стало даже тихой музыки здешнего плейлиста из оркестровых обработок Фрэнка Синатры. Завтра окончен. Пора возвращаться в номер.

Кирилл кивнул. Просто кивнул и ничего не сказал. Не спросил. И перестал ее видеть. Тоня почувствовала это сразу. Он перестал ее видеть, будто она не сидела напротив. Не старалась для него, готовая на все, на все. Лишь бы он обратил на нее внимание.



Кирилл продолжал смотреть перед собой, но ее не видел. Видел что-то внутри себя.

Неужели так обиделась на меня? И главное – за что?

“Какой же он красивый. Какой же красивый”. Тоня почувствовала, что сейчас заплачет. Она подняла голову наверх, чтобы остановить слезы, но было поздно: слезы уже катились по щекам.



Поезд остановился.

Олег открыл дверь и с порога услышал сдавленные рыдания. Марго ничком лежала на кровати, уткнувшись в подушку. Отняла распухшее лицо от влажной наволочки и повернулась к Олегу.

На перроне дул теплый ветер. Непонятно откуда и почему, но на перронах 66 всегда дул ветер. Словно ему полагалось дуть на этих перронах.

– Я дозвонилась до отца…

Тоня, не взглянув на Кирилла, вышла и подставила ветру лицо: просушить мокрые полоски от слез. Вытирать нельзя, останутся красные следы.

Вид Маргариты Олега напугал. Тушь размазалась вокруг покрасневших глаз. Из носа текло. Волосы спутались и прилипли к мокрому лбу.

Кирилл прошел мимо, затем обернулся и сказал:

– Ну подожди, душа моя, – Олег присел на край кровати и попытался своим носовым платком вытереть лоб и нос жены. – Раз дозвонилась, значит, живой, а это главное. Все хорошо.

– Не плачьте: это скоро закончится. Все это.

– Ничего хорошего! Ты просто не понимаешь… Даже не сказал, где он. И даже не спросил, как я, что со мной, может, мне что-то нужно. Может, я заболела? А ему все равно.

И, прежде чем Тоня успела что-то спросить, пошел вниз по ступенькам. Тоня хотела его догнать, но остановила себя: он повернул не к Центру, а в другую сторону – к Периметру. Тоня никогда не видела, чтобы кто-то подходил к Периметру. Все дети знали, что это запрещено. Знали и взрослые. К Периметру ходили только Наблюдатели. А Кирилл шел в сторону Периметра, словно ему можно.

Марго зарычала, словно дикая раненая кошка, и снова упала в подушку. Олег осторожно гладил ее волосы, распутывал пряди. Он не признавался себе, но ему нравилось, когда жена беспомощна. Сразу хотелось быть сильным, великодушным.

– Знаешь, я бы не стал на твоем месте так убиваться. То, как поступил твой отец не только с тобой, но и с другими людьми…

“Может, этим – из Квартала 1 – можно?” – мелькнуло у Тони, но она сразу поняла, что подумала глупость: никому нельзя. Ни из какого Квартала. Это им объяснили сразу – в Начальном Потоке.

– Но я-то ему не другая! Он же меня всегда обожал, баловал с детства!

Тоня хотела его окликнуть, спросить, что скоро кончится, поддержать разговор, но передумала, посмотрев на круглые часы на перроне: время. Ее ждали в Центре через семь минут. Опаздывать в Центр нельзя. Даже из-за Кирилла Последина. Не простят.

Марго как будто не слышала Олега и бормотала будто в забытьи:



Ее провели в светлое круглое помещение, из большого – во всю стену – окна которого было видно овальное озеро с высокими, покрытыми густым зеленым лесом горами на противоположном берегу. На ближнем берегу ничего не росло, лишь стояла одинокая деревянная белая беседка с резной крышей. За длинным столом сидели четверо: Наблюдатели.

– Я была его принцессой, единственной. В обеденный перерыв он приезжал за мной в школу. Разыскивал повсюду, все телефоны обрывал, если мы с подружками загуливали после кино. Как приедет из командировки, первым делом щупает мой лоб, не заболела ли я тут без него. Это же мой папка! А каким он был Дедом Морозом! Ни у кого так не получалось…



Дверь в соседнее помещение была открыта, и Тоня видела стоящие в нем медицинскую кушетку и гинекологическое кресло. Тоня знала, что это гинекологическое кресло, все девочки проходили осмотр каждые три месяца, сразу после первой менструации. Когда врач – старый доктор Розенцвейг – обнаружил в прошлом году, что она уже делает с мальчиками все, абсолютно все, он дал ей листы бумаги, и она должна была написать имена всех мальчиков, с которыми это было. Ей хватило одного листочка. Не то что Поле Перовой. Та, должно быть, целую тетрадку исписала.

Сейчас этот листочек с семью именами, написанными ее рукой, лежал перед одним из Наблюдателей, сидящих за длинным столом. Наблюдатель был молод и красив: черноволосый, черноглазый, с гладко выбритым лицом, на щеках словно разлили тонкий слой темно-синей краски – щетина у него отрастала быстро. Тоня пожалела, что на ее листочке нет его имени.

Да уж, Дед Мороз, видимо, был знатный. Интересно, где он теперь со своим мешком нерозданных подарков?

Теперь ей все равно. Станет как Поля. Кирилл ее не видит. И не увидит, что бы она ни делала. Он – из Квартала 1. Был бы он из ее Квартала…



– Антонина, – пожилая женщина поправила очки, съехавшие на сухой нос с горбинкой, – вы хорошо учитесь. Мастера в школе вас хвалят. Что вы хотите делать после школы?

Вдруг Маргарита вскинулась, мотнула руку Олега и резко села на кровать.

– Служить 66, – заученно сказала Тоня.

– А теперь что? Он не захотел со мной говорить! Ты только представь, он сухо сообщил, что у него все хорошо, и надеется, что у меня тоже. Видите ли, он надеется! И все. Отключился. И больше не ответил, сколько я ни набирала.

Она смотрела на озеро, удивляясь: подходя к Центру, она не видела озера. А оно лежало прямо за зданием Центра. Как она могла его пропустить – такое большое? И такие огромные горы?

– Ничего, ну не поговорили, но жизнь-то длинная…

– Нравится озеро? – спросил красивый черноволосый.

Олег не знал, как утешить любимую, попытался приобнять, но Маргарита вывернулась, уронив на пол халат, зашлепала в сторону ванной и с треском там заперлась.

Тоня кивнула: нравится.

* * *

– А из ваших партнеров, – черноволосый ткнул в листок с именами мальчиков, – кто вам больше всего понравился?

– Я очень сожалею, мистер Якубов, но это невозможно. Мы не имеем права передавать вещи постояльцев без особого распоряжения.

– Тенгиз, – покачал головой пожилой африканец, ехавший с ней в поезде. – Перестань. Это не важно.

Дежурный за стойкой, моложавый, из-за чего седые виски казались крашеными, терпеливо проговаривал правила.

– Боря, это важно. – Наблюдатель Тенгиз улыбнулся: – Мы же должны определить соответствие кандидатки будущим партнерам.

– Но послушайте, – Олег уже закипал, – прошу вас, пожалуйста, это очень важно для моего друга… Более того, мистер Обухов сам попросил меня забрать его вещи!

– Витя Антонов. – Тоня решила говорить правду: все равно узнают. Они же Наблюдатели.

– Очень вас понимаю, но…

– Антонов? – Тенгиз нахмурил брови, словно вспоминая Антонова. – Он из вашего Квартала? Квартала 4?

– Ни хрена ты не понимаешь! – выпалил Олег по-русски, сдерживая себя, чтобы не подпустить словцо покрепче.

– Был из нашего. Раньше.

Менеджер, слегка прищурив миндалевидные, по-женски красивые глаза, продолжал кланяться и увещевать:

– Подождите, подождите… – Наблюдатель Борис провел белым коротким цилиндриком по поверхности стеклянного стола перед собой и уставился на появившиеся на ней кружки и стрелочки с именами: – Антонов? Виктор? Переведен в Квартал 5 ввиду отсутствия… Неважно. Он?

– Вы не должны быть так обеспокоены. Собственность наших гостей в полной сохранности. Даже если гость выехал…

Тоня кивнула.

– А кстати, до какого числа оплачен его номер?

– Это же ваш брат?

– Одну минуту. Я должен посмотреть.

Тоня кивнула.

Олег окинул взглядом пустынный холл. Яркая, внушительных размеров композиция из экзотических цветов напоминала новогоднюю елку. Со стороны моря, по дорожке, выложенной гладкими камушками, к дверям холла неспешно приближалась пожилая пара. Похожи на англичан.

– Вот как. – Красивый Тенгиз улыбнулся. – А что? Родственные чувства.

Поодаль, за вращающимся барабаном главного входа, прямо под широкий навес заехал белый лакированный шаттл с надписью на боку: \"Taj Mahal Hotel – Airport\". Боковая дверь отодвинулась, и из затемненного салона стали выбираться смуглые чернявые парни с разнообразными футлярами, от виолончели до трубы. Последней спрыгнула хорошенькая брюнетка с гладко зачесанными волосами. Она прижимала к груди небольшой черный чемоданчик. Флейта?

– Прекратили! – Пожилая женщина постучала двумя длинными пальцами по столу. – Сегодня ей нравится одно, завтра понравится другое. И другие.

Олег не мог поверить глазам: передняя пассажирская дверь рядом с водителем открылась, мелькнула растрепанная шевелюра. Гонсалес! Выбираясь из минивэна, он умудрялся одновременно говорить по телефону, прижатому плечом к уху, и жестами давать указания своим оркестрантам…

– Антонина, внимание. – Тенгиз направил маленькую коробочку на стену, и та превратилась в экран, как в школе. На экране появились незнакомые Тоне дома на незнакомой ей улице. Между домами лежал пустой двор с качелями и беседкой. Не совсем пустой: на качелях качались девочки-близняшки лет семи.

– Сюит мистера Обухова оплачен по завтрашний день. Мистер Якубов, вы меня слушаете?

– Что это, Антонина? – спросил африканец Борис. – И где?

Портье переводил обеспокоенный взгляд с Олега на группу молодежи и обратно. Музыканты, увешанные багажом, шумные и смеющиеся, пытались преодолеть крутящиеся двери. На минуту входная карусель остановилась. Кто-то из парней застрял – это вызвало шквал смеха. Стоявший рядом с дверями швейцар бросился на помощь. Не сразу, но общими усилиями удалось пройти этот уровень.

Это был не 66. Хотя она бывала только в своем Квартале, да еще один раз в Квартале 3, на экскурсии.

– Это не 66, – сказала Тоня. – Если только это не в другом Квартале, где я пока не была.

Прорвавшиеся в фойе оркестранты тут же заполнили все пространство. Худой, похожий на экзотическую птицу парень с сине-зеленым попугайским хохолком и густой татуировкой на шее сбросил с острых плеч зачехленный барабан и сумку прямо в центре зала и плюхнулся на пухлый кожаный диван. Огромный гориллоподобный виолончелист, чей сломанный нос напоминал наполовину выжатый тюбик зубной пасты, поставил в сторонке женственный футляр с инструментом и стал тянуть из цветочной инсталляции белоснежную орхидею. Соседние цветы зацепились, свесились из вазы. Швейцар ринулся прекратить безобразие. Но музыкант уже протягивал цветок только что вошедшей девушке с маленьким чемоданчиком.

– Пока? Вы думаете, что, когда вырастете, будете бывать в других Кварталах? Или жить в другом Квартале? В каком?

Наконец показался Гонсалес. Широко улыбаясь, дирижер раскланялся с растерянным швейцаром, повторяя: \"Obrigado, muito obrigado\".

Тоня замолчала: продолжать опасно. А то отправят в Квартал 5, как Витю.

Молодежь, побросав багаж у цветочной пирамиды, облепила аквариумную стену. Кто-то из парней постукивал пальцами по толстому стеклу, за которым переливались красным золотом перекормленные рыбины. Гонсалес, добавив в общую груду свои сумки, решительно направился к стойке. Узнал Олега, кинулся обниматься.

– Не волнуйся, Тоня-Тонечка. – Эта Наблюдатель казалась ее ровесницей: с пирсингом в носу и нижней губе, короткие волосы вытравлены зеленой краской с розовыми перьями там и сям – для оживления. Облизала пирсинг в нижней губе, улыбнулась: – Скажи, как есть, где хочешь жить? Кем хочешь быть? Мы здесь для того, чтобы помочь тебе исполнить твою мечту.

– Олег, как я рад! Помнишь Мадрид? Мы выступали вместе, какой был успех… И в Торонто! Или это был Монреаль?

– Хочу жить в Квартале 1, – сказала и испугалась. Знала, дура, что такое нельзя говорить. Никому и никогда. Опустила глаза.



Прилететь так скоро, да еще с такой группой поддержки… Что задумал Гонсалес? Прошел слух, что бразилец собирается наведаться в эти края и навестить Андрея в конце следующей недели. А за это время… За это время могло столько всего измениться. Должно было измениться.



– А ты-то что здесь делаешь??? – бразилец как будто вспомнил о главном.

Молчание.

– Музыкальный мир тесен. – Олег почувствовал себя помятым после брутальных объятий. – Мы с Андреем старинные друзья, вот пытаюсь помочь… Хотел было забрать ноты из его номера, по его же просьбе, так не отдают. Да и сюит надо бы продлить.

– Хочешь жить в Квартале 1… – протянул африканец Боря. Он взглянул на женщину в очках: – Валюша, я думаю, все понятно.

Гонсалес, размахивая руками, будто собираясь взлететь, перебил Олега:

Наблюдатели молчали. Тоня тоже молчала. Она хотела в беседку за окном, и чтобы это Наблюдение никогда не случилось. Провалила. Все провалила. Такие вещи не говорят вслух. Даже самой себе. О них думают по ночам, спрятав голову под подушку. Тихо-тихо.

– Okay, okay, сейчас все устроим, не волнуйся.

– Антонина… – Наблюдатель Валентина смотрит ласково. Она здесь главная. Поправляет очки. Улыбается. Вдруг все не так уж и плохо? – Антонина, пройди, пожалуйста, налево для врачебного осмотра. А мы пока подумаем, как помочь тебе исполнить твою мечту. И закрой за собой дверь.

Тут энергичный бразилец развернулся к портье, улыбавшемуся профессиональной, но несколько съехавшей с лица улыбкой. С напором заявил: его музыкантам нужны номера, можно семейные, можно с дополнительными кроватями, он готов оплатить на несколько дней вперед сюит Обухова, там тоже можно разместить часть оркестра, и вообще – все они прилетели, чтобы выяснить правду о незаконном задержании маэстро Обухова.

Тоня кивнула, встала. Ее плохо держали ноги.

– Вы, любезный, будете мне помогать, как и весь персонал отеля.

Подмигнув Олегу, Гонсалес продолжил:

– Мы здесь, чтобы добиться справедливости.

Портье за стойкой словно сделался меньше ростом. Нервно сцепив пальцы, он проблеял, что молодежи лучше остановиться в отеле «Эль Нуо Резорт», в двух шагах отсюда. Это одна сеть, один владелец, и шаттл музыкантов всегда подвезет. А для самого господина Гонсалеса у них есть подходящий номер, очень удобный, правда в дальнем крыле. С завтрашнего дня «океанский сюит» господина Обухова будет в полном распоряжении маэстро при условии своевременной оплаты.

– Тоня, – Наблюдатель Тенгиз больше не улыбался: – Ты знаешь, кто живет в Квартале 1? Кто они?

Гонсалес выдрал из портмоне кредитку и сунул портье. Обратившись к Олегу, он заговорщически произнес:

– Я уверен, что в дело вовлечен местный криминал. Интересно, сколько они хотят.

Тоня знала:

– Нисколько, – развел руками Олег.

– В смысле? – повысил голос бразилец.

– Последние. Те, кто остался.

Кажется, он уже был готов наброситься на Олега с кулаками. Против всякой логики Олегу сделалось страшно.

– Андрея надо вытаскивать! Как можно скорее! Руки, его уникальные руки! Что с ними станется в местной тюрьме! – темперамент Гонсалеса сотрясал стены отеля.



Бразилец сыпал вопросами. Как все это произошло? Как Андрей вообще попал в массажный салон? Как узнал о заведении? Как забрел? Нужно немедленно найти людей, которые к этому причастны! Они за все ответят!

Дальше посыпались горячие ругательства на португальском, из которых Олег разобрал только слово \"merda\".

Когда Тоня вышла, девушка с крашеными волосами покачала головой:

Обстановка накалялась. Постояльцы отеля испуганно косились на оркестр, который от аквариума перешел к диванам и, шумно перекрикиваясь, горстями поедая чипсы из пакетов, занял практически все лобби.

Олег, призвав на помощь все свои познания в английском, рассказал Гонсалесу, что он уже нанял адвоката, самого дорогого в этих краях. Адвокату удалось выяснить, что приглашение в салон передали Обухову в отеле: там был и адрес, и имя мастера-массажиста. Гонсалес, слушая Олега, придвинулся ближе к портье. Тот, похоже, держался из последних сил, чтобы не нырнуть под стойку. Женские красивые глаза трусливо забегали.

– Девочка – явный кандидат на Павильон.

– Так это ты! – Гонсалес через барьер ухватил портье за лацканы пиджака и зашипел тому прямо в лицо. – Давай, выкладывай все, что знаешь!

От дверей в сторону ресепшена двинулся плотненький охранник, ростом по подмышку Гонсалесу. Портье замахал ему скрюченной лапкой – мол, все в порядке, все хорошо. Пролепетал: «Оkay, okay, я все скажу».

– Карина, ну зачем так: спустим на Квартал, подождем, может, образумится. Зачем бросаться материалом? У нас мало таких красивых.

Да, записку Обухову передал он, и птичку, сувенир, поскольку имя массажистки Нок, что означает «пташка». На приглашении имелся адрес, и он тогда любезно объяснил гостю, как дойти до салона. А больше ничего не знает. Он только выполнял свои обязанности, передал то, что должен передать.

– Проведешь нас туда прямо сейчас, ты понял?

– Хватит добрым быть, Боря! – Тенгиз рассмеялся. – Хочешь ее трахнуть? Так трахни ее в Павильоне. Кто тебе мешает?

Портье торопливо закивал.

– Борис прав, – вмешалась Валентина. – Она очень красивая. Но с таким настроем годится только для Павильона. – Валентина кивнула в сторону экрана, на котором продолжали качаться девочки-близняшки. – Отправим в Павильон, и дело с концом. Не будем тратить время и силы на корректировку установок.

Гонсалес громко по-португальски обратился к музыкантам. Молодежь сразу притихла, некоторые встали с диванов. Дирижера слушали, как всегда, внимательно, почти с придыханием.

– Ребятишек пока оставим здесь, – обратился бразилец к Олегу, – вместе с Дианой, на нее можно положиться. С собой возьмем троих, самых надежных, и прихватим портье. Ты с нами?

– Боре ее отдай, – посоветовала Карина. – На пару дней. Он ее скорректирует.

Конечно же, Олег кивнул.

* * *

– Павильон – все-таки слишком. – Борис встал, хрустнул шеей. – Девочка же совсем: ну, сморозила глупость, ну, дурочка, но зачем всю жизнь рушить? Спустим в Квартал 5… для начала.

По раскалившемуся узкому тротуару шагала группа, чей странный облик мог удивить даже видавших виды местных жителей. Впереди плелся, пытаясь замедлить шаг при всяком удобном случае, бледный портье. Форменный пиджак он снял в отеле, остался в рубашке, недавно белой, а сейчас имевшей такой вид, будто ею мыли пол. Гонсалес безо всяких церемоний толкал его в спину, встряхивая еще больше растрепавшейся кудрявой шевелюрой. За ними следовал Олег, время от времени бразилец оборачивался к нему, выкрикивая что-то на португальском, как будто забывая, что Олег не знает языка конкистадоров. Процессию замыкали музыканты: помимо громилы-виолончелиста и барабанщика с ирокезом, Гонсалес взял с собой трубача, кряжистого парня с длинными обезьяньими руками, покрытыми буйным черным волосом.

Все молчали.

Молодежь переговаривалась вполголоса, чтобы не слышал шеф. Проходя мимо магазинчика, барабанщик легко, привычным движением, прихватил из выставленного на улицу ящика хурму, подбросил, как виртуоз – барабанную палочку, вытер о штанину и впился крепкими зубами в сочный плод.

– А почему у нас сегодня озеро? – спросила Валентина, взглянув за окно. – Кто распорядился насчет озера? Это что – соответствует ее психологическому профилю?

– Это соответствует моему психологическому профилю. – Карина потянулась, как кошка. Повела плечами. – Сегодня.

После поворота на старую, обсаженную зеленью улочку идти стало легче. Тень спасала от солнца, хотя и оно ближе к полудню постепенно заволакивалось дымкой. Но духота и жара не спадали. Через несколько минут показался белый, несколько обветшалый двухэтажный дом с деревянными колоннами и вывеской \"Sun Beach Relax Center\".