Сын называется. Не хватало только, чтобы эта девчонка, даже отсутствуя, манипулировала матерью. Но почему мать так от нее зависит? Неужели я во всем виноват? Недодал самому дорогому человеку внимания? Конечно, после смерти отца образовался определенный вакуум и его надо было как-то заполнить. Но работа, обязанности, поездки – неужели все это бросить и быть только рядом с матерью? Я же надеялся, что она поймет…
Во входной двери повернулся ключ, Андрей выбежал в прихожую. Мать не смотрела на него, а он пытался поймать ее взгляд.
– Слава богу, ты пришла.
– Надо звонить в милицию. Из магазина у девочек не получилось. С домашнего, говорят, это проще, как обычно, ноль-два. Они скажут, что нам делать.
– Может, хотя б немного подождать? Наверняка она тебе позвонит, знает же, что ты беспокоишься.
Вид у матери был жалкий. Когда она наконец на него взглянула, он увидел в ее глазах отчаяние и слабость. А еще понял, что она его обвиняет. Но мать старалась сохранять решительный вид, и уж точно никаких упреков от нее он не услышит. Она взялась за трубку телефона и стала нажимать на кнопки. Но в дверь позвонили.
Андрей оказался в прихожей быстрее. На пороге стояла кареглазая девушка с короткой стрижкой. Пристально и серьезно смотрела на Андрея.
– Здравствуйте…
– Кира, девочка моя! – кинулась к ней мать. – Проходи.
Андрея больно укололо то, как мать по-родственному бросилась к чужому человеку и смотрела и говорила совсем не так, как с ним. Он ушел к себе, но дверь оставил открытой. До него доносились отдельные фразы.
– Я вам столько раз набирала, а вы не отвечаете…
– Какое горе, какое горе… нельзя мне было их одних оставлять…
– Девочки сказали… я сама позвоню в милицию…
Он захлопнул дверь своей комнаты. Взял первую попавшуюся книжку, но теперь его преследовал тяжелый, укоряющий взгляд матери. Встревоженные голоса за дверью. Он так привык к тишине в доме. Даже если кто-то им звонил, мать говорила по телефону очень спокойно. Этот ее голос всегда умиротворял, согревал. Видимо, что-то детское просыпалось в памяти, что-то мягкое и обволакивающее. Всякий раз безотчетно внутри отзывалось: как хорошо, что они вместе.
Теперь же опять чужой человек, все эти звонки. Или они проверяют и настраивают телефон? Неважно, все это невыносимо, отвлекает от главного – от работы, мыслей, идей, музыки.
Открылась и закрылась входная дверь. Видимо, кареглазая ушла. Доносились тихие шаркающие шаги матери, шорохи из кухни. Когда он вышел из своей комнаты, матери он не увидел, наверное, ушла к себе в спальню. В воздухе чувствовался резкий запах валерианы или еще каких-то успокоительных.
Надо идти спать, хватит на сегодня. Андрей долго лежал в кровати с открытыми глазами. Мысли путались. Он то пытался прокрутить ситуацию назад и представить, что было бы, не вспыхни он в ответ на беспомощную игру этой девицы. То размышлял, как на завтрашней репетиции начнет именно со второй части, с вариаций, будет под эти лиричные звуки вспоминать нежность Дианы, а в третьей части докажет всем: он знает, что делает. Вообще-то об этом надо заявить как можно смелее уже в первой части… Господи, всего-то двадцать минут, неужели он не справится?
Сон не шел. Мать, стараясь не шуметь, что-то делала в гостиной, куда выходили двери всех комнат. Потом открывались и закрывались кухонные шкафы, холодильник. Мать что-то искала. Лилась вода в ванной, в туалете. Опять шаги. Андрей не выдержал, вышел из комнаты.
– Мам, ты в порядке?
– Да, все нормально. Иди спи. Завтра трудный день…
Иногда Андрей все же проваливался в сон. Ему казалось, что он падает в глубокий колодец. Потом он укладывал ноты в розовый чемодан. Вдруг из ниоткуда возникало крупным планом лицо этой дуры – с большими заплаканными глазами. Ему что-то кричали, он все не мог разобрать, но потом расслышал: «Вы выкинули мои вещи!»
Он просыпался и чувствовал, как его обдает холодом изнутри. Казалось, что в комнате душно и надо открыть окно. И выпить воды.
Снова колодец, нет, уже лифт со стеклянными стенами, несущий куда-то вверх, а потом не вертикально, а горизонтально, между зданиями, на большой высоте, чуть ли не между облаков. И вот уже репетиционный зал, но что-то не так. Он вглядывается в музыкантов, но вместо них только Машеньки: со скрипками в руках, трубами, и самая большая, корпулентная Машенька – с виолончелью, а на пюпитрах вместо нот раскрытые книжки. Он видит их цветастые обложки. Откуда-то из коридора раздается школьный звонок…
* * *
Андрей открыл глаза и понял, что звонит телефон. На часах было около семи. Так рано их обычно не беспокоили. Мать уже была на ногах – она успела взять трубку. До Андрея доносился ее встревоженный голос. Ему не хотелось, но он вышел из комнаты.
– Это Жанна Аркадьевна, мама Машеньки. Она едет к нам.
– А это обязательно?
– Что обязательно?
– Ну вот эта вся суета… Может, они бы сами как-то разобрались?
– Что значит суета? Она мать! Имеет право знать, что происходит с ее дочерью! У нее фотографии девочки. Без них в милиции заявление о пропаже не примут, не начнут поиски. Так нам с Кирой объяснили, когда она дозвонилась по ноль-два.
– Но столько чужих людей в доме… я так не могу.
– Потерпи, надеюсь, все образуется. Не может же человек ни с того ни с сего в центре Москве вот так взять и исчезнуть.
Андрей размышлял, не уйти ли ему пораньше из дома и просто поработать в каком-нибудь пустующем помещении в филармонии, хоть и без инструмента. С другой стороны, он совсем не хотел оставлять мать одну. Бессонная ночь как будто отпечаталась на ее лице. Она и в обычном своем состоянии никогда не отличалась румянцем, а тут совсем поблекла, осунулась, и только глаза на этом бескровном лице казались еще ярче – то ли оттого, что сильнее слезились, то ли от какой-то внутренней болезненной решимости.
Часа через два появилась Жанна Аркадьевна. Дом сразу наполнился непривычным громким гомоном. Она говорила без остановки, комментируя любое замечание матери. Андрей вежливо поздоровался, и та даже с улыбкой ему ответила, что он тут же истолковал в свою пользу – ну хотя бы она не винит его в произошедшем. Может, и правда, все уладится.
Он ушел к себе, но слышал довольно отчетливо, как Жанна Аркадьевна кляла свою дочь на чем свет стоит. Как она посмела, наглая девчонка, за все то добро, которое люди для нее сделали, вот так поступить. «Подлая, негодяйка, никогда не прощу, что вообще себе позволяет, она еще хуже, чем я о ней думала… Ну погоди, ты у меня найдешься…»
Андрей не верил своим ушам. Безусловно, он мог предположить, что в других семьях с детьми разговаривают грубо и отношения бывают разные, мало ли что. Но чтобы родная мать последними словами крыла свою дочь, да еще в такой ситуации? Может, она не понимает, что происходит?
Потом голоса стихли. Мать заглянула к нему в комнату:
– Мы в отделение милиции. Подавать заявление…
Дверь закрылась. Не было никакой возможности думать о работе. Он подошел к окну. Небо насупилось, наверное, пойдет дождь. За эти дни погода сильно изменилась. В распахнутую форточку врывался прохладный воздух, пропитанный легко узнаваемым запахом осени. Он бродил по квартире. Раздвигал в гостиной еще закрытые шторы. Откручивал и закручивал кран в ванной. Подойдя к холодильнику, отворил дверцу и что-то долго искал на полках, но так и не смог вспомнить, что именно. Заправил любимую кофеварку. Это всегда хорошая идея – выпить кофе и подумать, как жить дальше. Эта дежурная фраза часто ему помогала – на распутье, когда трудно было принимать какое-то решение, когда охватывали сомнения и неуверенность. Но сейчас он про это «дальше» не понимал ничего. Только чувствовал: что-то случилось и уже как раньше, никогда не будет. Вторглось что-то чужое, враждебное, и оно будет разрушать его жизнь до конца. Раньше он не знал, что такое предчувствие, и никогда бы не поверил, что кто-то может предсказывать или угадывать будущее. Он и сейчас не знал, как будет дальше. Но все вокруг уже было другим – и дом, и мир за окном выглядели иначе, не так, как еще вчера…
Мать и Жанна Аркадьевна вернулись довольно скоро, или ему так показалось. Они молчали. Мать Машеньки выглядела подавленной, ничего не говорила. И это пугало.
– Помоги мне, – бросила в сторону Андрея мать. – Надо усадить ее поудобнее, и принеси воды.
– Так что сначала? – резко выпалил Андрей, но, заметив остановившийся взгляд Жанны Аркадьевны, тут же умолк.
Они отвели женщину в гостиную. Опустили в кресло, отодвинув торшер и раскрыв пошире окно рядом. Пока Андрей возился со стаканом и фильтром на кухне, из гостиной раздались рыдания.
– Девочка моя, что же ты делаешь со мной? – голосила Жанна Аркадьевна, как на похоронах.
Мать стояла на коленях рядом и гладила ее руку:
– Жанна Аркадьевна, миленькая, не думайте о плохом, мало ли что сказал капитан. – И, уже обратившись к Андрею, попросила: – Надо накапать валокордина, нет, лучше я сама.
Мать пошла на кухню, и Андрей побрел за ней.
– Что вам там наговорили?
– Там был ужас, все эти объявления о пропавших, капитан так плохо с нами обращался, как будто мы сами и виноваты…
Когда они вернулись в гостиную, Жанна Аркадьевна сидела, как-то совсем обмякнув, с запрокинутой головой, открытым ртом. Было непонятно, дышит ли.
– Заснула? Или потеряла сознание? – Андрея накрыл ужас, хотя он как мог гнал от себя плохие мысли.
– Надо вызывать скорую…
* * *
Второй год репетиции оркестра проходили в этом помещении бывшего кинотеатра. Место совсем непрестижное, зато недалеко от метро – музыкантам удобно. Старая переделанная стекляшка. С другой стороны, здесь было все, что нужно, а главное – никто не мешал.
Андрей приехал на репетицию пораньше, ушел из дома, как только скорая увезла Жанну Аркадьевну в больницу. В квартире чувствовалось присутствие чего-то мрачного, неотвратимого, и оставаться в ней дольше стало невыносимо.
Здание бывшего советского кинотеатра Андрею даже нравилось. Не давил авторитет исторических личностей, как в старых филармониях или консерваториях обеих столиц. Ты не был обязан соответствовать антуражу и, в сущности, создавал здесь свою историю сам.
Он прошел через служебный вход, с правого торца, противоположного кассам. Его тепло поприветствовал дежурный. Больше, кажется, никого. В тишине здания шаги по коридору отдавались гулко. Вдруг из-за закрытой двери в главный зал он услышал трубу. Это Гена – видимо, снова перерыв в электричках и он приехал загодя. Гена надежный трубач, но Андрею хотелось и от него получить гораздо больше, чем тот обычно выдавал.
Еще не открыв дверь, он услышал женский голос, потом смех Гены. Видимо, Лиза, первая скрипка, тревожная девушка, тоже решила сегодня не опаздывать. Андрей был в целом ею доволен – дисциплинированная, чуткая, толковая, понимающая. Но как-то по инерции он считал, что первой скрипкой должен быть уважаемый всеми, убеленный сединами серьезный дядька, а не двадцатипятилетняя пигалица. Но учредители выбрали ее, так тому и быть. Андрей вошел и поздоровался. Смех тут же прекратился, музыканты странно переглянулись, и в воздухе повисла недосказанность. Господи, неужели и в оркестре знают, что он натворил… Андрей направился к роялю, проверил ля второй октавы – клавиша в последнее время дребезжала – и си в большой, которая стала чуть западать. Он просил обратить внимание настройщика. Вроде бы исправили. До начала репетиции еще уйма времени. Лучше побыть одному в кабинете, там тоже неплохой инструмент. Он взял с дирижерского пюпитра приготовленные ноты и удалился к себе.
* * *
Андрей появился в зале, когда все оркестранты уже сидели на своих местах. Скрипачи подкручивали колки. Кто-то из духовых вытряхивал и протирал тряпочками свои трубы и тромбоны. Рояль был развернут так, чтобы солист, он же дирижер, мог видеть всех подопечных, а подопечные – его и, главное, его жесты. На зрительских местах, слава богу, сегодня никого. Андрей все никак не мог привыкнуть к тому, что сидит он спиной к публике. Но артист обязан быть готовым к любой конфигурации, даже самой непривычной, поэтому придется терпеть.
– Сегодня начнем с анданте. И просьба вспомнить все, что говорилось в прошлый раз. Особенно это касается скрипок и виолончелей. Нежность и чуткость – вот что мне от вас нужно в этой части. Слушайте друг друга… Ну и меня, конечно.
Он попытался улыбнуться, но получилось как-то неестественно. Музыканты смотрели на него в основном недобро, исподлобья, виолончелистка Элла – даже с вызовом. Андрею показалось, что сегодня она как-то особенно воинственно настроена. Она, как обычно, откинула характерным движением полураспущенные, рыжеватые, с непрокрашенной сединой волосы назад, с плеч, и тут же завертела головой, как бы ловя знаки поддержки от коллег. Волосы снова разметались и опять стали ей мешать. Элла, корпулентная дама за сорок, в позе виолончелистки делалась еще крупнее. Отставленные в стороны пухлые руки, как правило слегка прикрытые фалдами коротких рукавов, сжимая гриф и удерживая смычок, обычно двигались энергично, отчего ее по-женски дряблый трицепс трясся, как желе на тарелке в знаменитом спектакле Стрелера.
Начало у струнных было вполне удачным – по жесту Андрея все вовремя вступили, и он уже предвкушал развитие этой части, которую обожал. В ней как будто сосредоточилась вся нежность этого несовершенного мира. Андрею чудился образ Дианы. Чувственные волны струнных звуков разливались все шире и подхватывались духовыми. Его соло должно было незаметно и вдохновенно продолжить эту нежность и нести дальше. Но этого не получилось – две скрипки отставали, не говоря уже о «любимой» виолончели.
– Стоп… Еще раз. Вы вместе вообще умеете играть? Пробовали когда-нибудь? Советую начать сейчас же, а то так и упустите в жизни самый главный навык оркестранта. Элла, а к вам особая просьба, пожалуйста, не надо заглушать остальных.
Андрей старался сохранять вежливость и спокойствие даже после того, как услышал знакомое Эллино ворчание. В ответ кто-то прыснул от смеха.
– Итак, не отвлекаемся.
Он изо всех сил попытался играть роль бесстрастного дирижера. Поднял руки, чтобы все приготовились. Вновь скрипки вступили относительно аккуратно, как и в первый раз, духовые влились уже получше, и Андрей с большей уверенностью заиграл свою сольную партию. Но там, где оркестр к нему присоединяется, вновь не получилось синхрона. Продолжать было невозможно.
– Ну что ж, видимо, придется здесь и заночевать. Время у всех есть? Если что, у меня навалом. Еще раз.
Попытки повторялись и повторялись. Музыканты вроде бы прислушивались к его замечаниям, но всякий раз добавлялась новая проблема. Расхождения продолжались, piano было не тем, чего добивался Андрей, и вместо нежнейшего томления получались сухие ходульные фразы.
Да они тут почти все – Машеньки, только им посчастливилось прорваться, и теперь они гордо называют себя музыкантами. Их же и близко к профессии подпускать нельзя!
Андрей закипал. Попробовать другую часть? А толку? В третьей все еще сложнее. Да и переключаться не хотелось, хотелось добиться результата.
– Ничего, сколько надо, столько и будем работать. – И нервно добавил: – В конце концов, и медведи в цирке ездят на велосипедах…
– На мотоциклах, – поправил его кто-то из задних рядов.
Раздались нервные смешки.
– Вот видите, даже на мотоциклах. Что ж мы с вами, хуже медведей?
Он поднял руки в привычном жесте, но тут раздался грудной голос Эллы:
– А вам не кажется, уважаемый Андрей Владимирович, что тон, который вы выбрали для общения с музыкантами, в принципе недопустим?
– Ах, вам не нравится мой тон! А ваша игра вам нравится, позвольте спросить?
– К моей игре претензий не было, пока не пришли вы. А я, между прочим, в оркестре со дня его создания… В отличие от вас.
– То, что вы здесь дольше всех, не дает вам права плохо играть и не слушать дирижера и коллег.
– Я знаю свои права, и не вам мне на них указывать.
– А свои обязанности вы тоже знаете? Может быть, пора становиться зрелым оркестрантом, а не играть как нерадивая студентка?
– Ну знаете ли, мне не столько платят, чтобы выполнять все прихоти начинающих гениев, – Элла решительно повела плечом, откидывая волосы.
– Так, ясно… Кстати, здесь сегодня Лев Моисеич? – обратился Андрей к Лизе.
Внутри у него все горело.
– Обычно в это время у себя, – проговорила Лиза дрожащим голосом, на ее щеках проступил робкий румянец.
Андрей стремительно встал из-за рояля и направился к выходу. Он шел по узкому коридору к кабинету директора оркестра и чувствовал, как наливается жаром голова и яростно бу́хает сердце. Наверное, надо брать с собой таблетки. Он, не останавливаясь и даже не постучав, резко распахнул дверь с табличкой «Директор».
– Лев Моисеич, так больше продолжаться не может. Надо что-то делать. Они совершенно меня не слышат, они друг друга не слышат. А теперь пошли пререкания. Эта Элла, виолончелистка, стала совершенно невыносимой.
– Андрей Владимирович, голубчик, Андрюша, вы уж позвольте мне вас так называть. Сколько лет мы знакомы! Еще со времен консерватории. Послушайте меня. Элла Тоскина всегда была склочной бабой, еще когда работала в театре. Не обращайте внимания.
– Я думал, ее фамилия Зайцева или Волкова.
– Это она по мужу была. А сейчас с ним разошлась и вернула себе девичью. Но это неважно. Важно то, что она написала на вас жалобу, еще после прошлой репетиции.
– Значит, и здесь опередила меня, лучше бы играла как надо… – Андрей, взбудораженный, ходил взад-вперед по кабинету, от двери к окну и обратно.
– Вы сядьте, успокойтесь. Налить вам воды?
– Не нужна мне вода! – Андрей плюхнулся в кресло у стены. – Мне нужно решить, что делать. Я готов заплатить любую неустойку, давайте расторгнем контракт и я брошу это дирижерство к чертовой матери. Что мне, больше всех надо?
– Голубчик, погодите. Я тут подумал… Видите ли, ходу жалобе я пока не давал. Просто пообщался с некоторыми учредителями. Элла дамочка упрямая, говорят, что качает права за музыкантов в своем «Живом Журнале». Активистка, черт бы ее побрал, рупор. Самое ужасное – народ к ней прислушивается. Одобряет, так сказать, все, что она там лепит. Так вот, мы что подумали. Я ее возьму на себя, как-то поувещеваю. А вам надо отдохнуть, это правда, посмотрите на себя, вид у вас неважнецкий. А под программу я найду и солиста отдельно, и дирижера, вам на замену. Договорюсь, слава богу, не первый год в этом деле. Учредители меня поддержат, я уже знаю.
– Лев Моисеич, а как же контракт, обязательства?
– Да что вы, голубчик, заладили, контракт да контракт. Мы же с вами не в суд идем. Мы с вами друзья, да что там друзья – почти близкие родственники. – Директор пристально посмотрел на Андрея поверх толстых очков, как бы изучая его реакцию. – Неужели близкие люди не найдут правильных слов? У нас с вами вся жизнь впереди, нам еще работать и работать. Ничего, со всеми договоримся.
Андрей сидел ошарашенный и не знал, что ответить.
– Поезжайте куда-нибудь к морю. Вы давно были у моря?
– Не помню.
– Вот видите. А там солнышко, успокоит вас, как и морская вода. И поезжайте не на две недели, как все, а на месяц как минимум, а лучше на все три, чтобы уж за все эти напряженные годы отдохнуть и расслабиться. Потом, когда придете в себя, позвоните, дайте знать. И мы вновь что-нибудь придумаем.
Лев Моисеевич ободряюще подмигнул, и Андрей впервые за последнее время почувствовал себя защищенным. Страхи ушли. Все оказалось намного проще, чем он ожидал. С каким-то странным чувством Андрей зашел в свой кабинет, взял вещи, которые могли ему понадобиться, – пару книг, свою партитуру – и вызвал такси.
* * *
Всю дорогу Андрей размышлял о том, что скажет матери. Идея отдыха у моря представлялась все более привлекательной. Умеют же люди заронить в чужую душу правильное зерно. И вот он уже думает, что это целиком его идея и что он вообще-то давно об этом мечтал, только не подворачивался случай, а тут взял и подвернулся. Но как воспримет все эти планы мать? Ей этот отдых еще нужнее, чем кому бы то ни было. Андрей вдруг понял, что нужно взять ее с собой. И таким образом закрыть сразу несколько проблем. Во-первых, так ему удастся хоть как-то заполнить образовавшуюся за все эти годы без отца пустоту, уделить матери внимание. Во-вторых, он выдернет ее из этой ужасной атмосферы произошедшего и мыслей последних дней. В-третьих, ему самому не придется о ней постоянно тревожиться. Она просто будет рядом.
Он открыл дверь своим ключом. Мать возилась с чем-то на кухне.
– Мам, ты дома? Я все решил, – Андрей чуть не кричал из коридора. – Мы с тобой едем наконец отдыхать, к морю и солнцу, греться, купаться и пляжиться. Мне в оркестре дают отпуск. Обо всем с директором договорились. Вещей возьмем немного, если что, на месте купим. Ни о чем не думай. А нет, что я говорю, тебе придется выбрать отель, самый лучший. А я билеты закажу по телефону, прямо из дома. Ты меня слушаешь?
Мать, не поднимая головы, протирала тряпкой поверхность стола, затем полоскала тряпку под краном и так же терла плиту, а потом опять стол. Ее движения были размеренны и монотонны. Лицо казалось бескровным.
– Я звонила в больницу. Жанна Аркадьевна в реанимации. Подтвердили инфаркт. Сегодня уже поздно, а завтра надо будет прямо с утра вещи отвезти.
– У нее нет родственников? Почему опять ты?
– Даже если в реанимацию не пустят, я попрошу медсестру передать сумку, – отрешенно проговорила мать, продолжая тереть тряпкой чайник и кастрюлю рядом. – Да и Машеньку надо будет найти.
– Ты что, Шерлок Холмс? Ее милиция должна искать! – Андрей начал выходить из себя. – Послушай меня, остановись. Сядь, пожалуйста.
Он усадил мать на стул. Она по-прежнему смотрела вниз, то на пол, то на свои руки.
– Мам, это не твои проблемы. Ты сделала все, что могла, и даже больше. Это чужие люди. Их много, и им всем не поможешь. Но есть мы с тобой, нас только двое на всем белом свете. Нам всегда было хорошо вместе. И вот сейчас мы с тобой, два самых дорогих друг для друга человека, чувствуем, как устали, как вымотаны и как нуждаемся в заботе и отдыхе. И для этого у нас с тобой все есть, слава богу. Есть и деньги, и время. Ты согласна со мной?
Она посмотрела на него. Только теперь он увидел, какую боль и муку она испытывает.
– Андрюша, дорогой, ты ведь, как и я, понимаешь, что Машеньки, скорее всего, нет в живых. И никакая милиция ее не найдет, найдут какого-нибудь уголовника, накажут, да и то ради галочки. Но есть Жанна Аркадьевна, перед которой я буду всегда виновата. Ей нужна моя помощь. Поэтому ты поезжай, отдохни, заодно все разведай. А если эти пальмы и солнце не для меня? Дай мне время.
– Мам, я тебя не оставлю. Вдруг ты меня обманешь?
– Ну что ты… Давай договоримся: ты летишь, а я прилечу позже, через недельку или месяц, пока все не утрясется. И мы проведем с тобой целую зиму в теплых краях. Обещаю.
X
– Больше я вас, Олег Владиленович, одного не оставлю. – Иван налил кипяток в широкую красную кружку с надписью «BOSS», опустил туда чайный пакетик и придвинул своему подопечному. – Буду вас с собой везде таскать. Не сможете идти, загружу в машину и поедем. Я сяду за руль… Ничего, справлюсь. Но с этим непотребством надо кончать.
Они завтракали на холодной веранде. Иван взял кривоватый толстый ломоть серого хлеба, отрезанный от лежавшей тут же початой буханки, и стал намазывать его маслом.
– Не нуди. И без тебя голова раскалывается.
Олег хмуро помешал ложкой чай, бирка соскользнула в кружку, и теперь он пытался выловить юркий, как головастик, коричневый пакетик. Но рука дрожала. Олег не мог совладать не только с рукой, но и с растущим раздражением, переходящим в негодование. Он стиснул зубы, но изнутри пополз сдавленный звериный рык.
Иван украдкой наблюдал за происходящим, продолжая вдавливать ножом мерзлый масляный кубик в рыхлую хлебную мякоть. Кое-как разровнял, положил бутерброд на тарелку и тоже придвинул чертыхающемуся Олегу. Пакетик наконец был выловлен. Вздох облегчения. Олег откинулся на спинку деревянного жесткого кресла и посмотрел в клетчатое окно веранды. Этот вид со старой кряжистой яблоней, спутанными кустами вдоль высокого штакетника, ребрами оголенной на зиму теплицы он помнил чуть ли не с детства.
– М-да… С такими руками Моцарта не сыграешь, если только Шнитке. И чтобы голова не раскалывалась, алкоголь в доме больше не ищите. Нет его. Я все проверил. – Иван резко встал из-за стола и настежь открыл отсырелую дверь: – Пусть проветрится, сколько дней уже не могу побороть этот запах в доме…
– И откуда ты такой взялся? А, Ельцин?
– Откуда взялся, я вам по дороге расскажу, а сейчас одеваемся и идем гулять. Тут все про вас спрашивают, беспокоятся. И повторяю, никакой я не Ельцин. Хотя у нас в Екатеринбурге такой типаж имеется…
Иван, набычившись, сел за стол, допил остатки чая из своей стеклянной прозрачной кружки.
– Кстати, пока не забыл, тут приезжали какие-то ваши спонсоры, договором трясли. Еле отвязались от них. Ваши соседи-старички прямо бойцы, за вас стоят горой.
– Какие еще спонсоры? Мы никому ничего не должны, мне объясняли. Мы же фонд, а они все дарители. – Олег оправдывался больше перед самим собой, пытаясь вспомнить все, что знал о финансовой стороне дела.
Иван прищурил немного раскосые глаза и пристально вгляделся в Олега.
– Все так, но только в теории и если бы договоры были составлены правильно, на суммы безвозмездного дарения. Но либо кто-то лопухнулся, либо вас обманули. И часть денег в фонде фигурирует как оплата рекламы, которая не была в итоге предоставлена. Вот и долг отсюда. И с этим надо что-то делать.
* * *
Они вышли за калитку. Скупое солнце нехотя испускало тонкие порции лучистого света. Палая волглая листва отливала свинцом. Небо было рябое. Казалось, еще немного – тучи сомкнутся и начнется бесконечный октябрьский дождь.
– Ну что, направо или налево? – Иван оглядывался по сторонам, смотрел вверх, вытянув вперед руку. – Не пойму, моросит или мне кажется?
– Давай налево, потом к лесу свернем, не хочу ни с кем встречаться, – буркнул Олег.
Они зашаркали по мокрому потемневшему гравию в сторону въездных ворот.
– Понимаю, – вздохнул Иван. – Значит, на вопросы соседей опять придется мне отвечать.
– Да кто ты такой, чтобы что-то там отвечать?
Молодой человек, вспыхнув, остановился и посмотрел в упор на Олега:
– Неужели вы меня совсем не помните?!
– Слушай, дружище, не усложняй, а? Лицо, конечно, мне знакомо. Но где встречались, хоть убей… Прости.
Несколько минут брели молча. Где-то залаяла собака. Справа и сверху застучали молотки. Рабочие, осторожно передвигаясь по мокрой, будто свежеокрашенной кровле, что-то там чинили. Хозяева как будто отсутствовали.
– И как в Екатеринбург приезжали, не помните? Как матер-класс вели у нас в консерватории? И как меня в Москву позвали… – Иван обиженно поглядывал на Олега, наблюдая за реакцией.
– Ну как же! Все помню прекрасно, – фальшиво заявил Олег. – Просто тебя не узнал. Другой ты какой-то.
Он осторожно покосился на молодого человека. Ему не хотелось признаваться, но события, о которых шла речь, совершенно стерлись из памяти.
– Другой, значит… Конечно, другой. Столько времени прошло! Вы тоже изменились, – в голосе Ивана звучала какая-то давняя обида.
– Не сердись. Лучше расскажи, что было потом… И знаешь, спасибо тебе.
На изъезженном перекрестке они свернули с главной улицы в переулок, где между колеями торчали пожелтелые сырые сорняки. Участки по обе стороны казались оставленными с самого лета.
Олег немного успокоился: не придется ни с кем общаться и что-то там объяснять. И молодой человек, шагающий рядом по высокой травянистой бровке, вызывал в нем все больше доверия и симпатии. Вот и хорошо. Значит, так надо.
Иван тоже смягчился и как можно более ровным тоном поведал свою историю.
Он приехал в Москву и по рекомендации пианиста Якубова его зачислили в класс профессора Инина. Все получилось так, как ему пообещали в Екатеринбурге. И за это он очень благодарен. Вот только потом все пошло наперекосяк. Иван чувствовал, что проигрывает другим студентам, недотягивает до их уровня. А чтобы дотягивать, надо было все больше и больше заниматься, но то память подводила, то сил не хватало. Но он старался, очень, только все больше нервничал – на экзаменах, на отчетных концертах. Однажды его даже внесли в список участников престижного конкурса, проходившего в Петербурге. И тогда перед самым выступлением он впервые узнал, что такое паническая атака. Сильнейший страх буквально сковал все тело. Руки и ноги стали ватными. Из-под волос катились капли пота. Они заливали лицо, он чувствовал предательские струйки на спине, на груди, под коленями. Кто-то совал ему носовой платок, предлагал сдвинуть его выход, поменять местами выступающих. Он пытался справиться, пил лекарства, скрывался в кулисах от любопытных глаз. Думал, все пройдет. Но его доконал в тот важный день сильнейший приступ диареи. На сцену выйти он так и не смог. Вернувшись в Москву, пошел к врачам. Его лечили. Разные специалисты пытались ему помочь. Но приступы повторялись. Стало ясно: с такой нервной системой концертирующим пианистом ему не стать. Работать после консы преподом в школе? Не для того он перебрался в столицу, чтобы тратить себя на бездарных учеников.
– Но ты же мог взять академический отпуск, подлечиться… – не выдержал Олег. – Почему мне не позвонил?
Он вдруг узнал в себе прежний порыв бороться за других, взять на себя ответственность, что-то предпринять.
– Я звонил, – с горечью произнес Иван, – но вы не отвечали.
– Прости.
– Да это уже и неважно. Тогда я, конечно, злился на вас. Это же вы вселили в меня надежду… я поверил. Но, честно, злился недолго. Просто понял, что должен сам принять решение. Поначалу думал, что вернусь к себе в Екатеринбург, закроюсь от всех. А потом внутри что-то щелкнуло. Я же в Москве! А об это мои земляки только мечтают.
Они дошли до калитки, отделявшей поселок от леса. В темную глубину высокого ельника вела дорожка, горбатая от мозолистых корней. Ею пользовались те, кто приезжал на дачу не на машине, а электричкой на станцию «Лесная» в полутора километрах от поселка. Останавливались там далеко не все составы, платформа обычно пустовала. По этой дорожке, скользкой от порыжевшей хвои, дачники ходили обычно гулять.
Олег двинул скрипучую дверцу из некогда зеленой, а ныне поржавевшей сетки-рабицы и обратился к своему задумчивому спутнику:
– Пройдем еще немного? Под ногами вроде сухо.
Из ельника резко пахнуло промокшей древесной корой. Иван ступил на мягкий хвойный ковер и продолжил:
– В общем, бросил я музыку. Пошел на курсы менеджеров гостиничного бизнеса и оказался в туристической компании. Ну а потом уговорил начальство вложиться в ваш фонд. Считал, что многим вам обязан. Собственно, поэтому я здесь.
Олег слушал молча и только поражался причудливым поворотам судьбы. Если бы не этот молодой человек, неизвестно, в какой канаве он бы подох от холода. И ведь для того уральского паренька не так много он и сделал. Как-то само все сложилось.
– Надеюсь, с вашей фирмой мы договор правильно подписали? Вы же дарители?
– Увы, не совсем так. Часть денег передавалась безвозмездно. Но фирма хотела видеть свою рекламу на ваших концертах, фестивалях, и на это был заключен уже другой договор.
– Ничего не понимаю…
Олег остановился, пропустил сквозь горсть шелковистую еловую лапу – рука сделалась мокрой. Вдруг он впервые подумал, что ему никогда не удастся исправить свои ошибки, а тем более спасти фонд.
Как будто услышав эти мысли, Иван решительно продолжил:
– Фирма поручила мне выяснить ситуацию и вернуть все причитающееся по договору. Кстати, мое начальство считает, что вы замешаны в краже денег из банка и что вообще это дело такое, как бы это сказать, семейное, что ли…
– А ты сам что думаешь? – Олег по-настоящему напрягся.
– Когда я узнал обо всех обстоятельствах, то понял, что должен спасти ваш фонд, а для начала – спасти вас…
– Ну-ну, давай только без пафоса. Я уже не уверен, что фонд в принципе можно удержать на плаву… как и мою репутацию. – Помолчав, Олег добавил: – Но попробовать можно.
Повернув за угол, на свою улицу, они увидели вдалеке, возле участка Олега, огромный черный джип, вокруг которого собрались соседи. Те громко что-то выясняли и размахивали руками. Иван потянул Олега обратно за угол.
– Стойте. Это все те же, что приезжали на днях. Нам лучше туда не идти. Или хотя бы вам. Встаньте тут за деревом, а я разберусь.
Но не успел Иван сделать шаг, как резко взревел акселератор, из-под грубых шин с визгом полетел гравий. Водитель нервно жал на газ, и машина, устрашающе виляя, мчалась задним ходом. Пролетела мимо, обдав горячим воздухом, и, развернувшись, рванула в сторону въездных ворот.
– Вот видите, опять ваши старички спонсоров прогнали, – произнес повеселевший Иван.
* * *
Олег устроился на пассажирском сиденье. Такое было впервые. С этого ракурса непривычно воспринималось все – и внутри, и снаружи. За руль сел Иван. Права у него были с собой, водить он умел, но, как сам признался, такими большими машинами управлять не доводилось.
Иван заранее, еще с утра, заботливо смахнул всю прелую листву, облепившую за последние недели капот и крышу авто, протер стекла. Сейчас, как летчик в кабине самолета, он перебирал все рычажки и кнопки на панели, находя габаритные огни и противотуманные фары, включая и выключая внутренний обдув и климат-контроль.
– Да не мандражируй ты, привыкнешь. Давай проедем вперед и в конце улицы развернемся. Там развилка пошире.
Успокаивая Ивана, Олег боялся признаться, что нервничает не меньше. К спасению фонда они решили приступить сегодня, с заезда в квартиру Маргариты.
Глубокая осень, последние дни октября. Холодная отсыревшая графика ветвей чернела на фоне серого неба. Поселок как будто вымер. Улицы, участки, дорожки затихли и обезлюдели. Похоже, все уехали от этой глухой тоски, так плотно стоявшей в воздухе.
Когда они поравнялись с участком фронтовика, калитка неожиданно отворилась и хозяин, опираясь на палку, приветственно помахал рукой.
– Притормози, – скомандовал Олег и опустил стекло со своей стороны. – Рад видеть дорогих соседей! А то я уж подумал, все по домам теплым попрятались.
– Взаимно-взаимно… а у нас и здесь тепло, и холода мы не боимся, он только укрепляет наш боевой дух. – Николай Сергеевич, поменяв руки на палочке, протянул правую в окно и не совсем ловко ухватил пятерню Олега.
Тому не слишком хотелось встречаться с кем-либо из знакомых. Олег чувствовал, что пока не готов. Но рано или поздно надо появляться на людях, выдерживать вопросительные взгляды, недомолвки и находить в себе силы на обмен любезностями. Поэтому он напустил на себя как можно больше радушия и открытости, в духе прежнего Олега:
– А мы вот решили проветриться, друзей навестить в городе.
– Это очень правильно, – как всегда серьезно и многозначительно проговорил старик, склонившись к окну. – Друзей нельзя забывать… Только на дороге осторожней, из-за дождей много аварий, а у вас в салоне, Иван, сегодня особо важный пассажир.
– Я водитель аккуратный, вы не думайте, – подхватил Иван беззаботный тон разговора.
– Мы недолго. Сегодня же вернемся, – добавил Олег.
Иван отпустил педаль тормоза, и машина зашуршала по гравию. Олег, на ходу поднимая стекло, громко выдохнул. Слишком тяжело далась эта встреча. Задуманное переполняло, но делиться не хотелось. Зачем кому-то сейчас знать, что они едут к Марго, что это часть их плана? Так решил Олег, и Иван его поддержал: прежде всего собраться внутренне, сконцентрироваться. Вернуть себе свое, вернуть себе себя. В этом энергия и сила. Он должен вывезти оттуда свои вещи, самое главное – ноты и книги. Когда-то они принадлежали отцу – с пометками двусторонним синим с красным карандашом. Олег на эти пометки полагался, чувствовал себя с ними увереннее и вовсе не хотел, чтобы это бесследно исчезло.
Конечно, он мог столкнуться там с женой, чего безумно боялся и в то же время страстно жаждал. Его снова разрывало от желания и страха, какой-то горечи невозможного… Ладно, пусть будет как будет. Он заберет вещи, отдаст ключи консьержке и прощай, любовь всей жизни. А если она окажется дома, скажет: «Извини, не думал тебя беспокоить, впредь не посмею». И хватит об этом.
Ехали по лесному участку узкой асфальтовой дороги, проложенной когда-то между ведомственными дачами и московской трассой. Ели, проплывавшие по обеим сторонам, мокрое дорожное полотно, убегавшее под колеса, серая полоса низкого неба за лобовым стеклом – все казалось каким-то другим, нездешним. Как будто Олег проснулся после тяжелой и долгой болезни, но окончательно в себя не пришел. Хотя почему «как будто»? Так и есть. И надо приготовиться к тому, что первое время будет нелегко нести эту ношу – жуть реальности на трезвую голову.
Иван вел машину медленно, бережно, даже словно с опаской, явно привыкая к габаритам самурая.
– Олег Владиленович, пока не забыл, вот… возьмите ваш мобильник. Я нашел зарядку, и он теперь работает. И баланс, если что, пополнил.
Иван немного подумал и добавил:
– Кстати, там много звонков накопилось и сообщений. Вы уж простите, но я его открыл, поскольку были и срочные проблемы.
– Как ты мог его открыть? Там же пароль…
– Ну-у-у… день рождения вашей жены узнать было нетрудно.
– Ах ты прохиндей! – больше недоуменно, чем сердито, воскликнул Олег.
– Можете обзываться сколько угодно, но все это я делаю ради вас, и вы это прекрасно знаете, – твердо заявил молодой человек. – Кстати, там Линц до вас все пытался достучаться, и я с ним говорил, перезванивал с вашего же телефона. Сказал, что у него к вам предложение, несмотря на то что вы его страшно подвели. Еще будет звонить.
Выехали на трассу. Иван нерешительно перестроился в средний ряд, боязливо придерживая самурая. Кто-то мигнул сзади фарами, но Иван не придал значения. Их обгоняли самые нетерпеливые, оборачивались, выразительно зыркали на водилу-чайника.
Вдруг сзади резко засигналили. Огромный «мерс»-седан нетерпеливо пытался перестроиться и обогнать их «Камри». Наконец, поравнявшись, водитель «Мерседеса» показал средний палец и рванул вперед.
– Слушай, давай не отвлекаться и, вообще, держись как-то в потоке… – Олег устало поерзал в кресле и проверил на себе ремень безопасности.
Наконец въехали на мост, с которого открывалась панорама до боли знакомого элитного комплекса. Розовые многоступенчатые махины в стиле сталинских высоток красноречиво напоминали о статусе и благосостоянии их жильцов.
С набережной подползли по узкому проезду как можно ближе к шлагбауму. Спускаться в подземный паркинг Олег не решился: он всегда чувствовал себя здесь чужим, а сегодня особенно. Иван неуклюже сдал задом между двумя джипами, стоявшими вдоль ограды, словно черные лакированные сараи. Уперся колесами в бордюр, дождался просвета между сигналящими авто, сунулся снова, проехал чуть вперед, попятился и заерзал, подкручивая руль. Снова высунулся и встал перпендикулярно проезду. Наползающие авто уже гудели теплоходами. Олега это жутко нервировало, но он старался не подавать виду. Наконец самурай кое-как встал в ряд с другим авто, больше похожим на косолапый башмак. Мужчины вышли, захлопнули двери, пикнули замком и направились к шлагбауму.
Охранник в будке узнал Олега, кивнул в приоткрытую створку окна. Калитка автоматически открылась. Они прошли по плавным дорожкам мимо дизайнерских газонов, клумб, детской площадки и оказались у нужного подъезда. Иван потянул на себя высокую стеклянную дверь, и Олег узнал облицованное благородным бежевым мрамором просторное фойе. За стойкой, напоминавшей Олегу типичные отели, где приходилось останавливаться в заграничных гастролях, виднелась крашенная в медь макушка консьержки. Она подняла голову, приспустила на нос очки и подозрительно оглядела посетителей с ног до головы. Олег ее сразу узнал – тетка сидела на этом посту с самого начала, с того дня, как Олег и Марго поженились и переехали в этот дом.
– Добрый день, – нарочито вежливо произнес Олег.
– Здрасьте, – почти заискивающе вставил Иван.
– В двести тридцать седьмую, – сообщил Олег и, не дождавшись ответа, уверенно направился к лифту.
– Девятнадцатый этаж, – неодобрительно бросила вслед дежурная.
Тетка явно его вспомнила, но хотела уязвить.
* * *
Лифт поднимался мягко и почти беззвучно. Зеркала, деревянные панели, теплое освещение – все здесь свидетельствовало о «скромном» обаянии жильцов. Олег и позабыл этот высокотехнологический комфорт, но сейчас, погружаясь в знакомую атмосферу, вспоминал эпизоды прошлой жизни с Марго. Накатывало волнение, сердце стучало все сильнее.
Наконец плавный лифт замер, мелодично брякнув звоночком. По широкому холлу, отделанному нежно-фисташковым мрамором, Олег и Иван прошли к дальней секции, где располагались всего две квартиры. Олег растерянно захлопал по бокам, вспоминая, куда подевал ключи.
– Вы их в куртку положили, в боковой карман, – устало произнес Иван.
– Да, я помню…
Олег вставил длинный, сложно испещренный стержень в замок и повернул.
В глубине квартиры слышались голоса. Олег посмотрел на Ивана и приложил палец к губам. Грубоватое сопрано терпеливо что-то объясняло. Другое – такое знакомое, капризное, забиравшее выше на конце фраз – возмущенно перебивало и как будто настаивало на своем. Маргарита!
– Вы же сами говорили, что цены на квартиры только растут! – она с кем-то сердито спорила. – И почему же тогда всего двадцать миллионов?
Олег снял куртку и бросил ее на банкетку – не хотелось скрипеть створкой шкафа. Скинул туфли и прошел по коридору к гостиной. Иван замешкался у двери, стараясь прикрыть ее как можно тише.
– Но вы же хотите срочно! – убеждало сопрано. – Элитку вообще трудно продать, тем более быстро. Придется подвинуться в цене…
Молодая брюнетка в сером, тесновато сидевшем брючном костюме внимательно осматривала потолок, проводила пальцами по стенам, на ходу делала снимки своей изящной мыльницей. Повернула ручку балконной двери, выглянула, чтобы оценить вид на реку и заодно размер лоджии. Обернувшись, увидела в арке коридора Олега. Взгляд ее замер.
– Знаете что? – продолжала в гневе Маргарита. – Мне деньги нужны. А у вас процент тоже не хилый. Так что жопу свою поднимите и постарайтесь сделать все, что нужно.
Проследив остановившийся взгляд риелтора, Марго повернулась к Олегу:
– О боже! Тебя до кучи не хватало. Что ты здесь забыл?
Марго стояла в центре белой гостиной и была прекрасна как никогда. Тонкая, посмуглевшая, в том самом золотистом платье из его сна. Свет пасмурного осеннего дня нежно обволакивал ее силуэт. Она склонила голову к плечу и вдруг напомнила Олегу сказочную птицу. Сирин? Алконост? Какая разница? Неужели снова улетит, наобещав блаженства? А он, как всегда, потеряет рассудок…
– Что ты молчишь? Я тебя спрашиваю! – Марго начинала терять терпение. – А это еще кто такой?
Иван вышел вперед на пару шагов:
– Здравствуйте. Я Иван. Мы должны забрать ноты и книги Олега Владиленовича.
– Да, прости, мы на минуту, – поддакнул Олег.
Он пытался усилием воли стряхнуть оцепенение. Но возвращаться в реальность не хотелось. Наверное, и остался бы здесь, в пустой, гулкой, такой неуютной квартире – хоть на минуту ощутить то, что было прежде.
Маргарита как будто читала его мысли. Осмотрела его внимательно с ног до головы.
– Твои вещи в коробках, вон в том углу, они надписаны.
Голос ее немного смягчился – ровно настолько, насколько было нужно, чтобы Олега приотпустило.
Иван направился к коробкам. Риелторша убрала в лакированный портфельчик мыльницу и блокнот.
– Я, наверное, пойду. А вам, Маргарита Борисна, подготовлю предварительный договор и пришлю на почту. Уступить в цене все-таки придется.
Она направилась к выходу и уже в арке коридора обернулась:
– Возможно, у меня есть клиенты, которых заинтересует ваш объект. Но обещать ничего не могу. Тем более гарантировать.
– Жду! – бросила Марго небрежно и стала искать что-то глазами. – Даже сесть не на что.
Кроме барных стульев на встроенной намертво кухне, в студии действительно ничего подходящего не осталось: ни китообразного дивана, ни зефироподобных кресел. Картина из Базеля тоже исчезла, как и другие модные арт-объекты. Этот космический корабль превращался в заброшенную станцию.
– А продам квартиру, и ночевать будет негде.
Марго подошла к окну. День еще потемнел и готовился к долгому, нудному моросящему дождю. Олег приблизился и встал так, чтобы разглядеть ее кошачий профиль. Мочка маленького, чуть заостренного уха, казалось, одрябла: Олег осознал, что не видит привычной игры бриллиантовой сережки. Каштановые пряди выцвели на итальянском солнце, на бархатной щеке играл загар.
– Неужели все так плохо? – Он сделал вид, что всматривается в пейзаж за окном, но украдкой ловил ее нервную мимику, тени в зеленых глазах.
– Плохо? – с каким-то не свойственным прежде отчаянием воскликнула Марго. – Ты шутишь? Еще скажи, что ты не в курсе, как отец меня предал. Просто перестал присылать деньги. Оставил ни с чем.
– Не в курсе. Был уверен, что ты в доле. Между прочим, многие считают, что и я получил свой кусок. Что это у нас семейный бизнес такой – кидать партнеров и исчезать с деньгами.
– Ну и пусть считают, мне все равно. Им я ничем помочь не могу и не собираюсь.
Марго продолжала играть принцессу, и Олега это позабавило.
– Слушай, я тут что подумала…
Из прихожей раздался звонок мобильного. Судя по почти забытой мелодии, это был Линц.
– Извини, я должен ответить. – Олег быстрым шагом поспешил к своей куртке.
Он долго не мог найти нужный карман. Наконец выудил телефон, поднес к уху и услышал голос Линца. Казалось, что с ним говорит человек с другой планеты. Или с того света. А может, он сам по другую сторону роковой черты? В очередной раз он поразился зыбкости всего происходящего. Как скоры стали перемены. Но, слава богу, здесь Линц, дорогой Линц.
Олег приготовился получить от агента порцию упреков и ругательств. Но немец в своей строгой, но доброжелательной манере произнес целый монолог, выстроенный по всем правилам русской речи, – как будто заучил его заранее. Он говорил размеренно, не спеша, и Олегу ничего не оставалось, как смириться и принять все, что этот человек решил ему высказать.
Прежде всего Линц выразил надежду, что Олегу уже лучше. Он, Линц, со своей стороны, готов помочь пианисту Якубову восстановить его доброе имя. Только теперь он, Линц, будет диктовать свои условия и порядок действий. А Олегу надлежит не спорить и не возражать, а просто положиться на своего агента, довериться его многолетнему опыту и чутью.
Видимо, Линц приготовил серьезный развернутый план, коль прозвучала такая преамбула. Олег смутился. С одной стороны, он не особо верил, что его репутацию можно как-то спасти. И почему Линц, которого он подводил уже не единожды, вдруг опять, в очередной раз, выдает ему кредит доверия? Но ради фонда он готов был хвататься за любую соломинку, хоть и самую ненадежную.
Переходя к делу, немец заговорил еще убедительнее и тверже. У него возникла идея организовать совместное выступление двух пианистов с мировыми именами в одной программе: помимо Олега нужен Андрей Обухов.
– Я помню, что он твой друг. Это правильно? – строго спросил Линц.
– Ну-у, мы вместе учились, да, общались. Но я не думаю, чтобы Андрей…
– Мне сказали, сейчас он живет где-то на острове. В Тихом океане или в Индийском. Ты поедешь туда и убедишь его лично.
Олег был разочарован. Не на такой план он рассчитывал. Линц продолжал сыпать доводами – это будет и огромный успех, и деньги, и спасение фонда. Одним словом, это решение, выгодное для всех. Но Олег его уже не слушал. В конце разговора он только вежливо произнес:
– Спасибо, я подумаю.
В общем-то, это его ни к чему не обязывает. Линц затеял авантюру. Все равно из этого ничего не выйдет. Надо придумывать что-то другое.
В гостиной Марго и Иван стояли у дальней стены над коробками и что-то оживленно обсуждали.
– Олег Владиленович, здесь ваших вещей совсем немного. И ноты на месте, и книжки. Давайте я прямо в коробке их в машину отнесу и буду вас там ждать.
Иван поглядывал то на Олега, то на Марго в поисках удобного предлога уйти.
– Давай… ключи от самурая у тебя, – растерянно согласился Олег. – Мне буквально пять минут.
Он попытался сосредоточиться и обдумать все по порядку. Он что-то хотел или не договорил. Ах да, Маргарита…