– Считайте, что таксист, – добродушно подмигнул водитель.
– Ладно, поехали…
Олегу нестерпимо захотелось укрыться от толпы, от всех этих кеглеобразных женщин, оказаться дома и расслабиться.
По нагретой солнцем плитке он прошел за водителем к черному «Мерседесу», стоявшему поодаль за колонной, почти на съезде от стеклянного терминала. Олега порадовало, что у машины были тонированные стекла. Как только он расположился на заднем сиденье и водитель включил двигатель и кондиционер, стало немного легче и он уже спокойнее мысленно перебирал пункты, требовавшие его внимания.
Прежде всего он позвонил в банк. Там ему подтвердили, что утром на счет поступила сумма и через пару-тройку дней ее можно будет перевести на карту, деньги будут в его полном распоряжении. Олег просуммировал все свои последние поступления и ожидаемый процент по вкладу в банк Африканыча. Получалось, что через три недели, если верить тестю, Олег сможет воспользоваться своими деньгами и наконец осуществит свою мечту – купит для Марго заветное кольцо с изумрудом. А если его уже кто-то купил?
– Мы не могли бы проехать мимо Столешникова? Мне надо быстро кое-что проверить.
– Без вопросов. Я встану поближе на Петровке и буду вас ждать.
К витрине уже знакомого магазина Олег подходил волнуясь. Он не сразу заметил то, что искал глазами. Продавцы многое поменяли местами, и теперь будущий перстень Марго красовался на выдвинутом бархатном квадрате справа. Зеленый лепесток на искрящемся белом. Было что-то символическое в этом образе. Точно так же на белом бархате кресла в артистической Тонхалле зеленел лист, оторвавшийся от стебля розы. Все подаренные цветы Олег раздал местным администраторшам.
* * *
Осень в Москву пришла сразу. Буквально на следующий день после приезда Олега солнце как будто отключили. В городе воцарились сумерки: серый день вползал в окна с самого утра и оставался в доме до самого вечера. Зажженный в гостиной свет помогал найти нужную книжку или ноты, но разогнать сентябрьскую хмарь был не в силах. Дождь за окном моросил не переставая. Налетающие порывы ветра решительно сдирали листву с ближайших лип. Вихрь ворошил собранные в кучи листья, и они летели во все стороны, а некоторые добирались до окон четвертого этажа и клеились к стеклу редкими желтыми сердечками.
Олег сидел за роялем и листал ноты четвертого концерта Бетховена. Серия выступлений в Зале Чайковского начиналась уже на следующей неделе. Оставались три последние совместные с оркестром репетиции. Вся фортепианная партия уже давно была в пальцах Олега. Оставалось уточнить по нотам отдельные мелочи – в паузах, длительностях, аппликатуре. Он старался еще раз убедиться, что его руки помнят все правильно.
Несмотря на закрытые двери, Олег улавливал звуки, доносившиеся из коридора или других комнат. Мать обычно тихо возилась на кухне, прокрадывалась к себе в спальню, старалась незаметно собраться и уехать к подругам или на дачу. Все комнаты были изолированными – их соединял длинный узкий коридор. Все условия, чтобы никто никому не мешал.
Олег уловил, как на кухне перестала литься вода из крана, как тяжелую кастрюлю поставили в холодильник и его дверца захлопнулась. Послышались шаркающие шаги матери в дальней части квартиры, где двери их спален смотрели друг на друга. Затихли.
В последнее время они почти не разговаривали. После заявления, что Маргарита Олега не любит, мать к этой теме не возвращалась. Она ни в чем не упрекала сына, не указывала ему, как поступать или как жить дальше. Мать как будто еще больше отстранилась от Олега, ушла в себя. Все их общение сводилось к одним и тем же вопросам и ответам: «Есть будешь?» – «Я не голодный» – «Когда вернешься?» – «Не знаю».
Впервые он почувствовал резкое отчуждение матери после неудачи в Цюрихе. Она уже тогда держала дистанцию. Даже если навещала его на даче, где он в то время от всех прятался, и привозила кастрюли с котлетами, то старалась все делать незаметно, ненавязчиво и как можно скорее уехать. Уже много лет он не слышал от нее фраз: «давай поговорим», «что с тобой не так», «как тебе помочь», «мы с тобой все обсудим». А когда-то она была сильной, энергичной, готовой поддержать любого, кто в этом нуждался, тем более собственного сына. Но после смерти отца все изменилось. Мать сдала. Олег понимал уже тогда, что она сама нуждается в поддержке, но как-то так получалось, что ему хватало своих дел и забот. Концерты, поездки, гастроли, девушки – все это отвлекало и отнимало много сил. Олегу было не до матери. Да и то, что он просто рядом почти всегда, – уже казалось ему вполне достаточным, чтобы она была в порядке и не чувствовала себя брошенной и забытой. Так и повелось. Каждый крутился неподалеку на своей орбите, но эти орбиты практически не соприкасались.
Удача в Цюрихе ничего не изменила. Она не стала поводом для общения матери и сына. Отмечать триумф никто не собирался – ни подарком, ни шампанским. Сувениров Олег не привез, впрочем, как обычно. На столе стояли неизменные котлеты, на плите – кастрюля с супом. Таким образом мать как будто прочерчивала красную линию, пересекать ее было запрещено. Она явно избегала психологических проблем. В прошлый раз депрессия, видимо, расценивалась ею как разрушительный фактор, и теперь эйфория была ей ни к чему.
Олег захлопнул партитуру. Надо собираться на репетицию в филармонию. Он услышал, как мать одевается в прихожей, и решил подождать, когда та уйдет. Только после звука поворачивающегося ключа в замке Олег вышел из гостиной. В квартире было оглушающе тихо.
* * *
Работа с оркестром прошла слаженно, без каких-то неожиданностей. За пультом дирижера был сам маэстро Елисеев. Конечно, он уже не молод, но его опыт и чуткость действовали на музыкантов самым волшебным образом. Они понимали его с полувзгляда, с полужеста. Олег получал от репетиции истинное наслаждение. После удачи в Цюрихе все складывалось наилучшим образом и здесь, в Москве, – будущая серия концертов тоже должна стать триумфальной. В этом Олег видел особый знак, сигнал, что жизнь поворачивается к нему самой прекрасной своей стороной.
Выходя из зала, он включил телефон. На экране высветилось пять неотвеченных звонков от Ксении. Ну когда же она отвяжется?
– Привет, старина! – незнакомый мужчина, пробегая мимо, дернул его за рукав.
– А, привет, – ответил Олег рассеянно, но так и не смог вспомнить, кто это.
Задумчиво надевая плащ, Олег поднялся по лестнице к служебному выходу филармонии. Сейчас на Тверской он поймает такси и быстро доедет до дома. Возможно, и зонт не понадобится.
За стеклянными дверями он увидел беременную кеглеобразную женщину в темном пальто. Лицо с трудом угадывалось под зонтом. Но это явно была она. Ксения смотрела в его сторону, и отступать было поздно. Он открыл дверь и вдохнул холодный влажный воздух улицы.
– Здравствуй, Олег. Избегаешь меня?
– Здравствуй! Ну почему сразу избегаю? Просто пытаюсь работать, как видишь.
– Вижу. Поэтому и не хочу, чтобы у тебя были проблемы.
– Ты что, мне угрожаешь? – Олег начал выходить из себя.
Налетевший откуда-то сверху порыв ветра рассыпался мокрым горохом дождя, простучавшим по зонту, дверному стеклу, плитке под ногами.
– Кажется, ты не о том думаешь. Я просто хочу тебе помочь…
– Ты? Помочь? Ну-ну, давай валяй!
– Прекрати этот тон. Дай мне сказать. Потом будешь ерничать.
– Слушаю тебя внимательно, – Олег тяжело выдохнул, поджал губы и закрыл на пару секунд глаза.
– Там наш Африканыч как-то странно себя ведет. Забронировал срочно билет в Ларнаку, хотя никогда в это время на Кипр не ездил… Да что ж такое! – Зонт Ксении выворачивался наизнанку, и она не без труда расправляла его, дергая за край купола.
– Помочь? – Олег вдруг узнал свою обычную тягу предстать героем перед слабым.
Раздражение почти исчезло. Лицо Ксении на мгновенье смягчилось, но тут же снова сделалось упрямым:
– Спасибо, справлюсь… В общем, он перевел часть денег банка на непонятные счета. Ходят слухи, что у нас хотят отобрать лицензию, а твой тесть, видимо, так просто сдаваться не собирается. И как будто играет на опережение. В общем, Африканыч больше песен не поет и громко не хохочет. Притих.
– Слушай, ну мало ли, у человека поджелудочная забарахлила, – ответил Олег с деланой небрежностью, но его неприятно кольнули слова «отобрать лицензию». – При его жизнелюбии не мудрено.
– Знаешь, ты можешь думать что угодно и про меня, и про тестя своего. Но я категорически рекомендую забрать деньги из банка. Еще есть шанс их спасти. И даже если все не так и тревога ложная, ты хозяин своего счета, в конце концов вправе перестраховаться.
– Ксень, спасибо тебе, конечно, за заботу. Но что-то мне подсказывает, что все это просто сплетни. Ну неужели Африканыч, если бы что-то и было такое, не сообщил бы Маргарите, а Маргарита не сказала бы мне? В конце концов, мы же в одной лодке. И ты, кстати, в ней же…
Дождь почти прекратился. В воздухе висела мельчайшая морось, отчего все уличные запахи помножились сами на себя: бензин, выхлопы, мокрая пожелтевшая листва редких деревьев.
– Не веришь, значит. Не доверяешь… И напрасно. Девчонки зря говорить не будут. И я со своим животом сюда бы не приперлась. – Ксения, ежась от ветра, подтянула пухлый жатый серо-синий шарф повыше к лицу. – Ну да ладно. Делай как знаешь. Мне, в конце концов, ни холодно, ни горячо. Пока.
Олег смотрел вслед потяжелевшей за это время Ксении. Она шла утиной походкой, и раскрытый зонт над ней раскачивался в такт шагам. В конце концов она скрылась за углом, направляясь к метро.
Этот разговор выбил его из колеи. С одной стороны, вести были неприятные и довольно тревожные. Если все так, как описывала Ксения, то под ударом и активы фонда, и его срочный вклад, на который он так рассчитывал. С другой стороны, он не мог до конца поверить, что тесть способен поступить с ним и с фондом подобным образом. Слишком чудовищно. К тому же это скажется и на благополучии его дочери. Нет, скорее всего, Ксения не может ему простить его безучастности. Вот и сгущает краски. И эта ревность – ко всем и ко всему – будет длиться вечно. Женщины такого не прощают.
Самое главное, буквально через несколько дней можно будет взять деньги со срочного счета, причем с хорошим наваром, а значит, бархатная коробочка ознаменует еще одну его победу. Разве он этого не заслужил? Он столько сделал ради этого момента, столько прошел. Все знаки последних дней указывали на удачу.
Он шагнул на проезжую часть и поднял руку. Надо будет попросить таксиста проехать мимо Столешникова…
* * *
На следующее утро Олег первым делом позвонил в банк. Линия была занята. Он набрал номер приемной тестя. Тишина. Он снова стал названивать по всем известным банковским телефонам. В ответ раздавались лишь короткие гудки. Быстро одевшись, он бросился к своему самураю. Решил, что так будет быстрее. Слава богу, машина завелась, и он, не дождавшись, когда прогреется двигатель, наспех расчищая дворниками лобовое стекло от налипшей листвы и вжимая педаль акселератора, помчался к банку.
Как только Олег повернул с Ордынки в переулок, в груди похолодело. У дверей банка собралась толпа. Кто-то возмущенно жестикулировал, кто-то – с бегающими глазами – звонил по мобильному. Олег поставил машину в стороне и подошел ближе. Внутри у него все дрожало. Банк был закрыт, на дверях висело какое-то объявление. Олег не стал пробираться к нему сквозь толпу и отошел в сторону, чтобы позвонить Маргарите. Она долго не брала трубку. Олег уже хотел нажать на отмену, но услышал томный голос жены:
– Привет, это ты?
– Узнала, уже хорошо. – Олега трясло. – Что, черт возьми, происходит?
– Ты о чем?
– Банк закрыт, телефоны не отвечают, тут у входа толпа. Очень жаждет увидеть Бориса Африканыча. Ты в курсе, где он?
Маргарита помедлила.
– А я тут при чем? – ответила своим ленивым разнеженным голосом.
– То есть ты ничего не знаешь… А в Москву когда собираешься?
– В Москву? Я еще не решила… И да, вот что хотела сказать…
Снова в трубке повисла пауза. Где-то далеко, фоном, послышалась слащавая музычка. Через несколько секунд раздался голос Маргариты:
– Я тут подумала… Наверное, мне не стоит к тебе возвращаться. Так что не жди меня…
В телефоне запикало. Но Олег продолжал держать мобильник у уха. Короткие гудки быстро прекратились, и установилась тишина. Ее бесконечность ощущалась как холодный и абсолютно пустой космос. Откуда-то из глубины поднималась волна жара, заливала ноги, грудь, подбиралась к голове. Воздуха не хватало. Задрав подбородок, Олег оттянул ворот водолазки. Широко открытым ртом ловил свежесть ясного сентябрьского дня. Над стоявшей в тени переулка толпой безмятежно синело яркое небо с графичным узором голых ветвей. По виску поползла капля пота, и от легкого ветерка вдруг стало очень холодно. Будто всю кровь выкачали и спустили по невидимому шлангу куда-то вовне.
Олег машинально перебирал контакты: звонил Маргарите, потом Африканычу, в отдел работы с юрлицами, но в ответ раздавалось только фатальное пиканье. Из толпы то и дело слышались гневные выкрики обворованных вкладчиков. Какой-то округлый мужичок в чеховской бородке на правах стихийного лидера горячо обращался с банковского крыльца к пострадавшим, предлагая создавать списки и планировать дальнейшие действия.
Сев за руль, Олег отчетливо ощутил биение мягких молоточков в висках. Попытался дышать, как когда-то его учил отец перед выходом на сцену – чтобы справиться с волнением и страхом. Но сосредоточиться не получалось, дыхание не слушалось, и вновь накатывал ужас вперемежку с бессилием.
Олег все же завел машину, надеясь, что по дороге немного успокоится. Мысли путались, обгоняя одна другую. Выруливая из переулка на Ордынку, он не сразу заметил на переходе мальчишку с рюкзаком за плечами и только в последнюю секунду затормозил.
– Черт! Черт! Черт! – закричал он в голос, ударив ладонями по рулю.
Надо контролировать свои действия. Так нельзя.
Но контролировать получалось плохо. Олег ехал медленно, сзади сигналили особенно нетерпеливые и раздраженные водители, самые пронырливые обгоняли. Ему было все равно. Мысли крутились в голове, будто белье в барабане стиральной машины. Он никак не мог понять, какой удар более сокрушительный: обман тестя или предательство жены. Поступок одного многократно усиливал боль, причиненную другим. Олегу казалось, что смятение его передается и самураю. Машина дергалась, ерзала, теряла полосу.
Несколько раз звонил телефон. Два раза подряд – из филармонии. Один звонок был от бухгалтера фонда. Один – от Линца. Говорить сейчас с кем-то – на это просто не осталось сил. В какой-то момент он услышал резкую настырную мелодию. Ксения…
Ей-то что надо? Хочет напомнить, что была права? Ну уж нет…
Как вообще я умудрился довести ситуацию до такого края? Я дурак? Идиот? Почему доверял лживым до предела людям? Как пустил их в свой круг? Как не заметил той липкой паутины, которую плели эти арахниды? Почему легко в нее угодил?
Олег не представлял, что скажет тем, кто вкладывал деньги в его фонд. Он совсем не думал о том, что потерял собственные средства – практически все, что было заработано и отложено за годы его карьеры. Это сейчас не важно. Но фонд!
Как будто только теперь Олег осознал, что значит для него его детище, сколько усилий, времени, внимания в него вложено. Что скажет он соседям по поселку? Эти старики принесли ему свои кровные, пенсионные, а он их так подставил. С сыном Ильиничны Вадимом не легче, даже если это были далеко не последние его деньги. Кроме того, пострадали многие, которых лично Олег не знал, но от этого на душе не менее тошно.
Он мысленно перебирал компании, ставшие жертвователями фонда. Всех он не помнил. Но были и крупные, серьезные партнеры – их вклады внушали трепет. И если одни давали средства безвозмездно и отчета не требовали, то с другими заключались договоры. А договоры подразумевали отчетность: о благотворительных концертах, целевых программах, рекламе на мероприятиях. За всем этим приглядывал Николай Сергеич, тот самый фронтовик. Как же он был против того, чтобы переводить активы в банк Африканыча. Согласился, потому что верил Олегу. При мысли о фронтовике Олег едва не воткнулся в бампер переполненной маршрутки. Вот только не хватало аварии с человеческими жертвами!
* * *
Открыв дверь квартиры, Олег услышал включенное на кухне радио. Кажется, в новостях упоминали банк Африканыча. Мать явно не слушала. Пребывала в предобеденном угаре – на сковороде что-то шкворчало, из крана лилась сильная струя воды. На свой особый манер мать стучала дуршлагом об раковину – видимо, мыла овощи. Знакомые с детства звуки…
Услышав Олега, она вышла в коридор, вытирая руки бело-синим клетчатым полотенцем:
– Обедать будешь? Почти все готово.
– Спасибо, не голоден, – резко бросил Олег, тряхнув своей кудрей.
– Что с тобой? На тебе лица нет. Что-то с Маргаритой?
– И с Маргаритой тоже. – Он с сарказмом взглянул на мать: – Ты рада?
– Вот только не надо мне грубить!
– Слушай, давай не будем начинать. Тем более что тебя это не касается.
Мать обиженно поджала губы и дернула плечом.
– Извини, – как можно сдержаннее буркнул Олег. – Мне надо побыть одному.
Он торопливо, на ходу, бросал в спортивную сумку какие-то вещи, огибая то с одной, то с другой стороны мать, стоявшую как вкопанная посреди коридора.
– Надеюсь, ты закончила свою страду на даче? Хочу там пожить недельку.
– Ну хорошо, – мать развела руками. – Делай как знаешь.
Нарочито спокойный тон матери еще больше его завел.
– И пожалуйста, не звони мне, хотя бы пока. И не привози своих кастрюль… с котлетами. Сам все куплю.
VII
Как только они с Машенькой открыли дверь квартиры, в глаза бросился мигающий огонек автоответчика. Елена Васильевна до сих пор была противником мобильных телефонов, считая их баловством и ненужной тратой денег. Поэтому первым делом, зайдя в дом, она проверяла оставленные сообщения. Но не успела она нажать на нужную кнопку, как раздался звонок. Взволнованная Жанна Аркадьевна буквально обрушилась на Елену Васильевну лавиной своих новостей.
– Елена Васильевна, дорогая, не могу до вас дозвониться. У меня такие неприятности! – в голосе послышались слезы. – Меня обокрали! Прямо на фабрике! Нас привезли на экскурсию, показать, как делают ковры. Это ужасно! Меня ведь предупреждали, что с турками надо быть настороже…
Затрещали помехи, и голос Жанны Аркадьевны, звучавший теперь так, будто она мгновенно переместилась на другой конец земли, стал перемежаться трубным высмаркиванием.
– Они вытащили кошелек прямо из сумки, хоть я ее крепко держала. А там все – и карта с валютой, и наличные.
– Жанна Аркадьевна, голубушка, не надо так убиваться. Деньги – дело наживное…
– Я в шоке, просто в шоке… Что делать? Вокруг чужие люди, к ним не обратишься. Хорошо, что другую карту я оставила в сейфе отеля.
– Может, я вам могу чем-то помочь? Наверняка есть способы перевода. Только не расстраивайтесь так. Могу вам отправить хоть сегодня, банк рядом. Тысячи долларов хватит? Вы сколько еще там пробудете?
– Еленочка Васильевна, золотая вы моя, как бы я была благодарна и признательна. Как только приеду, сразу отдам. Запишите номер карты…
Машенька стояла в проеме двери, опершись на косяк, и смотрела на Елену Васильевну глазами, полными ужаса:
– Что-то случилось?
– Ничего страшного, так, мелкие неприятности. Не думай о них.
– Это она… Она прилетела.
Остановившимся взглядом Машенька смотрела перед собой в одну точку. Опять мир вокруг рухнул, жизнь остановилась. Было непонятно, куда двигаться, с чего начать, да и надо ли. Какой смысл? Если все, что бы она ни сделала, о чем бы ни думала, разобьется об этот страх, охватывавший ее всякий раз мгновенно, всю целиком, парализуя до какого-то каменного состояния. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.
– Да нет же, она еще в Турции, – Елена Васильевна с не меньшим ужасом наблюдала за оцепеневшей Машенькой, не зная, как ее успокоить.
– Я всегда чувствую, что это она, еще только когда раздается звонок. Даже когда она далеко, я все равно как будто ее ощущаю. Я ненормальная?
– Ты абсолютно нормальная. Пойду накапаю тебе валерьянки.
– Она мне не простит, – Машенька, понурившись, поплелась за Еленой Васильевной. – И поступить на товароведческий не даст. Сразу убьет.
Елена Васильевна вдруг отчетливо поняла, что каждый день отсрочки появления Жанны Аркадьевны значит для Машеньки много. Это не только отложенные упреки, нападки, повторные болезненные переживания неприятностей и девочкой, и ею самой. Каждый день Машеньки в отсутствие матери добавлял ей еще немного робкого права жить так, как она хочет: планировать поступление, мечтать о работе с книжками, встречаться с подругами и вообще быть с теми, кто не считает ее никчемным и неблагодарным бездарем.
Елена Васильевна отсчитывала зависающие на краю склянки и падающие в граненую стопку темно-бурые капли лекарства.
– И сколько мне осталось? В смысле, когда она вернется? – Машенька взяла из рук Елены Васильевны рюмку с похожей на крепкую заварку, но терпко пахнущей жидкостью.
– Я не совсем поняла. Видимо, дней через десять.
Машенька побелела еще больше.
– Так мало…
* * *
Каждое утро Елена Васильевна, проходя мимо кабинета, видела спину Машеньки. Еще в пижаме, с растрепанными после ночи волосами, она склонялась над письменным столом, заваленным книгами, и что-то строчила.
– А ты как будто и не ложилась. Доброе утро!
– Ложилась-ложилась…
– Иди умойся и будем завтракать.
– Я сейчас, только допишу.
Елена Васильевна старалась не мешать Машеньке. Когда та притащила от Киры две сумки учебников и книг для поступления, она даже испугалась: зачем так много, не перегрузит ли себя девочка, не сорвется ли. Силенок ведь не бесконечно, а нервная система и вовсе вызывает беспокойство. Выдержит ли? Но в Машеньке как будто переключатель какой-то щелкнул. Она теперь была другим человеком – серьезным, вдумчивым, упрямым, стойким. Неужели это все Кира со своим умным взглядом? А Машенька все твердила: «Только бы успеть сдать математику, математику сдам, мне уже проще будет, ну не выдернет же она меня от вас так просто, если хотя бы первый экзамен будет у меня в кармане, Кира еще обещала достать прошлогодние варианты с решениями, должна позвонить сегодня».
Машенька сидела допоздна, и Елена Васильевна даже ночью слышала осторожные шаги по квартире, тихие щелчки дверей на кухню, в туалет. Бедная девочка! А может, совсем не бедная? И это единственный способ спасения для них обеих – бороться за каждый день, за каждый час? Теперь они – команда, и без помощи Елены Васильевны Машеньке не победить.
В день экзамена Машенька ушла из дома рано. Удивительным образом все сегодня напоминало Елене Васильевне то июньское утро, когда Машенька завалила специальность в Гнесинке. После нескольких ветрено-дождливых дней установилась настоящая летняя погода. Солнце щедро заливало теплым золотом промытые зеленые дворы, и, прореженный сквозь замершую в безветрии листву, этот свет добирался до стекол книжных шкафов в глубине дома, отпечатываясь желтыми пятнами на корешках и выхватывая отдельные имена и заглавия.
Звонок в домофон раздался, как и тогда, неожиданно, и оттого показался особенно резким.
– Это я, – сквозь шумы послышался голос Машеньки.
– Открываю.
Елена Васильевна изо всех сил пыталась казаться спокойной и рассудительной. Но почему она так долго поднимается? Как будто тут не третий этаж, а небоскреб. Открыла входную дверь и прислушалась к шагам на лестнице. Где-то внизу раздавались голоса Машеньки и соседки по лестничной клетке. Наконец, ступая устало и тяжело, показалась Машенька.
– Ну что, какие новости?
– Сдала. На отлично.
– А чего идешь как с похорон?
– А что толку? Все равно три дня осталось. Не успею я. И все будет зря.
Машенька теребила замки на босоножках, но они не давались. В бессилии попыталась стянуть обувь с ноги – не получилось. Пнула отчаянно тумбу прихожей и разревелась.
– Ну подожди, нельзя же так, сядь сюда и успокойся. – Елена Васильевна поспешила за водой на кухню, сквозь звон посуды она чуть не кричала: – Может, и не три дня, а больше! Откуда мы знаем?
Все последующие дни Машенька почти не выходила из кабинета. Елена Васильевна по-прежнему видела, как девочка и ранним утром, и поздним вечером сидит, склонившись над столом, поднимая изредка голову и долго вглядываясь куда-то за окно, или как, перебравшись на кушетку и подогнув под себя ноги, пролистывает очередной учебник, помечая что-то карандашом.
Машеньку было не узнать. Взрослый самостоятельный человек, полностью осознающий, что он в этой жизни для себя хочет. Машенька тихо выползала из своей норки, только когда раздавался телефонный звонок. Елена Васильевна замечала, как девочка вся в себя вжималась. Лишь когда становилось ясно, что это не Жанна Аркадьевна, Машенька исчезала в своем укрытии.
Прошло пять дней. Август добавил в городскую листву немного оттенков охры. Был сдан успешно последний, третий экзамен. Оставалось дождаться официального зачисления, но обе понимали, что это только формальности. Набранных баллов для вечернего отделения было более чем достаточно. Но тревога, однажды поселившаяся в душе, не находила разрешения – субдоминанта и доминанта никак не хотели переходить в тонику и все топтались на месте, сменяясь более вычурными аккордами, отдаваясь внутри все растущим смятением.
В то утро телефон разразился звонком сразу после восьми. Елена Васильевна что-то уронила на кухне, Машенька, застилавшая кушетку, бросила покрывало на пол. Как ошпаренные, они одновременно выскочили в прихожую. С трепетом, но сохраняя спокойный вид, Елена Васильевна подняла трубку, и родной голос запел:
– С днем рожденья тебя-я-я, с днем рожденья тебя-я-я…
Елена Васильевна губами проартикулировала в сторону Машеньки «Андрюша», чтобы та расслабилась.
– …с днем рожденья, дорогая мамуля, с днем рожденья тебя-я-я.
– Спасибо, родной, а я и забыла, – Елена Васильевна расчувствовалась, но постаралась не подать виду.
– Как это, забыла? Чем ты там вообще занята?
– Нет-нет, ничем особенным, дела по дому поднакопились, – Елена Васильевна не хотела раскрывать всех перипетий с Машенькой. – Расскажи лучше, как ты, где сейчас?
– Отыграл программу в Париже, Берлине. Сегодня вот в Зальцбурге сольник, хочу тебе посвятить. И слава богу, уже скоро домой. Правда, просят еще в Вену заехать, на мастер-классы, но не решил пока. Ты только не перегружай себя там, по дому…
Не успела Елена Васильевна положить трубку, как раздался звонок домофона.
– Это курьер, вам доставка.
Боже мой, как же я забыла? Надо привести себя в порядок. В прошлом году двое коллег нагрянули без предупреждения, среди дня, такой сюрприз. А потом и Олег заезжал, и сейчас может…
Елена Васильевна засуетилась, не понимая, в какую сторону бежать – то ли к двери, то ли к зеркалу.
– У вас день рождения? – спросила, округлив глаза, похудевшая и осунувшаяся Машенька. – А я никакого подарка не купила. Но что-нибудь придумаю.
В квартиру вплыл огромный букет белых и красных роз, еле помещаясь в тесной прихожей и закрывая собой самого курьера. Юноша тем временем вручил цветы имениннице, поставил на тумбу пакеты с какими-то коробками, похожими на упаковки кондитерских изделий, попросил расписаться в бумагах и испарился.
– Вот это да… – Машенька изумленно уставилась на все это роскошество и, растерявшись, даже не успела предложить помощь. – Какая же вы счастливая, Елена Васильевна.
– Да, я очень счастливая, девочка моя, и ты будешь такая же.
Звонки раздавались постоянно, и Машенька всякий раз вздрагивала, ожидая худшего. Еще один курьер принес корзину цветов от Олега, а вскоре раздался от него и звонок. Он горячо поздравлял и желал всего невероятного и абсолютно несбыточного, шутил, как обычно, подтрунивая над собой и Андреем, вспоминая нелепости и приключения, происходившие в этот день много лет назад. Елена Васильевна всегда по малейшим ноткам в голосе считывала его состояние. В этот раз в нем слышалось что-то неладное, но это неладное усиленно пряталось за наигранной веселостью и оптимизмом. Сегодня, наверное, не стоит выяснять, но Андрюше сказать надо: он, как друг, должен знать.
Было несколько звонков от бывших коллег, знакомых, почитателей Андрея. Они знали об особых отношениях матери и сына и, поздравляя Елену Васильевну, как будто чествовали прославленного пианиста. Елена Васильевна это понимала и подобные звонки принимала, несколько смущаясь.
Когда на какое-то время телефон затих, Елена Васильевна заметила, что Машенька, как заговорщик, прячется в кабинете и что-то торопливо шепчет в свой маленький мобильник. Дождавшись, когда она закончит, Елена Васильевна торжественно объявила:
– В честь моего дня рождения приглашаю тебя и Киру в кафе. Кстати, тут неподалеку есть симпатичная кондитерская, я сейчас им позвоню.
– Ура-а-а-а-а! – Машенька набросилась на Елену Васильевну с объятиями. – Как же я вас обожаю…
* * *
Они сидели в кафе уже больше часа. И уходить никому не хотелось. Кира немного задержалась. Но, судя по тому, как они с Машенькой все шушукались по телефону, было понятно, что возникли какие-то проблемы с подарком. Когда же Кира, сияющая, появилась у столика и сразу вручила сверток в подарочной серебристой бумаге с атласной синей лентой, Елена Васильевна растаяла. И неважно, что там внутри, девчонки так старались.
– С днем рождения!
– Поздравляем! Это от нас обеих! Извините, я опоздала…
– Елена Васильевна, вы откройте, – с нетерпением попросила Машенька, – а то так неинтересно.
Елене Васильевне пришлось как можно аккуратнее развязать бант, снять упаковку. На обложке книги красовался портрет так почитаемого в их семье Петра Ильича… Нина Берберова. Чайковский. Ничего себе, девочки, выбрали. Нашли то, что ей не удавалось годами.
На лице Елены Васильевны отразились и изумление, и восхищение, и даже недоумение.
– Но как вы догадались? Я искала ее несколько лет назад, и все безуспешно.
– Мне просто подсказали в букинистическом… – смутилась Кира.
Машенька бросилась обнимать сначала Елену Васильевну, а потом подружку.
– Теперь я должна вас угостить по-настоящему. Давно у меня не было такого праздника.
Глядя, как девчонки пробуют пирожные, сначала один сорт, потом другой, как запивают то чаем, то шампанским, как болтают, шутят, заливаются смехом, Елена Васильевна поймала себя на том, как ей хорошо.
Ну что бы она сейчас делала, не будь с ней Машеньки? Поставила бы очередную пластинку. Ну да, редкую запись Рихтера… или Гилельса? Когда Андрюши рядом нет, не слишком большая радость в такой-то день. А в этих новых подружках столько жизни!
Елена Васильевна ощутила себя молодой, только что поступившей, как когда-то, в училище, как и мечтала, и все было еще впереди…
Возвращались домой по вечереющим переулкам. Теплое закатное солнце выхватывало среди домов, во дворах, макушки деревьев, подливая на них спелой закатной охры, так что становилось непонятно – то ли это вечер подкрашивает листву, то ли уже осень подкрадывается. На тротуарах лежали первые, как бы случайно опавшие, листья.
Решено было, что девушки проводят Елену Васильевну до подъезда, но у Киры зазвонил телефон. Она коротко по нему ответила и сразу же сообщила:
– Извините, но это наше начальство, просит, чтобы мы с Машей подошли в магазин, я обещала их познакомить при первой возможности.
– Так рабочий день разве не закончился? – удивилась Елена Васильевна.
– Но только не у нашей заведующей, она из отпуска вышла, полна сил и энергии. Вы же отпустите Машу?
– Как я могу не отпустить Машеньку? – Елене Васильевне вдруг показалось, что она говорит не совсем правду и ее голос звучит как чужой.
– С ума сойти! – сжала кулачки Машенька. – Я буду работать с книжками!
* * *
Елена Васильевна вошла в квартиру, положила подарок девушек у зеркала в прихожей. На телефоне мигал автоответчик, но Елене Васильевне совсем не хотелось сейчас слушать поздравления – все главные люди в ее жизни сказали уже все что нужно. Осталось распаковать букеты, расставить цветы. Не любила она все эти туго стянутые тяжелые композиции, предпочитала снять с них душный целлофан, развязать, освободить от лент, веревок, тесемок, скрепок, подрезать длинные стебли, распушить по-своему, распределить по нескольким вазам.
Заглянув в пакеты с коробками сладостей, она обратила внимание на наклейки «Ручная работа». Конфеты-ассорти были очень сладкие и жирные и очень шоколадные. От тепла они как будто таяли, выделяя едва заметные капельки масла. Их бы тоже в холод, неизвестно, когда еще эту вкусноту кто-то съест. Заглянув в холодильник, Елена Васильевна увидела огромную коробку с тортом. Пора открывать собственную кондитерскую. Или соседям отдать? Для конфет места почти не было. Переложить из объемных коробок в компактные пакеты? Будет не так празднично.
Елена Васильевна не заметила, как переключилась на привычные действия, пытаясь навести порядок – в холодильнике, на кухне, на тумбочке в прихожей, в гостиной. Что-то переставила, поменяла местами, выбросила старые банки с остатками соусов, так и не съеденного варенья. Из двух больших букетов сделала три для гостиной, один поменьше – для кухни и совсем коротенький, прозрачный, из нескольких сильно подрезанных веточек альстромерии – для своей спальни.
Прошло несколько часов, за окном совсем стемнело. Где же Машенька? Елена Васильевна прослушала все записи автоответчика – там были только поздравления от бывших коллег и знакомых. Машенька не звонила. Елена Васильевна решила сама ей набрать. Мобильный не отвечал. Не может же она до сих пор быть в своем книжном, да и магазин уже закрыт. Неужели умотала куда-нибудь в кино и ничего не сказала, не предупредила? Елена Васильевна взяла пакет с накопившимся мусором и вышла во двор выбросить в контейнеры, стоявшие поодаль под навесом.
Вечер был тихий, безлюдный. На детской площадке никого, все давно разошлись. Из-за угла дома, с улицы, раздавался шорох шин изредка проезжавших автомобилей. Откуда появится Машенька? Со стороны Арбата или метро? Скорее всего, она пойдет от Арбата, там ее и надо встречать. Елена Васильевна решила пройти от дома немного вперед: тревога не давала ей стоять на одном месте. А к тревоге все больше подмешивалась обида. Как же так? Неужели нельзя предупредить, чтобы я не волновалась? Неужели Машенька такая же, как и остальные, – равнодушная и эгоистичная?
Из соседнего двора донеслись крики подгулявшей молодежи. Сердце Елены Васильевны забилось чаще. На тротуаре показались два молодых человека, они приближались к Елене Васильевне, и ей стало совсем неуютно. Они что-то горячо обсуждали, громко хохотали, но прошли мимо, как будто ее и не заметив.
Господи, да где же она? Неужели не понимает, как это опасно? Что я скажу Жанне Аркадьевне, если произойдет неприятность? Молодость эгоистична, и с этим ничего не поделаешь… А чего я ждала, интересно?.. Надо возвращаться домой, даже машин уже не видно.
Все звуки раздавались из редких освещенных окон: кто-то смотрел телевизор, кто-то выяснял отношения. Лишь только она собралась повернуть к своему подъезду, как из-за угла соседнего здания показалась Машенька. Легкая короткая юбочка, открывавшая стройные девичьи ножки, обутые в босоножки на каблуке, тонкая светлая, почти прозрачная блуза, обхватывавшая маленькую грудь. В свете фонарей все это показалось Елене Васильевне особенно соблазнительным и вызывающим. Ну разве можно в таком виде расхаживать по городу в поздний час?
– Елена Васильевна, зачем вы здесь? – заговорила Машенька почти на бегу. – Я вам все звоню, звоню, на автоответчике оставила несколько сообщений, вы давно здесь гуляете?
– Я не гуляю, я за тебя переживаю. Неужели непонятно, что я отвечаю за тебя перед Жанной Аркадьевной?
– Зато она за нас, видно, не очень переживает, – вдруг резко выпалила Машенька.
– Не дерзи! Имей уважение к старшим…
Машенька осеклась и побрела за Еленой Васильевной с опущенной головой. Виноватым тоном добавила:
– Мы просто в кино пошли, а потом немного погуляли. Кстати, я завтра на работу выхожу.
* * *
Утром Елена Васильевна проснулась от звуков на кухне и в ванной. Когда она вышла из спальни, Машенька, уже одетая, крутилась перед зеркалом в прихожей.
– Ты так рано?
– Ой, Елена Васильевна, доброе утро, не хотела вас будить. Я же на работу. – Машенька как-то посерьезнела и строже заправила в юбку простую белую рубашку.
– Доброе! Но ты на часы смотрела? Только начало девятого. Магазин еще закрыт.
– Мы с Кирой так договорились, она мне до открытия должна все объяснить, и я же теперь через служебный вход буду проходить, – гордо добавила Машенька. – Простите меня за вчерашнее.
Она смущенно чмокнула в щеку Елену Васильевну, поспешно схватила сумку и скрылась за дверью. Вздохнув, Елена Васильевна пошла привычно по квартире, раскладывая вещи по своим местам. Подняла с пола неизвестно откуда взявшийся пустой пакет. Зашла в ванную, развесила на батарее влажные Машенькины полотенца, все же они так быстрее высохнут, чем на вешалке. В кухне убрала разбросанные прихватки и варежку, смела со стола крошки – почему-то они особенно раздражали.
В гостиной со вчерашнего дня был полный порядок. Елена Васильевна открыла пошире окно. Утро было чудесное, тихое и солнечное, сквозняка можно было не бояться. Проходя мимо кабинета, Елена Васильевна хотела просто плотнее прикрыть дверь, но все же заглянула в это, теперь уже девичье, царство и даже осмелилась войти. Она собиралась посмотреть, не надо ли что-то выбросить. В комнате не наблюдался, как раньше, полный хаос, но порядком это трудно было назвать. Слава богу, кушетка застелена, хотя и небрежно. Вещи кое-как навалены на спинку стула, лежат в кресле, на постели поверх покрывала. Цветастые книжки по-прежнему валяются на всех поверхностях – на столе, подоконнике, на полу. Повсюду разбросаны фантики, фольга из-под шоколада, открытые пакетики с чипсами и орешками, под столом – переполненная корзина для бумаг, откуда торчат обертки из-под чего-то съедобного.
Ну нет, этого я убирать не буду. Пусть сама, в конце концов, научится.
В тот вечер Машеньки тоже долго не было. Но Елена Васильевна уже не пошла встречать ее на улицу – занималась своими обычными делами. Ставила любимые пластинки, пытаясь погрузиться в музыку, листала подаренную книжку. Но сосредоточиться на прочитанном не удалось. Квартира казалась нежилой, все занятия – пустыми. Не давали покоя мысли об одиночестве. Именно сейчас она его ощутила особенно остро. Но почему? Она же давно привыкла быть одна, сама с собой. Мужа не было рядом многие годы, у Андрюши – своя жизнь, он в разъездах, на репетициях, на концертах, а если и дома, то со своими партитурами, нотами, книгами, за инструментом. Она всегда боялась быть навязчивой – и для сына, и для других людей. Научилась справляться со своим одиночеством сама, чтобы кроме нее от него никто не страдал. Но сегодня… оно было какое-то другое.
Машенька открыла дверь своим ключом, когда часы показывали половину двенадцатого.
– Ну что же так поздно?
– Извините, я очень устала, – Машенька скрылась в кабинете.
На следующий день все повторилось, и на второй и третий тоже. Елена Васильевна никак не могла избавиться от внутреннего монолога.
Как же так? Я столько для нее сделала. И все только для того, чтобы девчонка устроила свою жизнь? А как же я? Как же Андрюша? Он приедет, а тут какая-то пигалица решила использовать нашу семью, наш дом, чтобы решить свои проблемы. Неблагодарная, вот кто она! Ну вот, я уже превращаюсь в Жанну Аркадьевну… Боже, какой стыд и позор!
В этом месте Елена Васильевна даже испугалась за себя.
Букеты за эти несколько дней немного подвяли. Елена Васильевна меняла в вазах воду, подрезала стебли, чтобы продлить цветам жизнь или хотя бы придать более свежий вид. Но некоторые все-таки пришлось выбросить – лепестки осыпались, делая пространство вокруг неряшливым и неприглядным. Другие поникли нераскрывшимися бутонами. Красные розы были покрепче белых – они стояли уверенно и ровно, только по дряблым краям лепестков было заметно, что вскоре придется с ними расстаться. Но расставаться не хотелось, все же это внимание дорогих людей, а ей его так не хватало.
В холодильнике стоял нетронутым торт. Как-то вечером Елена Васильевна предложила Машеньке попить чаю, как раньше. Но Машеньке хотелось спать, она так уставала все эти дни, и Елене Васильевне пришлось смириться: действительно, для торта было слишком поздно. Так он и продолжал занимать место на полке холодильника – большой, нарядный, наверняка очень вкусный, но… никому не нужный.
Перед выходными Елена Васильевна собралась позвонить одной своей бывшей коллеге, спросить о Жанне Аркадьевне. Напрямую обращаться к маме Машеньки она не решалась, вдруг та подумает, что это из-за денег. Елена Васильевна начала беспокоиться по-настоящему, прислушивалась к новостям по радио: не случилось ли чего с нашими туристами в Анталии, не отменяли ли рейсы. В голову лезли все возможные несчастные случаи: с перевернутыми и упавшими в пропасть автобусами на горных трассах, с нападением акул, с травмами от морских ежей.
– Да что вы, Елена Васильевна, голубушка, – защебетала Галина Витальевна, работавшая в школе хоровиком. – Жанна Аркадьевна в полном порядке, она давно приехала, натащила покупок несколько коробок и чемоданов, видно, шопинг удался, у таможни даже вопросы возникли, особенно с коврами, кажется, их еще ей не отдали, слишком много в декларацию внесла, превысила сильно все ввозные лимиты, а покупки все дорогущие, там и меха, и кожа. А теперь ей деньги отдавать, да слишком много нахватала долгов у людей, слышала, что и у вас тоже. Но с вами она точно будет тянуть.
Елена Васильевна возразила, что они с Машенькой больше беспокоились, все ли хорошо с Жанной Аркадьевной, с деньгами можно и потом разобраться.
– А что, Машенька еще у вас? – удивилась хоровичка. – Так она тем более пока не будет спешить. Это ж для нее лишние расходы и хлопоты, а ей пока забот хватает.
* * *
Елена Васильевна была в замешательстве. С одной стороны, ей хотелось сразу же рассказать Машеньке, что мама пока не приедет, беспокоиться не о чем и можно заняться своими обычными делами, тем более что они и планировали немало, например купить хотя бы маленький платяной шкаф для девочки.
Может, так будет проще поддерживать порядок в Володином кабинете. Да, надо Машеньке сообщить.
В ту же секунду она услышала требовательный звонок телефона, стоящего на тумбочке. Немного усталым голосом Андрей сообщил, что сейчас он в Вене, вчера было выступление, вполне удачное, осталось еще несколько рабочих вопросов, и через четыре дня он будет наконец дома. Он давно уже мечтает оказаться в тишине и покое. Публика, встречи, коллеги, обсуждения – все это, конечно, прекрасно, и, надо признать, принимают его везде радушно и тепло, но как же он от всего этого устает.
– Ну ничего, ничего… осталось совсем немного, и будешь отдыхать, – Елена Васильевна пыталась найти слова, чтобы поддержать сына, хотела даже что-то теплое проговорить о том, с каким нетерпением они его ждут, но вовремя спохватилась.
– Все, бегу, обнимаю… – Андрей отключился, а Елена Васильевна вновь осталась с мыслями наедине.
Конечно, немудрено в его положении устать от людей. В Москве она никогда не пропускала его выступлений и часто была свидетелем того, как поклонники не только за кулисы прорываются, не только фотографируются, представляют своих «гениальных» детей, но и на улице останавливают, в ресторане подсаживаются. Люди хотят общаться, требуют внимания, прерывают на полуслове, вмешиваются в разговор и, главное, считают, что имеют на это полное право. Но разве пианист, каким бы публичным человеком он ни был, не имеет своего права – на частную жизнь? А тут еще Машенька… Елена Васильевна вдруг впервые осознала, что присутствие девушки может вызвать раздражение Андрея и даже конфликт, а этого она боялась больше всего. Даже Жанна Аркадьевна отошла теперь на задний план. И все же Елена Васильевна надеялась, что как-то все уладится, просто надо постараться.
Несколько раз она набирала номер мобильного Машеньки – хотела сказать, что можно не волноваться, Жанна Аркадьевна приедет нескоро. Но телефон не отвечал, дважды абонент был недоступен. Потом мысли об Андрюше и вовсе отвлекли. Да и дела домашние заставили переключиться.
До приезда Андрюши надо сделать так, чтобы как можно меньше вещей Машеньки попадалось на глаза. Но, как назло, книжки девочки, ее ноты и нотные тетради, носовой платок, заколка для волос, баночка с кремом – все это часто обнаруживалось в самых неподходящих местах. В гостиной, в прихожей, на кухне, в ванной, в туалете Елена Васильевна натыкалась на какой-нибудь очередной сюрприз и несла его на место, в кабинет, пытаясь хоть как-то навести порядок в девичьем хозяйстве. В комнате Машеньки она всякий раз задерживалась, озираясь по сторонам. Завтра же она займется покупкой платяного шкафа: совсем небольшой, на две створки, он хорошо встанет в этом углу вместо кресла, а кресло можно выдвинуть к кушетке или выставить в гостиную. Но думая так о перестановке, Елена Васильевна незаметно для себя подравнивала книги на столе, заглядывала в корзину для бумаг, задвинутую поглубже к книжным полкам. Она хотела посмотреть, не надо ли что-то срочно выбросить – упаковку от чего-то съедобного, сладкого, но поймала себя на том, что пытается как будто что-то найти среди скомканных бумаг, разорванных листочков, квадратных стикеров для заметок. Ей вдруг стало интересно, а не ведет ли Машенька дневник, нет ли здесь тетрадки с любопытными записями.
Беспокойство последних дней по поводу поздних приходов Машеньки домой неожиданно для самой Елены Васильевны вдруг сформировало переживания иного свойства, которые она прежде за собой не замечала. Не появился ли у девочки молодой человек, какой-нибудь смазливый ухажер из ночного клуба? Наверняка счастливый вид Машеньки только прибавляет ей поклонников – что в компании, что среди партнеров по танцам.
С юношей познакомиться она могла и в кинотеатре. Кажется, не раз Машенька упоминала, что они с Кирой ходили в кино. А может, там и Киры не было? И зачем ей тогда вообще эта Кира нужна? Ну конечно, для отвода глаз. И коли так, и молодой человек у Машеньки уже имеется, это многое объясняет – и счастливый вид, и поздние появления дома, и то, как тщательно она утром одевается и собирается, и как долго крутится у зеркала перед тем, как уйти на работу.
И к чему тогда все мои хлопоты? Разве не ради Андрюши, его счастья, я решила помочь этой девочке? Дело у сына идет к сорока годам, а семьи все нет, и вряд ли он самостоятельно, без моего участия ее создаст. У бывших коллег внуки вовсю, взять ту же хоровичку – на заднем плане в телефонной трубке всю дорогу слышались детские голоса. А у нас что? У нас – тишина… Буду я вечерами и дальше глотать одиночество… под редкие записи Гилельса.
В подтверждение своего внутреннего монолога Елена Васильевна посмотрела на часы – было почти одиннадцать – и почувствовала комок в горле. Видимо, это оно и есть, то горькое чувство, которое теперь ее никогда не оставит.
Вдруг в замке входной двери повернулся ключ.
– Это я! Я пришла!
Голос Машеньки звучал весело, звонко и, как показалось Елене Васильевне, особенно игриво.
– Елена Васильевна, вы только не пугайтесь!
– Что случилось? – Елена Васильевна вышла в коридор.
– Та-дам! – пропела Машенька, вертя кокетливо головой и разводя руками. – И веселый баклажа-а-ан… Я постриглась и покрасилась. Хотела, как Кира, сделать покороче и каштан потемнее, но мастер отговорил, сказал, что буду слишком серьезная и скучная, как училка.
– Тебе это не грозит, – обиженно бросила Елена Васильевна.
– Вам не нравится?
– Мне??? А как это может нравиться? Шляешься допоздна неизвестно где. Опять эта прозрачная блузка! Приключений ищешь на свою голову? А что за помада такая яркая?
– Это мне Кира свою отдала, под новый цвет волос…
– Ах ну да, под баклажан на голове. Что ты заладила «Кира да Кира»? Свои мозги пора иметь. На платок, вытрись, помада твоя вся размазалась. В таком неприличном виде и по улице идти! Чем ты думала?
– Ой, извините. Это я, наверное, когда Киру в щечку целовала.
– Да от тебя алкоголем разит! И табаком!
– В клубе было накурено. И ребята коктейлем угостили. Что такого? – Машенька чуть не плакала.
– Знаешь, что? Будь любезна, возвращайся домой, как все нормальные люди. Или хотя бы звони, когда задерживаешься. Что я буду Жанне Аркадьевне рассказывать, случись что с тобой?
– Из-за нее я и боюсь рано приходить. – Машенька устало опустилась на пуф в коридоре и обхватила голову руками. – Кстати, Кира звала ночевать у нее с завтрашнего дня, здесь недалеко.
– Ну уж нет. Хватит. Как будто у тебя угла своего нет. К тому же Жанна Аркадьевна в ближайший месяц не приедет, я выяснила. У нее много проблем, и ей не до нас.
– Правда? – глаза Машеньки округлились, она вскочила и буквально сжала в объятиях Елену Васильевну. – Я все-все для вас сделаю, только не выдавайте меня.
– Отпусти, задушишь, – как можно спокойнее произнесла Елена Васильевна, но отметила про себя, как трогает ее в который раз такая непосредственность Машеньки. Как бы она желала, чтобы хоть частичка этих порывов и чувств досталась ее сыну. Ведь он это заслужил.
Утром Машенька собиралась на работу воодушевленная. Из душа доносился девичий голос, пропевший сначала «Вторую партиту» Баха, а затем перешедший на неаполитанскую песню и русский романс – «О соле мио!» плавно перетекла в «Колокольчики мои, цветики степные». Елена Васильевна впервые слышала, как Машенька поет, и ей это даже понравилось. Хотя репертуар несколько озадачил: в музыкальной школе на занятиях хора вряд ли разучивали что-то подобное. Неужели у девочки, как только музыкальное образование перестало висеть над ней дамокловым мечом, проснулся интерес к классике? И этот факт Елена Васильевна записала как плюс – и Машеньке, и своему выбору. Конечно же, рядом с Андрюшей должен быть человек, неравнодушный к возвышенному.
Но земное требовало внимания не меньше, и за завтраком она объявила Машеньке, что Андрюша приедет дня через три-четыре и надо будет подготовиться.
– Только пожалуйста, Елена Васильевна, не делайте ничего тяжелого по дому без меня, я приду пораньше и помогу с уборкой, так будет быстрее и проще.
Машенька прихлебнула остатки чая и уже на ходу добавила:
– Мы все успеем!
Вскоре за ней захлопнулась дверь.
Энтузиазм Машеньки был заразителен. Елена Васильевна совершенно забыла свои нерадостные мысли и полностью погрузилась в дела насущные, а их накопилось немало. Взять хотя бы шкаф, к которому она мысленно возвращалась. Надо позвонить в один из мебельных магазинов, чью рекламу усердно бросали в почтовые ящики, и спросить, есть ли у них то, что ей нужно, – совсем небольшой, буквально двухсекционный, гардеробчик. Остальные параметры неважны, они люди некапризные, лишь бы вещь была функциональна. И главное – побыстрее. Надо бы подъехать лично, они здесь недалеко, но наверняка многое можно обговорить и по телефону.
Кроме того, Елене Васильевне так хотелось купить для Машеньки кое-что из одежды, что-то для более взрослой жизни, хотя бы пару вещей достойного стиля и качества, чтобы приучить девочку к хорошему вкусу. Но Машенька на днях говорила о планах посетить магазины, в которых одевается Кира – та как раз покажет, где можно недорого и прилично одеться. Чтобы и в кино, и на работу в магазин, и на лекции не стыдно было прийти. Возможно, в их дела и не стоит вмешиваться. Но Елену Васильевну одолевало сильное желание сделать приятное девочке, тем более что Машенька в который раз проявила себя как человек с открытым сердцем. Разве можно было мечтать о чем-то ином для Андрюши? И не нужно ей больше разводить эти фантазии про одиночество и обреченность, так немудрено и до инфаркта себя довести. Все, думаем о хорошем, и впереди – только счастливое будущее.
В этот день Машенька пришла непривычно рано – на часах еще не было и пяти. Она быстро переоделась и решительно заявила:
– Надо начать с самого трудоемкого или с того, до чего обычно руки не доходят. Итак, что тут у нас с люстрами? Достану я до них?