Это тело моего мужа.

Какие-то несколько секунд — и его не стало.

Эрин

Наши дни

Декабрь 2020



Ума не приложу, кому пришла в голову вдея украсить здание суда округа Суффолк к Рождеству. Маленькая елочка в дешевой мишуре, стоящая в караульной, источает приятный аромат, а по радио звучит веселая музыка.

С Рождеством и с Новым годом…

Вся эта праздничная атмосфера кажется дикой. Нелепой.

Мне на ум приходят воспоминания о том, как мы три года назад праздновали Рождество, — в нашей тогда еще новой квартире. Всего за несколько недель до этого мы с Дэнни поженились.

Я для проформы купила в магазинчике на распродаже дешевую искусственную белую елочку.

Я Рождество особо не жалую. Я разлюбила его еще в Ирландии, примерно в то самое время, когда мир мне напомнил, что нет ни Санта-Клауса, ни волшебства, ни чудес.

Дэнни при всем при этом казался живым воплощением духа Рождества. Этого сурового здоровяка ростом под метр восемьдесят хлебом не корми, дай только посмотреть в сотый раз «Один дома» и погрызть красно-белые леденцы в форме посохов.

Первым делом я слышу Дэнни и уж потом вижу его самого. Дело обстоит так. Муж пытается попасть ключом в замочную скважину, ругаясь под нос, потом, дергая им в замке, пытается вспомнить, куда этот ключ надо поворачивать. Дэнни любит повторять, что наружная дверь нашей квартиры попала к нам из пещеры, в которой Али-Баба нашел сокровища сорока разбойников: пока не произнесешь волшебные слова, она не откроется.

Он затаскивает в квартиру здоровенную, высотой с него самого пушистую ель и громко хохочет при виде растерянности и ужаса на моем лице.

— У нас украшений не хватит, — говорю я. — И как ты ее вообще запихнул в лифт?

— Да я ее по лестнице затащил, — отвечает он.

А потом заключает меня в объятия.

— Я хочу, чтобы ты запомнила наше первое Рождество, — шепчет он мне на ухо.

В то Рождество Дэнни напомнил мне, как глупо испытывать чувство вины за то, что я продолжаю жить.

Он приготовил мне свое коронное блюдо — омлет и тост с корицей, а потом вручил подарок, завернутый в упаковку изумительной красоты. Выясняется, что он купил дорогущий кашемировый шарф зеленого цвета, идеально подходящий к моим изумрудным глазам и черным волосам. К одиннадцати часам мы успеваем выпить бутылку шампанского. Потом отправляемся ужинать в закусочную «У Макналли» в обществе ее владельца и нашего друга Бада — еда вполне пристойная, а может, нам просто так кажется, потому что мы пьяны. Потом возвращаемся домой, догоняемся парой коктейлей, а затем Дэнни заваливает меня прямо на полу под елкой. Так мы выясняем, что имеют в виду те, кто уверяет, что еловые иголки могут забиться куда угодно.

Воспоминания. Счастливые воспоминания.

От них я дергаюсь, как от удара током.

Приезжает Карла. Она садится рядом со мной — копна блестящих темных волос и очень недешёвый костюм, который она бы в других обстоятельствах не надела. От нее веет холодом с улицы и ароматом яблок.

— Блузка отлично на тебе сидит, — говорит Карла, застегивая на мне пуговицу и заводя локон волос за ухо. Она хочет создать образ приличной девушки. Специально ко мне заехала вчера, чтобы завезти одежду. Велела взять себя в руки, чтобы я не выглядела так, словно мне надоело жить. А еще сунула в ладошку медальон с изображением Девы Марии, но я отказалась его взять. Если верит в Бога, пусть сама ему и молится. А я верю в правосудие. Даже не знаю, кто из нас двоих в данном случае заблуждается больше.

Когда я впервые оказалась в кабинете Карлы Дельгадо, приехав в Патчог, я не знала, чем закончится наш разговор. Через час беседы я убедилась — в том случае, если меня когда-нибудь загонят в угол, я хочу, чтобы рядом со мной была именно она. Ей тридцать пять, она всего на три года старше меня, но сейчас все складывается так, что очень многое в моей судьбе зависит от нее.

Я не могу положиться на свою семью.

Понятно, на что они привычно рассчитывают.

На правосудие.

Они не понимают, что в Штатах все иначе. Им невдомек, сколь несовершенна здешняя судебная система.

— Готова? — спрашивает Карла.

— Нет, — честно отвечаю я.

Она внимательно на меня смотрит. Она знает — когда нужно, я встану и войду в зал суда.

Последние семнадцать месяцев мне не хочется жить, а я все-таки нахожу в себе силы, с трудом переставляя ноги, идти дальше.

Она уходит, сказав, что меня сейчас позовут.

Когда я захожу в зал суда, его размеры изумляют меня.

Он маленький, я бы даже сказала — крошечный. Стены, отделанные деревянными панелями, ряды скамеек, как в церкви, свидетельская трибуна, судейское кресло и столы сторон защиты и обвинения.

Краешком глаза где-то на задах зала я замечаю кое-кого из бывших сослуживцев Дэнни. Я узнаю их, даже несмотря на то, что сейчас они в гражданском, а не в форме. Тила коллеги и друзья.

Один их них обращает взгляд в мою сторону, а за ним и другие.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как щеки заливает краска.

Правда. Все присутствующие желают знать правду.

Но что такое правда?

На этот счет имеются разные мнения.

По залу проносится шепоток.

Появляется судебный исполнитель.

— Судья Джеймс Палмер, — объявляет он.

— Родился и вырос в Саг-Харборе, — шепчет мне Карла. — Закончил юридический факультет Йельского университета. Очень известная личность. Опытный, консервативный, но при этом справедливый.

Пора.

Сейчас меня будут судить за убийство родного мужа.

Эрин

Тогда



С Дэнни я познакомилась летом 2017 года. За окном был вечер, а передо мной стояло ответственное задание: найти нью-йоркского пожарного для моей сестры Тани.

Она прилетела на выходные, мы выполнили обязательную туристическую программу, отобедали в закусочной «Эмпайр»[1], а потом отправились в один из баров Трайбеки[2], в котором, по уверениям моих коллег, отдыхали все самые красивые пожарные.

— Тебе обязательно нужен именно пожарный? — спросила я Таню. — Спецназовец не подойдет? Ну, или охранник, на худой конец? Неужели дело только в форме?

Таня резко поставила бокал с текилой и обвела пристальным взглядом бар.

— Я трахаться хочу, так что…

— Спасибо, достаточно, можешь не продолжать, — оборвала ее я.

Я заказала еще два бокала текилы, размышляя, какую здоровенную дыру в моем бюджете проделает нынешний вечер: «Мои дела идут в гору, в издательстве меня ценят и своевременно повышают, но от должности главного редактора меня отделяет как минимум год, а на нынешнюю зарплату особенно не расшикуешься».

Пока мы ждали выпивку, Таня отправилась на охоту — совсем как капитан Ахав за Моби Диком. Она вернулась с двумя мужчинами. Имя одного из них я не успела уловить — Таня его засосала, протолкнув ему в рот язык чуть ли не до гланд (наша мать предупреждала, что забеременеть можно и от поцелуя — и гладя на Таню, становится понятно почему). Второго мужчину, Дэнни, Таня любезно приволокла для меня, хотя я ее не просила.

— Департамент пожарной охраны Нью-Йорка? — спросила его я, окинув взглядом крепкие руки и широкие плечи.

— Не-а.

— Департамент полиции Нью-Йорка?

— Уже ближе.

Я нахмурилась.

— Департамент полиции Ньюпорта, — произнес он.

— Деревенщина, — фыркнула я в бокал.

Мужчина смерил меня спокойным взглядом:

— Я вообще-то из Нью-Йорка. Еще несколько месяцев назад служил здесь, но захотелось жизни поспокойней. В этом нет ничего плохого.

— Ага, но выпивать при этом приезжаешь сюда. Что, надоело самогон хлебать в захолустье?

Он рассмеялся и протянул мне ладонь:

— Дэнни Райан.

— Ты что, прикалываешься, что ли? — спросила я.

— А что не так? — на его лице отразилось искреннее изумление.

— Да твое имя гораздо больше похоже на ирландское, чем мое, притом что меня назвали в честь страны[3]. Брось заливать, какой из тебя Дэнни Райан!

— Хочешь сказать, что раз я черный, то ирландцем быть не могу?

Я покраснела.

— Да ладно, расслабься, ирландка. Не буду я тебя арестовывать за разжигание расовой ненависти.

Я нервно смеюсь, искренне надеясь, что он шутит. Вот уж к чему я никак не могу привыкнуть в Штатах. У нас, у ирландцев, сарказм в крови, а подавляющая часть американцев прямолинейны как палки.

— Но я могу арестовать твою сестру и ее избранника за непристойное поведение в общественном месте, — добавил он с улыбкой и хлебнул пива.

— А разве он не полицейский? — спросила я.

— Не-а, кажется, из судейских, — ответил он.

Ну надо же, как повезло моей сестре. В таком-то баре выцепить одного из немногих парней с обычной, гражданской профессией.

— Понятия не имею, откуда у меня такая фамилия, — приоткрыл тайну Дэнни. — Может, мы родственники?

Я всмотрелась в его лицо. Глаза веселые. А еще по ним я поняла, что он меня хочет.

— Ты к нам надолго? — спросил Дэнни, — Вообще-то я здесь живу. Это сестра погостить приехала.

Когда Дэнни это слышит, его красивое лицо расплывается в торжествующей улыбке.

— Итак… — произносит он.

— Итак… — в тон ему эхом повторяю я.

— Отвечай не раздумывая. Твой самый любимый фильм?

— «За пригоршню динамита»[4]. Ну как? Я прошла испытание?

— «Пригнись, болван!»

— Что, тоже засмотрел до дыр?

— Джеймс Коберн с его ирландским акцентом, шикарный Род Стайгер,

Серджио — в режиссерском кресле, и музыка Эннио Морриконе. Это лучший фильм на свете.

Через полгода мы поженились.

«Женятся на скорую руку да на долгую муку». Так всегда говорила моя мать.

* * *

Когда я прихожу в себя в машине скорой помощи, медбрат говорит мне, что я была в отключке целых полчаса. С тем же успехом он мог бы сказать, что я отрубилась на месяц, и я бы поверила — настолько мне сейчас плохо. Голова гудит, я ничего не соображаю. Пытаюсь ответить ему, но язык словно распух и не помещается во рту. Я чувствую металлический привкус. Хлопаю глазами, приходя к пониманию, что накачана каким-то лекарством. Так оно и есть, суда по покалыванию в правой руке. На ней налеплен пластырь, а медбрат аккуратно, но крепко придерживает меня, когда я приподнимаюсь, чтобы осмотреться.

Где Дэнни?

На меня словно обрушивается холодный душ, стоит этой мысли появиться в голове, и снова перед глазами встает эта картина: Дэнни перекидывает ногу через ограду балкона, оборачивается, смотрит…

Он прыгнул — я упала.

Мне ведь просто приснился кошмар?

Потом я вижу Бена у дверей «скорой» и начинаю осознавать, что случившееся — не сон в противном случае Дэнни сейчас был бы здесь и держал бы мою руку в своих руках.

— Что… — вырывается изо рта вороньим карканьем.

— С ней все в порядке? — спрашивает Бен медбрата.

— Небольшая шишка на лбу — это от падения. Я ей ввел успокоительное, правда не самое сильное. Она сейчас словно чуть пьяная, но в целом с ней все нормально.

— Как Дэнни? — мой голос едва слышен на фоне их голосов.

Тишина. Медбрат отворачивается. Бен едва заметно качает головой.

— Он…

Я даже толком фразу закончить не могу. Все мысли о бетонной площадке, отделяющей наш дом от окружающего его сада.

Я хочу его видеть, — говорю я и заставляю себя принять сидячее положение. Сил нет. Руки и ноги словно налились свинцом. Вот, наверное, как себя чувствуют паралитики.

Это невозможно, — отвечает Бен. Его ответ приводит меня в ярость — организм выбрасывает в кровь адреналин, которого оказывается достаточно для того, чтобы свесить ноги и встать.

— Я хочу увидеть его лицо.

— Это невозможно, — повторяет Бен. Плевать. Со мной так просто не совладаешь.

Я пытаюсь выбраться из «скорой», всхлипываю, рыдаю, ору как резаная, вырываюсь из рук Бена и медбрата.

Ему всего тридцать три. Дэнни всего тридцать три!

Он жив! Он непременно жив! Он не может вот так вот взять и… погибнуть.

— Я хочу его видеть! — захожусь я от крика, — Хочу к мужу! Хочу увидеть его лицо!

— Он спрыгнул с пятого этажа! — орет Бен, и тон его голоса заставляет меня остановиться. — Чего там смотреть?! Ты…

В голове все плывет, в ушах шумит, и мне кажется, что слова Бена доносятся до меня откуда-то издалека.

— Ты его не узнаешь, — говорит Бен.

* * *

Я отказываюсь от госпитализации и в больницу не еду.

Но и в квартиру не попасть.

У меня с собой ничего нет. Ни телефона, ни сумочки, ни ключей.

Ни мужа.

Ни объяснения тому, что случилось.

Хозяйка квартиры, что аккурат под нашей, выходит на улицу и стоит возле «скорой». Она дает мне тапочки: дело в том, что я босая. Еще она приносит кофе, и заставляет меня его выпить. Он вроде бы с сахаром, но я практически не чувствую вкуса.

Появляются и другие соседи, но они стоят в отдалении, у аккуратно подстриженных кустов, ладони прижаты ко ртам, на лицах — ужас. Среди них даже наш странный сосед из квартиры напротив, который внимательно за всеми следит, но при этом едва здоровается.

Жильцы дома по большей части были знакомы с Дэнни. Им нравилось осознавать, что один из их соседей — детектив. Так они чувствовали себя в большей безопасности.

А жизнь вокруг нас идет своим чередом. Из-за деревьев близлежащего парка все так же торчит шпиль церкви Святой Екатерины, в отдалении слышится колокольный звон. Узкая дорога, ведущая к дюнам, уже забита припаркованными машинами: отдыхающие приезжают целыми семьями, пляж заполняется людьми, они мажутся солнцезащитными кремами, ставят жаровни для барбекю, играют в летающие тарелки.

Возле дома, рядом с розовыми гортензиями трепещут на ветру желтые заградительные ленты.

Из дома выходят четверо полицейских с коробками. Эти коробки я знаю — в них Дэнни хранил свои бумаги. Забирают и другие его вещи. Его ноутбук. Его мобильный телефон.

Его пистолет.

Он хранил пистолет в сейфе в спальне.

Он мог бы застрелиться.

Зачем ему понадобилось кончать с собой прямо на моих глазах?

Я борюсь, борюсь каждой частичкой своего естества с желанием кинуться к этой желтой заградительной ленте и поднырнуть под нее — все ради того, чтобы увидеть мужа. Лечь рядом с ним и взять его за руку, пока не закончится весь этот ужас. Свернуться калачиком, прижаться к нему, сказать ему, что вот она я, рядом, и я его не брошу, даже несмотря на то, что он оставил меня.

Но я продолжаю стоять на месте — исключительно из страха перед тем, что ожидает меня там, за желтой лентой.

Бен сказал, что Дэнни упал ничком, лицом вниз.

Я так и не увижу своего мужа мертвым.

Я буду сожалеть об этом долгие годы. Всегда.

Я стою как вкопанная, в голове по кругу ходят вопросы: «Почему он это сделал? Что его толкнуло на этот поступок? Какой демон овладел им?»

Сложно соображать, когда сознание прокручивает перед мысленным взором одну и ту же жуткую сцену, а ты пытаешься не закричать, не потерять сознание и не плакать.

Подходит Бен с моей сумочкой и протягивает ее мне. Покопавшись, я достаю телефон, который он туда положил. Соседка снизу делает пару шагов в сторону.

На экране ничего особенного. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Собственно, чего еще я ожидала?

Да, мой мир разлетелся на тысячи осколков, вот только пока людям невдомек.

Да и откуда знакомым об этом знать? Я ведь еще никому не сообщала.

— Я ничего не понимаю, — говорю я Бену. На его лице деловое выражение, и мне хочется дать ему по морде, чтобы спровоцировать хоть на какие-нибудь чувства. Он же был там, со мной! На его глазах напарник спрыгнул с балкона и разбился насмерть. Как после этого можно оставаться таким спокойным?

— Ты уверена, что не хочешь в больницу? — спрашивает он. — Они тебе могут что-нибудь дать.

— Не нужно мне ничего, — всхлипываю я.

— Сейчас не нужно, а потом, глядишь, и понадобится — чтобы уснуть. В квартиру можешь вернуться, правда не прямо сейчас, а через некоторое время. Если ты не захочешь, конечно, пожить где-нибудь еще.

— Да что с тобой? — не выдерживаю я. — Ты… ты же сам все видел! Что?! Что, черт возьми, произошло? Ты ведь как-никак его напарник! Почему он это сделал?

— Вот ты и расскажи мне, — отвечает Бен, в его голосе слышится раздражение. — Ты ведь все-таки его жена.

Я выпускаю из пальцев сумочку с телефоном и хватаюсь за его руку. Мои ногти через рукав пиджака впиваются в кожу детектива.

— Что это значит? Думаешь, я знала, что он собирается это сделать?

— Я… нет. Конечно, нет.

Бен мягко отстраняет мою руку, на его лице раскаяние. Мелькает мысль, что он дотрагивается до меня впервые. Мы знакомы почти два года, но за все это время практически не общались, обмениваясь при встречах десятком ничего не значащих фраз.

— В случившемся нет ничьей вины, — говорит он. — Когда люди совершают такое…

— Люди? — эхом повторяю я.

Какие люди? Речь идет о Дэнни. Он был моим мужем. Он был уважаемым детективом. Он был другом Бена.

Бен делает шаг в сторону. Мысль, что я останусь одна, вызывает сильнейший страх, в живот словно засунули ледяной булыжник.

— В чем там было дело?

Он останавливается:

— Чего?

— Сегодня утром, когда ты приехал к нам, ты сказал, что у тебя плохие новости.

Бен мнется.

— Да так, ерунда, — наконец, отвечает он. — Ничего важного.

Я раздавлена.

— Бен, прошу тебя, скажи, когда я смогу его увидеть?

Бен качает головой.

— Будут делать вскрытие, — говорит он.

* * *

Я просто физически не могу ночевать в нашей квартире. Да и в самом доме тоже — хотя соседка снизу из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то мне помочь.

Я хочу побыть одна.

Да я и так одна.

Дэнни — не просто мой муж. Он мой лучший Друг.

Был.

Кроме него у меня ближайших родственников в Америке нет.

Нет, само собой, у меня есть друзья и знакомые. Все мои коллеги отличные ребята, и все они живут на Манхэттене.

Родственники Дэнни — американцы, но только все они далеко. Дэнни вырос в Нью-Йорке, но когда его мать овдовела, она решила использовать оставшиеся накопления мужа, чтобы осуществить свою давнишнюю мечту и переехать обратно на юг, откуда она была родом. Осела во Флориде. Младший брат Дэнни Майк был военным, служил за границей и в США приезжал редко.

Дэнни любил твердить, что нашей семьей является полиция, но я, на самом деле, никогда так не считала. У меня имелась своя жизнь, своя работа. Я никогда не была в восторге от отдыха большой компанией в обществе коллег Дэнни и их родни, с барбекю, кучей детей, играющих в бейсбол, и поездками на Мартас-Винъярд[5].

При этом где-то на задворках сознания у меня всегда теплилась надежда: если вдруг что-то случится, его коллеги помогут. Женщина-полицейский, которая привезла меня сюда, работает в участке Дэнни. Я видела ее много раз и узнала. Но по дороге в патрульной машине она молчала, ограничившись парой слов.

В данный момент я чувствую себя странно в месте, которое называла своим домом. Возможная причина — тяжелая психическая травма. Возможно, я до сих пор в состоянии шока.

Наверное, не стоило отказываться от госпитализации.

Но ведь я не больна. Надо как-то смириться с мыслью, что, пережив такой кошмар, необходимо собраться с силами и жить дальше. Дышать, стоять, переставлять ноги.

Когда самолеты врезались в башни-близнецы, Дэнни едва исполнилось семнадцать лет. Его дядя по имени Эллис как раз в тот день заступил на дежурство, и он был там — помогал людям, видел, как рушились небоскребы. Когда Дэнни решил пойти на службу в полицию, Эллис сказал ему, что физическая форма в этом деле, несомненно, важна, но куда важнее правильный настрой, психическая подготовка.

— За время своей службы ты насмотришься на самые разные паскудства, — сказал Эллис. — Но при этом после окончания рабочего дня ты как ни в чем не бывало должен вернуться домой, сесть с семьей ужинать, разговаривать с родными о всяких пустяках, смотреть кино. Вести себя совершенно обычно. Только так можно остаться нормальным.

Вести себя совершенно обычно.

Я прокручиваю в голове совет Эллиса, пока заселяюсь в возмутительно дорогой отель в Пачоге. Там остался один-единственный незанятый номер, и мне еще повезло, что его удалось отхватить. Туристический сезон, ничего не поделаешь.

По пути к гостинице воспоминаю — и гоню прочь эти воспоминания, — как мы в прошлом месяце проезжали мимо и Дэнни сказал, что, может, сделает мне подарок и снимет тут номер на мой день рождения.

У меня день рождения в августе.

Интересно, в тот момент он уже собирался покончить с собой?

Номер просторный, двухкомнатный, на каждой из подушек по шоколадке в форме розы, на столе бутылки с водой и корзина фруктов — подарок от отеля, а на огромном плоском телевизионном экране, когда я вхожу, вспыхивает надпись: «Добро пожаловать, Эрин!»

Я сажусь на пол у изножья кровати, беру в руки телефон и набираю номер.

Выдавив из себя в трубку ужасные слова, несущие горе и потрясение как родственникам Дэнни, так и моим родным, я залезаю на широченную кровать и сворачиваюсь калачиком. На мне все еще футболка покойного мужа.

Закрываю глаза и вижу его лицо.

Выражение его лица.

Он не то чтобы хочет попросить прощения или испытывает чувство вины.

Когда Дэнни направился к балкону, он выглядел словно человек, совершивший нечто дурное, очень-очень дурное.

Но из-за чего мой муж мог испытывать настолько сильное чувство вины?

Гарвард

Декабрь 2016



Прошлым вечером часов в десять компания в общаге прошла ту самую точку, когда Элли могла утащить в укромное местечко несколько бочонков, которые еще не успели открыть, и оставить их на следующий раз.

Прошли и прошли, вернуться к той точке уже не представлялось возможным. Именно Элли распечатала последний бочонок и огласила правила очередной игры, которая должна была показать, кто из выпивох самый крепкий. В этой игре Элли собиралась взять верх.

Что ж, по крайней мере у нее хватило мозгов первым делом отобрать у всех телефоны.

Когда Элли устраивала вечеринки в общаге, у нее имелось одно простое правило: никаких дурацких фоток по пьяни, которые сдуру можно выложить в социальные сети — стыда потом не оберешься.

У куратора в Гарварде имелось несколько очень серьезных и ответственных обязанностей.

Кураторы должны были помогать студентам освоиться в университете и помогать им советом в учебе, в житейских неурядицах, наставлять их на путь истинный, следить за соблюдением правил внутреннего распорядка, ну и, само собой, за дисциплиной.

С парнями кураторам было гораздо тяжелее. Ребята, приезжая в университет, рассчитывали на вольную жизнь и не желали мириться с тем, что их свободу станут ограничивать. С девушками все оказывалось гораздо проще — достаточно было следить за тем, чтоб они не попали в беду и не забывали об учебе.

Куратор — работа тяжелая, особенно если сам почти наравне со студентами грызешь гранит науки. И не только, словно цербер, заставляешь их учиться, но и помогаешь отдыхать и развлекаться. Коньком Элли были общажные тусовки. Положа руку на сердце, надо сказать, что они приобрели бешенную популярность, и Элли даже пришлось ограничить количество друзей, которых могла приводить с собой каждая из девушек. С архитектурной точки зрения Кеннед и-Холл был не самым красивым общежитием Гарварда. Он представлял собой скучное строгое здание из красного кирпича. Однако благодаря усилиям Элли и еще нескольких кураторов студенты младших курсов посещали его куда чаще лекций.

Впрочем, за все приходится платить, и популярность — не исключение. Элли тратила столько времени на организацию досуга студентов, что практически перестала уделять внимание личной жизни. Парень ее уже работал на полную ставку, совсем как взрослый, и виделись они редко, отчего их отношения, крепкие и способные в перспективе привести к свадьбе, сильно страдали.

У вечеринок был еще один неприятный аспект — неизбежное похмелье.

Тем декабрьским утром Элли мучилась и страдала, расплачиваясь за веселье и непомерные возлияния предыдущего вечера. Состояние ее нисколько не улучшил звонок профессора Бэйрена, доцента кафедры английской филологии. Профессору шел сорок третий год, и он занимался изучением английской литературы VII–XVII вв.

— Мисс Саммерс, я уже утратил всякую надежду до вас дозвониться, — растягивая слова, произнес профессор, покуда Элли терла глаза и пыталась понять, является ли дичайшая головная боль, терзавшая ее, похмельем или симптомом агрессивной опухоли головного мозга.

— Про… простите… профессор Бэйрен… я была… в душе… — просипела Элли, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал так, словно она давно уже встала.

— В половину девятого утра? Я-то полагал, что вы уже в библиотеке. Как продвигается ваша кандидатская?

Элли стиснула челюсти. Ей повезло. Профессор Баран, а именно так его называли все студенты, никогда ничего у нее не вел, и курсовыми не руководил, но при этом всякий раз, общаясь с ней, считал своим долгом полюбопытствовать о кандидатской, с которой все было достаточно грустно. Научная руководительница Элли посоветовала ей не обращать на Барана внимания. Профессор Эйкен полагала, что профессор Бэйрен завидует выбору темы: «Ничто не ново под луной. Детективная литература: проблематика жанрового многообразия».

Элли сама толком не могла сказать, действительно ли Бэйрен завидует этой теме или просто, будучи консерватором, презрительно относится к работе аспирантки, решившей специализироваться на исследовании детективной литературы, которая, с его точки зрения, достойна лишь статьи в три строчки в толковом словаре.

Я вчера засиделась допоздна над книгами, — выдавила из себя Элли. — Спала всего несколько часов.

На том конце Баран фыркнул, и Элли возмутилась: профессор никак не мог знать, что она солгала.

— Ну-ну, — наконец произнес Бэйрен. — Воображаю, как вы перенапряглись, до рассвета изучая фолианты. Впрочем, я звоню вам совсем по другому поводу. Если не ошибаюсь, Лорин Грегори одна из ваших подопечных, так?

Элли нахмурилась. Сев в постели, она прижалась лбом к ледяному оконному стеклу.

Исходивший от него холод помог отвлечься от головной боли и закипавшего чувства разаражения.

Весь двор был покрыт чистым, пока еще не истоптанным снегом. За ночь его насыпало сантиметров тридцать, не меньше. Температура упала сильно ниже ноля, так что о радостях игры в снежки можно было забыть. Несмотря на то что Элли свыклась с суровыми зимами Кембриджа, ее не радовало то, что в этот год зима пришла очень рано, в самом начале декабря. Это было особенно неожиданно, учитывая мягкую теплую осень.

— Да, Лорин из моих, — ответила она, и тут ее словно что-то укололо.

Лорин вчера не пришла на вечеринку.

— Что-то случилось? — спросила Элли.

— Я надеялся, что об этом поведаете мне вы. Она не появляется на лекциях.

— И давно?

— Уже неделю. Причем Лорин игнорирует не только мои лекции — на других занятиях она тоже отсутствует. Я уже связывался с другими преподавателями. С ней все в порядке? Нам в деканат ничего не передавали.

Элли потерла нос, силясь унять нарастающее беспокойство.

— Я все узнаю и свяжусь с вами, профессор Бэйрен.

— Да уж сделайте одолжение. Вообще, Лорин у меня никогда не вызывала беспокойства, но она пропустила три лекции, а на носу сессия, так что подобные пропуски могут быть для нее чреваты неприятностями.

Тут Элли вспомнилось, как она вчера спросила соседку Лорин, почему девушка не пришла на тусовку. Меган сказала что-то про учебу. Элли приняла ее слова на веру, даже несмотря на то, что девушки особо не были близки и Меган по большому счету мало интересовало, что происходит в жизни ее соседки по комнате.

Вообще-то Элли собиралась после Рождества предложить девушкам разъехаться.

После первых нескольких месяцев учебы первокурсники часто меняли комнаты — это было делом совершенно обычным. Университетская администрация прикладывала максимум усилий, чтобы студенты, делящие комнату, ладили, но, к сожалению, это не всегда получалось. Пооб-выкшись и повыделывавшись друг перед другом, первокурсники либо становились закадычными друзьями, либо их отношения начинали день ото дня ухудшаться. Мэган и Лорин по характеру были словно огонь и вода.

После разговора с профессором Бэйреном прошло всего пять минут, а Элли уже успела одеться и теперь направлялась к подъезду «Е», где находилась комната Лорин. Кеннеди-Холл был большим зданием со множеством блоков-подъездов — «А», «В», «С» и прочими, — не соединенных между собой коридорами. Это представлялось очень удобным с точки зрения пожарной безопасности, и к тому же студенты в одном блоке могли запросто устроить шумную вечеринку, не мешая соученикам из соседних. Но чтобы сходить в гости или по делу из одного блок в другой, всякий раз приходилось выбираться на улицу с риском отморозить себе нос в холодную погоду.

Элли бежала сквозь снег, огибая студентов, запакованных в пуховики, шарфы и шапки. Некоторым из них приходилось пересечь аж половину кампуса, чтобы добраться до Ан-ненберг-Холла, вернее, находившейся в нем столовой, располагавшейся, на радость Элли и ее подопечным, в здании, примыкавшем к их общежитию.

Зайдя в подъезд, Элли, чтобы не вспотеть, тут же расстегнула куртку и стянула шапку с шарфом — топили в общежитии что надо. Поднимаясь по лестнице, она достала из кармана смартфон и набрала номер своего парня, но наткнулась лишь на голосовое сообщение:

«Привет, солнышко, прости, что не пришел прошлым вечером на твою тусовку. Да, знаю, в последнее время это случается часто. Слушай, скоро начнется неделя подготовки к сессии, занятий не будет, так что давай тогда и оттянемся. Все, пока, я тебя очень люблю».

Ну вот. Они увидятся только на следующей неделе. Элли и вправду любила своего парня — ей казалось, до безумия. Они состояли в отношениях целых три года и считали, что у них все очень серьезно. Надо будет так распланировать вечеринки, работу и учебу, чтобы их долгожданное свидание не сорвалось.

В конце концов Элли, раскрасневшаяся с мороза, с влажными от ледяного ветра волосами, добралась до комнаты Лорин и Мэган.

Мэган лежала в кровати лицом к стене, будто не слыша звучавший за окном колокольный звон Мемориальной церкви[6].

— Мэган, где Лорин? — спросила Элли, отметив про себя идеально заправленную кровать на противоположной стороне комнаты.

Комнатка была такой крошечной, что девушки, лежа на постелях, могли при желании взяться за руки. Однако в пространство между кроватями они все же предпочли запихнуть аж два письменных стола. У кирпичных побеленных стен громоздились вещи, практически скрывая их из виду.

Мэгги пробурчала что-то невнятное.

— Что? — переспросила Элли. — Ничего не поняла. Где Лорин? Она сегодня ночевала?

— Да не знаю я! — взвизгнула Мэган. — Не знаю, где ее носит! Может, завтракает… может… может, еще чего…

Погрустневшая Элли покачала головой. Выйдя в коридор, она крепко задумалась.

Элли старалась не заводить среди подопечных любимчиков. Ее работа заключалась в том, чтобы помогать десяти студенткам — и все. И тем не менее Лорин, без всяких сомнений, нравилась ей гораздо больше Мэган.

Лорин, по сравнению с Мэган, поступившей в Гарвард в угоду семейным традициям — ее предки с момента основания университета, поколение за поколением, учились в его стенах, — отличалась куда большим прилежанием. И вела не такую разгульную жизнь, как соседка — меньше тусовалась, реже ходила на вечеринки, но при этом заучкой ее тоже никто не считал: девушка была обаятельной и с чувством юмора. Однажды они с Элли, никогда прежде не встречавшей девушку, которая настолько же фанатела бы от «Девочек Гилмор»[7], провели незабываемые два часа, гадая, о чем думала Рори Гилмор, когда поступила в Йель, предпочтя его Гарварду.

А потом Элли вспомнила, что у первокурсницы есть парень, но та о нем, как и вообще о личном, предпочитала не распространяться.

На улице по-прежнему валил снег, когда девушка-куратор переступила порог Анненберг-Холла. Картина, что представала перед каждым входящим в столовую, радовала глаз и грела сердце. Вверху сияли белизной консольные потолочные перекрытия. За рядами столов завтракали сотни студентов. Отделанные панелями из орехового дерева стены сияли мириадами светильников — их, видимо, решили включить, чтобы разогнать хмарь пасмурного утра.

Элли заметила горстку своих подопечных, склонившихся над тарелками с вафлями. На лакомстве виднелись оттиски с эмблемой университета. Все девушки вцепились в кружки с кофе, словно утопающий в спасательный круг.

— Доброе утро, барышни, — улыбнулась Элли, подойдя к ним. — Вы не видели сегодня Лорин Грегори?

Студентки нерешительно покачали головами.

— Может, она в библиотеке? — предположила одна.

— Нет ее там, — возразила другая. — Я сама только что оттуда. У них замерзли батареи. Говорят, как починят отопление, так и откроют.

Элли уже двинулась прочь, как вдруг ее тронул за руку один из парней за соседним столом. Девушка узнала его — он писал в университетскую газету «Рубин», редактором которой Элли была на последнем курсе.

— Лорин — это такая шатеночка с длинными, чуть вьющимися волосами? — уточнил он.

Элли кивнула, недовольно на него посмотрев:

— Ты ее видел?

— На паперти.

— В такую-то погоду?

Парень кивнул и развел руками.

С досады Элли только покачала головой.

Она снова натянула вязаную шапку и вышла на улицу. Часы показывали девять утра, она еще не завтракала, у нее полно дел, а вместо того, чтобы ими заняться, она носится по кампусу, силясь отыскать студентку, от которой прежде никогда не было никаких проблем.