Скрипач прекратил играть. Стало очень тихо, а потом воробьиная девочка засмеялась и защелкала маленьким клювом от удовольствия.

– Купите мне мороженое, и я дам подсказку.

– Мороженое тоже нужно угадывать? – спросил Макс.

Он начал уставать от загадок.

– Нет, мороженое должно быть пломбиром в вафельном стаканчике. Это же так просто.

Максим ушел за мороженым. Когда он вернулся, воробьиная девочка сидела на коленях у скрипача и рассматривала его нос.

– Все мертвые где-то теряют свои носы, – сказала она. – Поэтому у меня клюв. Он не потеряется.

– А что с подсказкой? – напомнил Максим.

– Вы ищете в библиотеке, а должны искать на кладбище. Там все ответы.

Воробьиная девочка увидела белку и погналась за ней, уронив мороженое. Она легко поймала белку, свернула ей шею и положила в свой маленький кармашек.

– Давайте поиграем в смертельные болезни, – предложила она. – Чума, тебе на «А».

– Ангина, – ответил Макс.

– Это не смертельно.

– Ангина с осложнениями?

– Мне кажется, ты меня дуришь. – Воробьиная девочка обиделась. – Вот что, – заявила она, – та самая музыка должна быть сыграна в месте нашей встречи. Завтра, на рассвете. Иначе я передумаю расторгать договор.

Воробьиная девочка проскакала по классикам, превратилась в воробья и улетела.

– Заметил, она постоянно что-то ест?

– Выходит, она все-таки голодная смерть, – сказал Макс. – Ну, есть идеи?

– Похоже, нужно ехать на кладбище, пока еще ходят автобусы. Разбираться будем на месте.

Эпизод 19,

в котором Алиса признается в любви

Алиса очнулась на общей кухне. Смерть в шелковом халатике с павлинами пила чай из чашки с отколотым краем.

– Тебе бы пожить с нами, уррнака, – сказала она, – научиться смирению.

– Как можно смириться с такими, как ты?

– Зря ты думаешь, что я плохая. Ты – это просто ты, а я – это просто я. И я умею ждать.

Алиса потерла ушибленную голову. Стало еще больнее. Она встала, опираясь о стул, и села напротив смерти.

– Мне нужно разорвать договор, по которому ее внука съедает город.

– Пока Софья Семеновна полумертва, я ничем не смогу тебе помочь. – Смерть в халатике с павлинами сделала маленький глоток. – Да и не хочу, если честно.

– Иди ты к черту со своим смирением. – Алиса резко встала, в глазах потемнело.

– Софья Семеновна останется со мной. Договор превыше всего.

– Договор был не с тобой, а с воробьиной девочкой.

– Софья Семеновна пожелала жить. Только вот сроки не уточнила. Воробьиная девочка получила ее внука, а я – ее бесконечную жизнь. Все честно.

Алиса подошла к раковине с грязной посудой, достала чашку с трещиной и помыла под холодной струей.

– Мне нужно поговорить с ней. Пять минут ничего не решат. У тебя миллиарды таких минут. И у нее тоже.

– Иди. – Павлины на халатике чуть качнулись. – Пять минут. Но если останешься дольше, будешь жить с нами вечно.

Алиса вошла в комнату Софьи Семеновны. Убрала со стула пачки макарон и муки с большими копошащимися точками внутри. Села напротив.

– Поешь, деточка, – слабым голосом сказала Софья Семеновна, – а то с голодухи не уснешь.

– Софья Семеновна, вы еще хотите жить?

– Нет, милая. Я уже давно не хочу ни есть, ни жить. – Она макнула очередную сушку в чай и стала сосать беззубым ртом.

Алиса сидела напротив, пила чай и больше ничего не спрашивала. Потом взяла Софью Семеновну за руку и обняла.

– Денис вас очень любит.

За Алисой захлопнулась тяжелая дверь. Старуха села на колени молодой уродливой женщине и медленно начала проваливаться в нее, пока не осталась только трость.

Эпизод 20,

в котором омская птица варит пельмени и становится лучше

Омская птица и Павлик вышли из двери, нарисованной на стене, и пошли к девятиэтажкам.

– Опять кто-то кнопки поджег, – разозлился Вингедум. – В этот раз, кажется, не я. Не помню.

Они поднялись на девятый этаж. Прошли мимо пустых баночек из-под сиропа от кашля, мимо переполненного мусоропровода, мимо курящей в кофейную банку компании. Все уважительно поздоровались с омской птицей.

– Ключи-то я в рюкзаке с золотом оставил… – Омская птица почесал хохолок. – Ничего, сейчас исправим.

Он позвонил в соседнюю квартиру.

– Баб Рай, это я, Вингедум.

Послышались тяжелые шаги.

– Опять ключи забыл?

– Опять.

Щелкнул замок, высунулась удочка, на которой висели ключи.

– Она у нас со странностями, – сказала омская птица.

– Сам ты со странностями, – буркнули из-за двери. – А я старая – имею полное право безумствовать.

Вингедум и Павлик вошли в квартиру. К ним прибежала пятнистая кошка и начала тереться о ноги.

Омская птица надел огромные тапочки и прошаркал на кухню.

– Пельмени будешь? – раздался голос.

– Буду, – ответил Павлик, который с самого возвращения из бессмысленности мечтал поесть.

Вингедум достал пиво с короной на этикетке и принес неизданную книгу, завернутую в газету.

– Почему в газете? Может, что-то надежнее найти?

– Здесь столько слоев вранья, что ничего через них не просочится.

Омская птица вздохнул.

– Я от души писал, но книга вышла странная. Каждый раз, когда ее открываешь, вокруг распространяется серость, и зима увеличивается на один час.

Павлик отложил книгу подальше.

– Я не знал сначала, что она такое делает. Показал ее нескольким приятелям, и теперь вот.

– Что вот?

– Зима. До самого апреля.

– А о чем книжка?

– О смерти. Я на писательские курсы ходила. Там говорят, что писать нужно о том, что хорошо знаешь. В чем этот, ну, как его, эксперт.

– Логично.

Они сидели на кухне у омской птицы, пили плохое пиво и разговаривали о хорошем.

– Вингедум, простите… – Пиво придало Павлику храбрости. – А вы он или она?

– Очень ты нетолерантный, дружище. – Омская птица пощелкала клювом. – Да я и сам не знаю. Я двоякая, понимаешь?

– Не совсем, – честно признался Павлик.

– Ну, я создана для разрушения, но стремлюсь к порядку. Наверное, поэтому и город у меня получается такой странный.

– Какое плохое пиво, – ответил Павлик. – Думаю, мы все немножечко такие.

– Двоякие или плохие?

– Да.

Омская птица одобрительно кивнула.

– Иногда думаю, что, если я воплощение смерти, может, мне и не стоит созидать? Каждый ведь должен заниматься своим делом.

– Есть у меня один знакомый, – сказал Павлик, – прирожденный сыщик. Но он этого своего призвания пока не понял и не признал, поэтому мучается очень. А ты вот уже понял и даже признал. Поэтому, – Павлик поднял кружку, – нужно строить город. И пусть он не сразу будет хорошим, зато будет.

– Хорошо, – ответил Вингедум. – Я постелю на диване.

Павлик совсем выбился из сил. Он помнил только, что на пододеяльнике были маки, а на наволочке – воздушные шары.

«Так и надо», – подумал Павлик и заснул, представляя, какой прекрасный получится город у птицы смерти.

Ночью кто-то потряс Павлика за плечо. Он открыл глаза, увидел две светящиеся точки и большой острый клюв.

– Вставай, – сказал Вингедум, – тебе надо бежать.

– Опять эта женщина? – Павлик сел на кровати, озираясь.

– Нет, Оленьки здесь нет. Но я тебя обманула. Тебе здесь нельзя. Если останешься в городе до рассвета, я тебя уже никогда не отпущу.

– Почему?

– Ты мне понравился, – сказала омская птица, и ее глаза засветились еще ярче. – Поторопись.

Омская птица открыл шкаф, в котором находилась железнодорожная платформа. В квартиру влетел смятый бумажный билет, и кошка начала с ним играть.

– Идем, я провожу, – сказал Вингедум. – Только книгу не забудь.

Они снова стояли на платформе и ждали поезд.

– Почему ты решил меня отпустить? – спросил Павлик.

Омская птица не ответила, и Павлик решил, что она и сама не знает.

«Она двоякая», – вспомнил он.

Показался поезд.

– Я вернулась за тобой в обыденность и поняла, что лучше, чем сама о себе думаю. Ты сделал меня лучше, – сказал Вингедум.

– Спасибо.

– Тебе спасибо.

Павлик помахал омской птице.

– Привет Чижику-Пыжику, – сказал Вингедум в закрывающуюся дверь.

Эпизод 21,

в котором музыка находится в самом неожиданном месте

Макс и скрипач всю ночь ходили по кладбищу, пытаясь найти то, что связано с музыкой. Максим предложил водить палкой по оградкам. Звук получался разный и в некоторой степени даже интересный, но скрипач не знал, как уложить его в мелодию.

Ближе к утру скрипач остановился, вглядываясь в уже знакомый ряд надгробий.

– Только посмотри, как здесь красиво, – шепотом сказал он и замер. – Вот черт, да это же ноты! Это моя партитура!

– Где ноты? – спросил Макс. Он встал за спину скрипачу. – Я не вижу.

Скрипач обвел пальцем очертания памятников и ровные ритмичные оградки.

– Все это нотный стан. Видишь, надгробья разной высоты и ширины? И мелодия то опускается, то поднимается вверх. Каждый материал – длительность ноты. Мрамор – целая, гранит – половинная, гранитная крошка – восьмая, а деревянный крест – шестнадцатая. – Скрипач был в восторге от собственного открытия. – А вот там, где скамейка, – реприза. Мелодия начинается от заброшенной могилы в начале аллеи и продолжается до самого конца.

Макс не понимал.

– Некогда объяснять. – Скрипач зажал скрипку между щекой и плечом, подул на руки, согревая, и начал играть.

Максим впервые видел скрипача по-настоящему живым.

Музыка получалась очень странной. Сначала она казалась неприятной, резкой и даже болезненной, но потом, привыкнув, Макс стал слышать в ней покой и красоту безвременья.

– Хватит с вас, – прервала воробьиная девочка. – Живым нельзя слишком много музыки кладбища.

– Это невероятно! – сказал скрипач, отмахиваясь от солнечного света.

– А я знала, что тебе понравится. – Воробьиная девочка была очень довольна. – Ладно, я забираю твоего воробья и разрываю договор. Ты больше не должен ни городу, ни мне.

Макс улыбался.

– А теперь поиграйте со мной в прятки, – попросила воробьиная девочка и убежала за памятник.



Скрипач подошел, заглянул за мраморную плиту, но там было пусто.

Они несколько часов искали воробьиную девочку, пока не пришел сторож и не выгнал их с территории кладбища.

– Постмодернисты, тьфу! Одни мертвые петухи на уме.

Макс и скрипач возвращались домой уже на стороне загорелых и сытых дачников. Скрипач смотрел в окно сквозь нотный стан граблей и перебирал пальцами.

– Спасибо, – сказал скрипач, когда они вышли из автобуса. – Я твой должник.

– Не влезай в долги снова, – серьезно попросил Макс.

– Не буду, – улыбнулся скрипач.

– Ну, когда уезжаешь?

– Не знаю, не решил еще, – скрипач смутился. – Я начал видеть музыку в домах и мостах, в том, как сидят птицы на проводах. И пока я хочу поиграть музыку этого города.

Ему на плечо сел жирный довольный воробей и расправил крылья в знак одобрения.

Эпизод 22,

в котором жизнь торжествует самым странным способом

После ухода Алисы Софья Семеновна еще долго макала сушку в чай и обсасывала ее. Смотрела сквозь свисающую колбасу, гнилой лук, морковь, апельсины, ставшие зелеными от плесени, и видела свою сложную, но такую счастливую жизнь.

Софья Семеновна разжала руку и внимательно рассмотрела осколок чашки, из которой пила Алиса. На нем была нарисована птица. Обычная, вроде галки.

Софья Семеновна полюбовалась на птицу, потом ухватилась поудобнее и воткнула осколок чашки себе в горло.

Молодая уродливая женщина на кухне вскрикнула и постарела на одну упущенную жизнь.

Эпизод 23,

в котором Павлик много бегает

Павлик положил книгу в карман и сел. Он до сих пор был в тапочках, но это его нисколько не смутило. Люди заходили и выходили, то более, то менее странные. А иногда и совсем не люди.

Дорога была длинной, и Павлик уснул. Рядом с ним кто-то сел. Человек показался знакомым. Павлик не сразу почувствовал, как по карманам кто-то шарит. Он поймал руку, но она вдруг рассыпалась песком.

Человек выхватил книгу и побежал в конец вагона. Павлик бросился следом. Тапочки сильно мешали, но образ разъяренной Поллианны Витальевны придавал сил.

Поезд был бесконечным. Вагоне на пятидесятом у Павлика закололо в боку. Человек с книгой тоже устал и присел в дальнем углу.

Павлик отдышался и увидел полицейскую ориентировку.

– Степное чудовище! – крикнул Павлик. – Я тебя узнал.

– И что? – все еще пытаясь отдышаться, инфантильно произнесло чудовище. – Книгу хочешь? – поманило оно. – А не да-а-ам!

Павлик со злости кинул в него тапкой, но не попал. В ответ чудовище с мстительной улыбкой сожрало книгу за несколько укусов.

Эпизод 24 (заключительный),

в котором за бутерброд Павлик готов на все

Алиса и Макс перебирали поставку неизданных книг. Поллианна Витальевна командовала, сидя на стеллаже. Она лениво переругивалась с Алисой.

В магазин вошел Павлик в тапочках и с разбега плюхнулся в кресло.

– Все, я не буду вставать до завтрашнего дня, – заявил он и тут же встал, чтобы всех обнять.

– Павлуша, это все прекрасно, но где же книга?

– Там, внизу, – отмахнулся Павлик. – Я не донес.

Они спустились вниз и долго рассматривали степное чудовище в глыбе льда.

– Книга в нем, – сказал Павлик. – Не спрашивайте, я очень устал. Расскажу только за чашку кофе.

Все согласились.

– И бутерброд.

Запах сирени

Во рту стало невыносимо кисло. Резко подкатило. Приходилось постоянно сглатывать, чтобы побороть позывы. Она согнулась над ливневкой, но вышел только резкий икающий звук, от которого заболело в груди.

Распрямилась, подышала немного и неуверенно пошла вперед, изредка касаясь влажных, чуть склизких стен.

«Домой, – думала Лана, – дома проще – не так сыро. Можно будет поспать и даже поесть. Можно будет переждать.

– О, мадемуазель. Давай провожу. – У входа в арку стоял человек. Его очертания расплывались.

«Запах, – подумала она. – Как же омерзительно он пахнет. Как дешевый освежитель воздуха – лавандой. Нет, сиренью».

Чтобы обойти его, нужно было оторвать руку от стены. Снова подкатило.

– Эй, ты чего такая грустная? Идем ко мне – развеселю.

Он протянул руку. Лана покачнулась, и мир поплыл. Дальше было недолгое сопротивление и едкий запах сирени.



Она не помнила, как попала домой. Лана зашла в квартиру, прикрыла дверь и сползла по ней на пол. Было жарко и холодно одновременно. Зубы мелко стучали.

Снова подкатило, и стало невозможно дышать. Тело изогнулось, вырвался глухой стон. Пальцы начали удлиняться, а позвоночник заострился. Кольца со звонким стуком стали падать и прыгать по полу, раскатываясь в разные стороны.

Ногти, под которыми запеклась кровь, выросли и почти сразу отпали, причиняя сильную боль. Лана по-детски спрятала руки в подмышки, как будто сильно обожглась.

Одежда стала угрожающе трещать по швам и рваться.

Уши приняли странную форму.

Ровные зубы стучали друг о друга, и это было самым ужасным и нелепым звуком на свете.



Макс не спал. Он ходил от окна к окну, смотря на улицу скорее по привычке, чем действительно вглядываясь. Говард Филлипс уже перестал водить ушами, когда Максим проходил мимо.

Он поставил пластинку, держа сигарету в зубах.

Зазвонил телефон. Макс снял трубку и неловко прижал ее плечом.

– Не жди, я не приду, – сказала Алиса.

Пепел упал на пластинку и закружился.

– Сегодня?

– Вообще.

Он положил трубку и несколько минут смотрел на стену перед собой. Сигарета уже медленно осыпалась. Макс хотел осыпаться вместе с ней, но не получалось.

Он почесал Говарда Филлипса за ухом, взял пальто и вышел.



Алиса тоже положила трубку, разжала кулак и посмотрела на свою ладонь. На ней остались кровавые ямки от ногтей.

Она передала телефон через стойку, поблагодарила бармена и вышла во двор. Начала с первого подъезда. Открыла подвал и кинула вниз камень. Ничего не произошло.

Она включила фонарик и осторожно спустилась. В подвале никого не было. Алиса немного посидела на ступеньках, бестолково щелкая фонариком. Пустой подвал радовал недолго, ведь нужно было идти в следующий, а потом в следующий. И так до бесконечности.



Она помнила, как в первый раз полностью провалилась в состояние, которое про себя называла ватой. Алиса долго шла по следу чудовища, но ошиблась – им оказался обычный человек. Обычный плохой человек, каких тысячи. Алиса утащила его в подвал и вытянула всю воду.



С тех пор начались приступы ваты. Алиса смутно помнила, как шла за кем-то, помнила, что на некоторое время становилось спокойнее. Потом просыпалась в подвалах. А рядом было высушенное чудовище. Но все чаще – высушенный человек.

В моменты охоты ей больше не хотелось управлять дождем. Ей хотелось управлять всем. Ведь все в этом мире хотя бы немного, но состояло из воды.



Несколько ночей назад – две или три, Алиса не помнила, – она поймала почти чудовище и заперла в подвале. Алиса не была уверена, что оно еще живо, но все равно пыталась найти. Иногда отвлекалась на других чудовищ. Шла за ними и убивала почти не таясь.

Однажды она увидела чудовище в витрине торгового центра. Хотела начать охоту, но оказалось, что это только отражение. Одна ее часть испугалась, а другая – развеселилась. Ведь перспектива самой стать чудовищем показалась ей презабавной.

«Саму себя убить, – подумала она. – И все закончится – не будет больше уррнак».

Алиса последний раз щелкнула фонариком, поднялась и пошла в следующий подъезд. Пока снова не накатила вата, нужно было найти тот подвал и прибрать за собой.



Макс стоял в очереди среди пьяных блестящих дев на огромных каблуках. Среди разодетых подростков, среди скучающих офисных работников, и просто смотрел на стену. Он чувствовал оглушительную музыку рядом. Она была как маленькое землетрясение внутри здания.

«Жаль, что люди до сих пор не додумались давать имена землетрясениям», – думал он.

Макс вошел, и звук навалился на него со всех сторон. Басы проникли в тело, сердце начало стучать в такт. Максим сел за столик над танцполом и стал рассматривать людей. Ему нравилось представлять, что там, снаружи, произошел конец света. Но внутри никто не услышал и не понял. И жизнь будет продолжаться до рассвета. А больше и не надо.



Сквозь басы и темноту не проникали мысли. Это было хорошо.

К Максу подсела девушка. Ее кожа переливалась блестками. Губы были накрашены чем-то невозможно алым.

– Не угостишь? – прокричала она на ухо.

На его пальто осыпались блестки. Макс раздраженно смахнул их.

Красивый накачанный мужчина с голым торсом положил руку на плечо Максима и тоже крикнул.

– Ты ко мне?

Макс кивнул. Девушка разочарованно закатила глаза и ушла.

– Идем тогда, – прокричал Кружинец. – Только не прижимайся сильно – пальто автозагаром измажу.

Они вошли в небольшую гримерку. Там музыка была почти не слышна, хотя и чувствовалась всем телом.

– Аритмии не будет, если постоянно так?

– Не доживем, – успокоил Кружинец. – Ну, зачем пришел?

– Нужно забыть.

Красивый мужчина поставил чайник, посмотрелся в зеркало и проверил, достаточно ли хорошо сидят неоновые плавки.

– Чай будешь? Расслабляющий.

– Давай.

Кружинец кончиком мизинца трижды стукнул себя по носу и стал низким бородавчатым существом с наплывами кожи и коростами. Толстыми суетливыми лапами он раздвинул несколько складок, в которых рядами росли разного размера и цвета бородавки, сорвал одну и кинул в заварник.

– Эта хорошая будет – не пожалеешь.

Макс посмотрел на бородавку в прозрачном чайнике. От нее по воде расходились разноцветные бензиновые пятна.

– Расслабиться – это понятно. А забыть как?

– Ну-у, такое сложнее. Тебе событие или человека?

– Человека. Монстра, – уточнил Макс.

– Ничего не могу гарантировать. Но попробовать можно.

Кружинец запустил лапу в складку за шеей, долго что-то нащупывал, а потом резко оторвал небольшую волосатую бородавку. Довольный, поднес к свету и полюбовался, как ювелир на драгоценный камень.

– Красавица! – восхищенно сказал он.

Кружинец взял маленький прозрачный пакетик и аккуратно положил бородавку внутрь.

– Вот. Нужно скурить в темной комнате. Чем темнее, тем дольше продлится эффект. Пока будешь курить, думай о том, кого нужно забыть. А когда закончишь – ни в коем случае больше не думай об этом монстре. Тогда сильнее возьмет.

– Если бы я знал, как не думать, я бы к тебе не пришел.

– Понимаю, никто из нас не идеален, – сказал бородавчатый монстр.

– Сколько я должен?

– Бородавка забвения – вещь недешевая, – прикинул Кружинец. – Давай пять рассказов. Три веселых и два грустных.

– Хорошо, – сказал Макс.

– Нет, постой. Пусть грустный будет один. И еще один странный, как будто вербные почки застряли в носу.

Кружинец достал бумагу.

– Ты мне расписку напиши, а то забудешь еще. – Он пискляво засмеялся.

– Как скажешь. – Макс написал и убрал маленький пакетик в карман.

– Лучше бы подальше, – посоветовал Кружинец, – господа полицейские очень не любят мои бородавки. Даже такие безобидные.

– Спасибо, Кружинец.

– Павлику привет. Пусть приходит танцевать.



Павлик танцевал с нимфой на ее маленькой кухне.

– А давай как будто мой дом сверху донизу завалило снегом? – предложила Калипсо. – И ты не можешь никуда уйти.

– Как долго?

– Пока снег не растает, – ответила нимфа.

Павлик закрутил ее и прижал к себе.

– Но сейчас весна.

– Когда ты стал таким занудой? – Калипсо нахмурилась. – Тоже подхватил эту заразу?

– Какую?

– Ну, очеловечивания. Ты еще не слышал?

– Нет.

Для рассказывания историй у них был особый ритуал. Павлик взял две чашки с вином, и они с Калипсо забрались под стол, занавешенный покрывалом.

– Говорят, что по городу ходит страшная болезнь, которая превращает монстров в людей. Представляешь?

– Интересная сказка. – Павлик сделал глоток и лег на подушки.

На внутренней стороне столешницы были наклеены фосфоресцирующие звезды. Он сам купил их в канцелярском магазине и очень гордился, что в этой квартире есть что-то его.

– Почему сказка? Очень даже реальность. Моя знакомая Заринница уже стала человеком. Правда ужасно? – Калипсо испытывала странный восторг от того, что первой рассказывает Павлику о происходящем.

– Ее кто-то проклял?

– Неизвестно. Но каждый день таких случаев все больше. Монстры паникуют.

Калипсо дурачилась – говорила специальным голосом для рассказывания страшилок. И Павлику вдруг на самом деле стало очень страшно. Он поспешил выбраться из-под стола.

– А это заразно?

– Боишься стать человеком? – еще смеясь, но уже озабоченно спросила нимфа.

– Мне нравится быть человеком, – почти не лукавя, ответил Павлик. – Просто не могу представить Петербург без монстров.

В тот весенний вечер снег так и не завалил дом Калипсо. Встревоженный Павлик поспешил в магазин неизданных книг.



Утром Макс зашел домой и аккуратно положил маленький пакетик на большой письменный стол. Бородавка слабо сияла. Говард Филлипс приоткрыл глаз и посмотрел неодобрительно.

Весь день Макс делал вид, что маленького пакетика не существует. Что Алиса скоро вернется и все будет как раньше. Но пепел на пластинке и телефонная трубка не на месте напоминали, что как раньше не будет.

Когда стало темнеть, Макс с противным металлическим лязгом вытащил нож, порубил бородавку и завернул в папиросную бумагу. Понюхал. Скорее по привычке, чем из любопытства. Пахло кислятиной.

Макс плотно закрыл шторы, пока в комнате не стало совсем темно.