Вот же сучья жизнь; ведь были времена, когда и он вот так носился с сыном, поправлял ему воротничок, забирал из школы. Теперь все ушло. Следующим летом после долгих уговоров Ваня сдастся, уедет в Москву или Ленинград, а Фролов с Леной разойдутся по комнатам с чувством выполненного долга.
Они закончат ремонт, встанут в очередь на румынский сервант. Потом, может быть, начнут копить на машину. Проживут остаток своих дней, периодически встречаясь в коридоре и в ванной. Ванька будет приезжать на каникулы, потом найдет себе кого-нибудь в Москве, женится, устроится на работу. Фроловы будут ходить в гости к Егоровым и тужиться, изображая какую-никакую пару. Егоров продолжит зубоскалить. Ляля продолжит с ним мучиться. Квартира Фроловых потом достанется Ване или Ваниным детям — при условии, что те захотят в ней прописаться. Потом они придумают хитрую схему с разменом и доплатами, чтобы жить в Москве или Ленинграде.
И это — хороший исход, правильный исход. Он с детства знал, что именно так и следует жить: обязательно в браке, твердо стоя на ногах, думая о будущем, все отдавая детям. А куда еще деваться? Нет других путей, колея одна, и с нее не съехать. Теперь он почти добрался до нужной цели, и вроде жаловаться было не на что.
Почему же было так паскудно, так мерзко на душе, будто приближалось что-то жуткое, а он ничего не мог сделать? С трудом сбросив морок, Фролов выбросил бычок в урну. Подъехал трамвай. Пытаясь справиться с накатившей печалью, Фролов смотрел в окно и убеждал себя, что надо собраться. В окне проплывала нескончаемая серая хмарь. Он закрыл глаза на пару минут и глубоко вдохнул. Лерочка тронула Фролова за рукав и спросила:
— Вам плохо?
Фролов открыл глаза.
— Мне хорошо.
Трамвай тряхнуло на повороте.
— Держись за поручень, — сказал Ебелкин Лерочке.
Все втроем сдвинулись ближе к окну на задней площадке. Фролов обвел взглядом трамвай и вдруг увидел Юдина. Тот сидел у пыльного окна в середине трамвая, повернувшись вполоборота, и разговаривал с двумя студентами. Он был веселый, встрепанный, в какой-то дурацкой куртке и что-то увлеченно вещал, размахивая руками. Студенты смеялись.
— Лера права, Палыч, — донесся издалека голос Ебелкина. — Что-то ты сам не свой.
Фролов перевел взгляд на Ебелкина.
Заметил? Не заметил?
— А… да это мигрень.
— О-о-о, у меня у тетки такое было. Ей, кстати, неплохо помогал компресс с уксусом. Ты попробуй, штука стоящая.
Юдин поднял взгляд и увидел Фролова. Он моргнул и как будто слегка улыбнулся, но улыбка тут же потухла. Фролов отвел глаза.
Трамвай, дребезжа, свернул направо. Фролова прижало к стеклу. Теперь он не видел Юдина, но почему-то был уверен, что тот все еще на него смотрит. Взгляд пронизывал Фролова сквозь куртку, забирался под рубашку и обжигал лопатки.
На следующей остановке студенты попрощались с Юдиным и вышли. Ебелкин тоже засобирался. Он пожал руку Фролову, еще раз поблагодарил за план сверки и дал рецепт компресса. Фролов пообещал, что запомнит, и тут же забыл. Он цеплялся взглядом за белые банты Лерочки, пока глаза не стали слезиться. Потом банты исчезли из виду. Не было такого занятия, которое спасло бы Фролова от неизбежного. Помедлив, Юдин встал, подошел к дверям и схватился за тот же поручень, что и Фролов.
Притворяться, что не заметил знакомого, было уже невозможно, и теперь Фролов размышлял, поздороваться или нет. Наверное, надо. Хорошо бы даже пошутить, да еще как-нибудь особенно смешно и легко, чтобы стало понятно, что тот эпизод в квартире Юдина был недоразумением, которое осталось в прошлом.
Но здороваться было уже поздно. Слишком надолго растянулась эта треклятая пауза. В какой-то момент трамвай тряхнуло, рука Юдина сползла вниз по поручню и дотронулась мизинцем до руки Фролова.
Сначала Фролову показалось, что это случилось без умысла. Сейчас Юдин уберет руку, иначе будет нехорошо. Секунды шли, а Юдин не двигался. Так они и ехали, не глядя друг на друга.
Кожа у Юдина была горячей, как печка; Фролову показалось, он весь излучал тепло. У Фролова внутри сжалась невидимая пружина и гудела, гудела в каждой клетке тела. Трамвай подъехал к остановке «Улица Карла Либкнехта». Юдин поднял голову и посмотрел на Фролова с вопросительным выражением.
«Что ты смотришь? — подумал Фролов. — Что смотришь, собака, что еще тебе надо?»
Дверь открылась. Рука Юдина медленно, будто нехотя соскользнула с поручня. Он вышел на улицу, и двери трамвая захлопнулись за его спиной. Сквозь стекло Фролов смотрел, как Юдин стоит на остановке, сунув руки в карманы, и провожает взглядом трамвай.
10
Значит, не показалось.
Не выдумал — все было настоящее. Путей к отступлению нет; один раз понял — и теперь обречен нести непосильное знание, дурман и стыд, вину и тягу.
После ужина Фролов, как всегда, помыл посуду, ожесточенно стирая щеткой черный налет с видавшей виды чугунной сковороды. На кухню общежития вплыла соседка баба Клава и сосредоточенно помешала рыжее варево, кипящее на плите. От варева по всей кухне распространялся едкий пар. От него слезились глаза и запотевали окна.
Баба Клава ревностно посмотрела в раковину — не стибрил ли Фролов чужие тарелки, — и, убедившись, что не стибрил, со скучающим видом вернулась к вареву.
— Пап!
От неожиданности Фролов вздрогнул и уронил тарелку в раковину. Тарелка треснула пополам.
— Черт…
— Извини, — сказал Ванька. Он стоял в дверях кухни с кедами в одной руке и шнурками в другой — видимо, собирался опять убежать к своей Оксане. Фролов выбросил осколки в мусорное ведро.
— Тебе чего?
— Мама просила передать, что ей передали… то есть она передает… короче, комиссия придет завтра.
— Какая еще комиссия?
Ваня скрючился в дверном проеме, пытаясь вдеть шнурки в дырочки на кедах. От усердия он даже язык высунул.
— Там что-то насчет квартиры. Говорят, придут проверять жилищные условия.
Фролов закрыл дверь шкафчика, где стояло мусорное ведро, и выпрямился.
— Когда?
— Вроде завтра вечером. — Ванька сунул ноги в кеды и завязал шнурки бантиком. — Короче, вот. Я побежал, буду поздно.
— Стой, — приказал Фролов. Ваня покорно остановился. — Тогда завтра вечером будь дома.
— Стоп-стоп, завтра я не могу. У меня же английский, помнишь?
— Значит, отмени английский.
— Пап, ну неудобно. Сергей Саныч подумает, что я отлыниваю.
— Не выдумывай, ничего он не подумает.
— Тогда позвони ему и скажи, что занятие отменяется.
— Тебе что, три года? Сам позвонить не можешь?
— Ну пап!
Фролов уже хотел сказать, что никому звонить не будет, но тут вмешалась баба Клава и зарычала на Ваню:
— А ну не топчи здесь! Ходют, топчут…
Спорить при бабе Клаве было неудобно.
— Короче, я оставлю тебе номер, — подытожил Ванька и исчез в коридоре.
Через пять минут, вернувшись в комнату, Фролов обнаружил на столе записку с кое-как нацарапанным номером Сергея Саныча. Долго смотрел на нее. Сердце билось. Лена, сидящая в кресле у окна, отвлеклась от книжки.
— Я слышала грохот.
— Да ерунда, тарелку разбил… Пойду вниз, надо позвонить репетитору.
Комкая бумажку в руках, он сначала перекурил — понадеялся, что это поможет успокоиться. Не помогло. Фролов спустился на первый этаж, где рядом с будкой вахтерши стоял телефонный автомат. Он бросил монетку и, сверяясь с бумажкой, набрал нужные цифры. Черный диск с дырочками крутанулся и встал на место.
— Алло! — звонко сказал в трубке мальчик лет семи.
Фролов пробубнил:
— Сергей Саныч дома?
Мальчик по ту сторону пронзительно завопил:
— Сере-е-е-га!
На заднем фоне громыхали кастрюли и тявкала собака. Раздался треск и шорох, потом Юдин громко сказал:
— Слушаю.
Фролов замер, ошеломленный тем, как ясно звучит его голос.
— Я слушаю, — повторил Юдин громче.
— Сергей Саныч. Зд-дравствуйте. Это Владимир Палыч, отец Вани.
В трубке повисла тишина. Фролов сглотнул.
— Я звоню сказать, что завтра Ваня не сможет прийти на занятие. У нас в-вечером будут гости. Понимаю, что поздняя отмена неудобна и следовало сообщить раньше, однако все выяснилось только сегодня, и мы…
— Нет-нет, — сказал Юдин. — Я понимаю, всякое бывает. Все в порядке. И спасибо, что сообщили.
— Ну… э-э-э… значит, решено. Занятие отменяется.
— Да. Все верно.
— Спасибо. Рад, что все уладилось.
— Никаких проблем, — сказал Юдин.
Фролов представил, как репетитор стоит в коридоре около тумбочки, плечом прижав трубку к уху. В темноте коридора виден только силуэт: встрепанная голова, сутулая спина и ноги в помятых штанах. Интересно, какое у него сейчас лицо: скучающее? Сосредоточенное? Может, немного усталое, как бывает после обычного звонка по работе?
— Ладно, — пробормотал Фролов. — Спасибо вам большое… я пойду…
— Володя, — вдруг позвал Юдин.
Сверкнула пауза, пронзительная, как молния.
— Здорово, что вы позвонили… Я думал, что испугал вас в этом трамвае. Хотел сам звякнуть, но не знал, как вы… — Юдин глубоко вдохнул, — не знал, как ты отнесешься. Да и номера у меня нет.
Повесь трубку, сказал себе Фролов. Повесь немедленно.
— Если я тебя смущаю, только скажи, и я отстану. Но я бы хотел поговорить, если ты позволишь.
Фролов молчал. Нужно было что-то сказать, но что именно? Не смог придумать.
— Я ведь тебя раньше не видел, — сбивчиво продолжил Юдин. Голос у него стал чуть тише, взволнованнее. — Среди наших.
Любопытство пересилило страх, и Фролов спросил:
— Каких наших?
— Ну, наших. У «Огонька».
Фролов не стал уточнять, что за «Огонек». В трубке помолчали. Где-то вдалеке вопил детский голос.
— Сегодня у нас соседи день рождения отмечают. Куча народу.
— Я так и понял.
— Ага… Я тут подумал: ты на рыбалку ходишь?
— Э-э-э… что?
Мысли Фролова смешались.
— На рыбалку, — повторил Юдин.
— Нет, — соврал Фролов и тут же устыдился — так неправдоподобно это звучало. — То есть… Хожу, если надо.
— Поехали в субботу. Утром. У нас дача в Морозовке, там речка рядом. Первая электричка отходит с вокзала в восемь ноль — пять. Я тебя встречу на перроне в Морозовке.
Сердце Фролова чуть не выскочило из груди. Восемь ноль — пять — поздновато для рыбалки.
— Ясно.
— Значит… до субботы?
— Да, — сказал Фролов.
Еще несколько секунд он слушал тихое дыхание по ту сторону трубки, затем решился и опустил трубку на рычаг. Скомкал бумажку с номером, положил в карман брюк. Медленно поднялся по лестнице. Лена по-прежнему сидела у окна и читала книгу.
— Ну что, позвонил репетитору?
— Да.
— Как там дела?
Он споткнулся, будто напоролся на невидимую стену, и после паузы ответил:
— Нормально.
Голос слегка дрогнул. Фролову подумалось, что Лена обязательно это заметит, но она не заметила. Перевернула страницу и сказала:
— Завтра комиссия придет, Ванька тебе передал?.. Я постараюсь отпроситься с работы пораньше.
Отпрашиваться не пришлось — комиссия явилась поздно, почти в семь вечера. Все были уже уставшие. Первой вошла кудрявая женщина с сумкой. Вид у нее был задерганный. Сердито оглядев коридор общежития, она спросила, где комната. Фролов показал, куда идти. За кудрявой женщиной семенил тщедушный молодой человек с впалой грудью. В руках он держал папку с бумагами и без конца что-то в ней помечал. Замыкала процессию пожилая дама в очках, утомленная окружающей действительностью.
Все эти люди решали, позволено Фроловым жить в отдельной квартире или нет, и волей-неволей в их присутствии Фролов чересчур храбрился. На пятачке у двери возникло столпотворение: часть комнаты, которая имитировала прихожую, никак не могла вместить такую делегацию.
— Где разуваться? — спросила женщина с сумкой.
— Не разувайтесь. Сумку можно поставить на стул. Проходите, пожалуйста.
Они зашли, внимательно осматривая обстановку: стены, уставленные мебелью, ширму, сервант, стол, диван и телевизор. Женщина с сумкой заглянула за сервант, пробежалась взглядом по Ванькиному уголку и что-то сказала парню с бумагами. Он законспектировал.
Ванька стоял у стола, хмуро рассматривая процессию. Весь его вид выражал досаду оттого, что приходится участвовать в досмотре. Лена без особого энтузиазма предложила гостям чай и конфеты, они решительно отказались. Пожилая утомленная дама стояла у двери и посматривала на часы.
— Стало быть, живете здесь втроем?
— Да, — сказал Фролов. — Я, жена и сын.
— И как давно?
— Семнадцать лет.
— Давненько, — посетовала женщина с сумкой.
— Вот именно, — согласился Фролов. — Нас уже шесть раз двигали в очереди. Разумеется, по не зависящим от нас причинам. Лена, скажи же?..
— А вы где работаете? — осведомился парень с бумагами, обращаясь к Лене. Та пожала плечами.
— Кадровик в трамвайном депо.
— А вы у себя там, в депо, в очереди на улучшение жилищных условий не стоите?
— Как-то не приходилось. Мы все на Вовин комбинат надеялись.
— Но такая возможность есть?
— Да, но…
— Ясно, — парень опять что-то черкнул в бумагах. — А сколько лет сыну?
— Семнадцать, — подал голос Ванька.
— Скоро в институт, значит, — проницательно заметила женщина с сумкой.
Фролов стрельнул взглядом в сына: не вздумай сказать, что уезжаешь.
— Да, — сказал Ваня. — Буду поступать на радиотехнику.
— Это хорошо, — одобрила женщина, — хорошо… Там ведь дают общежитие?
— На всех не напасешься, — вмешался Фролов. — Приоритет у сельских, сами знаете. Считается, что у нас, городских, уже есть жилье. Но что у нас за жилье — сами видите. Стены как картон, общие помещения такие, что ни одна комиссия не одобрит, да и контингент никуда не годится. И это я еще молчу про метраж и нормативы.
Женщина хмыкнула, задала еще несколько вопросов про состояние труб, что-то измерила, постучала по стенам. Затем заявила, что вопросов больше нет, все учтено и записано. Фролов проводил делегацию на выход.
Вернувшись, он застал Ваньку за сборами, а Ленку за чаем. Хмуро уставившись в кружку, она размешивала заварку с сахаром.
— Что с вами такое? Чуть не сорвали все!
— Пап, я сделал все, как ты просил. А теперь извини, мне надо бежать.
— Опять к этой Оксане?.. Я одного не пойму: ты как вообще собираешься поступать? Уже почти сентябрь прошел, а я ни разу не видел тебя за уроками.
Ваня покраснел и, не отвечая, нырнул обуваться за ширму.
— Не цепляйся к нему, — попросила Лена.
Разъяренный, он обернулся к жене, и все опять покатилось по наклонной. «А ты? Ты тоже хороша!» — «Вова, прекрати, я ничего такого не сказала». — «Вот именно — не сказала, а надо говорить, а то все упустим!» — «Хватит, Вова, хватит». — «Можно подумать, мне одному эта квартира нужна. Что вы за люди!»
Хлопнула дверь: это Ванька, бормотнув что-то прощальное, убежал по своим делам. Фроловы продолжали ругаться, ничего не слыша, пока за стенкой не постучали соседи: мол, хорош кричать, уже и телевизора не слышно.
Лена с мрачным видом ушла на кухню разогревать ужин, а Фролов сел на диван и закрыл глаза. Под веками пульсировали пятна света. Он жутко устал и все еще был раздосадован на жену, сына и комиссию; вместе с тем в душу закрадывалось смутное чувство вины, будто причина его взвинченности была вовсе не в комиссии и он зря накинулся на Лену.
11
Ранним утром в субботу Фролов вскочил без будильника, быстро оделся, а затем долго стоял у зеркала, включив тусклую лампу. Свитер подойдет или нет? Брюки обычные или выходные? Что с обувью — надеть ботинки или сапоги?
Уже выходя, он случайно разбудил Ваню. Зевая и шлепая босыми ногами по полу, сын вышел к двери и шепотом сказал:
— Пап, сегодня ж выходной.
— Я знаю. Поехал на рыбалку, не теряй.
— А где удочка? — удивился Ваня.
— У друга возьму.
— У дяди Саши, что ли?
— Нет, — Фролов взял портфель и, пока сын не задал еще один неудобный вопрос, выскользнул за дверь. — Иди поспи, рано еще.
Он был на вокзале за полчаса до отправления электрички. Нервничая, навернул пару кругов вокруг вокзала и купил в дорогу газету. Ему попалась статья о проблемах комбайнеров: то ли им чего-то не хватало, то ли, наоборот, чего-то было чересчур. Фролов перечитал статью раз пять и, отчаявшись что-то понять, бросил газету в урну.
Подошла электричка. Он выбрал безлюдный вагон, сел в углу у окна и закрыл глаза. Ехал, думал. Было страшновато. Наконец голос в репродукторе объявил:
— Следующая станция — Морозовка.
Электричка замедлилась, двери открылись, и Фролов вышел на платформу.
Справа и слева от платформы простирались ряды домов — островерхие крыши, веранды, парники и грядки. Пахло примятой травой и бабьим летом. На дальнем краю платформы стоял Юдин, сунув руки в карманы потрепанной куртки. При виде Фролова он выпрямился и бодрым шагом пошел навстречу.
Он шел пружинистым шагом, улыбаясь Фролову как старому другу. Подошел, протянул руку. Фролов пожал ее. Они спустились с платформы и пошли по тропинке вдоль дачных домиков.
Погода стояла прекрасная: в этом году лето растянулось на весь сентябрь, и даже теперь, в преддверии октября, солнце все еще пекло макушку. Попискивали комары. Ветер принес с реки слабый запах глины и камышей.
Юдин какое-то время молчал, а потом начал рассказывать ерунду — что-то об электричке, дачах, родственниках. Оказывается, эту дачу еще в тридцатых годах построил его дед, профессор ботаники. На участке он посадил яблони и редкий гибридный сорт груш. Груши были румяные, сладкие и терпкие, из них получалось волшебное грушевое вино — то есть самогонка, конечно, но дед называл ее вином. Слово «груша» он произносил как «хруша», чем ужасно раздражал сына-лингвиста — папу Юдина.
Выяснилось, что у деда были научные работы и государственные награды, он одно время работал с Мичуриным в Тамбовской области, но потом вернулся. Ему предложили сделать питомник при дендрарии.
— И, кстати, на чердаке до сих пор лежит его архив, нужно разобрать, а у меня все руки не доходят, — посетовал Юдин.
Все навалилось на Фролова без предупреждения: дача, груши, папа, дед. Он шел и лихорадочно думал: на кой черт ты это рассказываешь и какой реакции ждешь?
— Мы почти пришли.
Юдин свернул с тропинки и открыл калитку. Из-за зарослей деревьев выглядывал двухэтажный дом с белыми ставнями. На крыльце лежали вязанка дров и старые калоши.
— Забежим на минутку, — сказал Юдин. В руках у него позвякивала связка ключей.
Фролов как во сне поднялся на крыльцо. В сенях было светло. На окнах болтались белые занавески. Фролов разулся и заглянул в комнату. Это была то ли гостиная, то ли столовая.
Он остановился около большого круглого стола и зачем-то потрогал белую кружевную салфетку посередине столешницы. Над ней возвышался старый графин с сухостоем. Цветы немного осыпались, и по столу тянулся след из мелких лепестков.
— Будешь чай? — крикнул Юдин с кухни.
— Нет, — сказал Фролов. — Но спасибо.
Встревоженный его тоном, Юдин выглянул из кухни.
— Я слишком много болтаю, да?
Что-то в лице Фролова заставило его остановиться. Он замер в дверном проеме — замер, как кролик перед коброй, и Фролову стало смешно.
Стояла тишина, какой никогда не бывает в городе. Тикали часы. Из окна пробивался широкий луч света; он падал на пол, разрезая пространство надвое, и в полосе солнца кружилась пыль. Фролов подумал: какой смысл ходить вокруг да около, вспоминать о деде, пить чай, вести бессмысленный разговор о грушах. Пусть удар судьбы случится сразу, быстрый, как выстрел.
Фролов подошел поближе. Юдин не двигался, просто ждал. Фролов шагнул вперед и поцеловал его в губы. Потом помедлил, стряхнул с Юдина куртку, зарылся рукой в его волосы и сгреб в охапку темные кудри.
— Подожди, — пискнул Юдин. — Там же чай… чайник на плите.
Чайник зашипел, как гюрза, потом забулькал и наконец сбился на свист, звонкий и нарастающий, полный дрожи. Руки Фролова быстро шарили под чужой рубашкой, потом расстегнули ремень Юдина и нырнули в брюки. Раздался придушенный всхлип. Фролов трогал Юдина, как мог бы трогать себя, если бы это было позволено: зло и жадно, захлебываясь от исступления. Даже не замечал, отвечают ему или нет, главное, чтоб не оттолкнули. Если бы Фролов задумался о том, что творит, он бы замер, охваченный ужасом, но задумываться было некогда — он тискал и щупал, дышал сквозь сцепленные зубы, утыкался носом Юдину в шею, удивляясь: что ж это за шея такая, почему она так дивно пахнет?
Потом все кончилось. Все прошло, схлынуло, как волна. Все еще одетый, Фролов сидел на полу рядом с расхристанным Юдиным. Постепенно сквозь шум в ушах до него начали доходить звуки внешнего мира: громкое дыхание, скрип половиц и далекий отчаянный свист.
— Чайник, — тихо подсказал Юдин. — Надо газ выключить.
Фролов сходил на кухню и добросовестно выключил газ. Чайник взвизгнул и успокоился. Фролов навис над плитой, тоже пытаясь успокоиться; казалось, еще секунда — и голова лопнет с таким звонким и громким звуком, с каким лопается надутый до предела воздушный шарик.
Он взял полотенце с вешалки и вытер дрожащие руки. В дверном проеме кухни появился Юдин. Из его расстегнутых штанов бесстыдно торчало белое хлопковое белье.
— Слушай, — начал он, — но ведь ты не… в смысле, давай я…
Фролов помотал головой. Он уступил Юдину место у плиты, а сам сел на табурет у двери и спрятал руки в полотенце, чтобы Юдин не заметил, как сильно они дрожат.
— Совсем пустой, — рассеянно сказал Юдин, взвесив в руке чайник. Затем он обратил внимание на Фролова, оставил чайник и сел перед табуретом на корточки. — Что-то ты бледный. Все нормально?
Глаза у него были ясные, как у ребенка. Голубые-голубые, с темным гвоздиком зрачка посередине; вокруг частокол длинных ресниц, как у девчонки, и ранние складочки морщин в уголках глаз. Не дождавшись ответа, он провел рукой по волосам Фролова, так легко и ненавязчиво, будто уже много раз это делал.
— Ну, че насчет чая? Будешь?
Фролов кивнул. Ему было неловко от прикосновения, и он согласился бы на что угодно, лишь бы это прекратилось.
Потом они сидели за столом в комнате и пили чай из фарфоровых чашек. Фролову досталась чашка с еле заметной трещинкой у ручки и парадным золотистым ободком. Он подумал: сейчас такие красивые сервизы даже в «Березке» не найдешь, а у Юдиных они преспокойно стоят в буфете на даче и используются не в праздник, а в обычный день.
Он задался вопросом: если Юдины так хорошо живут, то почему не могут добиться отдельной кооперативной квартиры, как у Егорова? Вопрос был идиотский. Мозг Фролова судорожно искал привычное. Он готов был думать о чем угодно, лишь бы не о главном: значит, вот как это бывает. Теперь я не я? Я кто-то другой? Теперь все изменится? Казалось немыслимым, что сегодня Фролов вернется домой и будет как раньше смотреть в глаза Лене и Ваньке.
— И все-таки не могу понять, откуда ты взялся, Вов. Так странно, что я тебя раньше не видел.
— Может, видел и забыл.
— Ага, конечно. Ты чего, не знаешь, что ты очень красивый?
У Фролова подвело живот.
— Хороший сервиз, — сказал он, чтобы сменить тему. В фарфоровой чашке кружились мелкие чаинки.
— А… да. Это еще папа привез. Не помню, откуда.
Пауза растянулась надолго. Тикали часы. Звякала ложечка, мерно перемешивающая чай.
— Ну… мне, наверное, пора, — сказал Фролов.
— Стой, погоди. Может, останешься?
— Пойду.
— Правда, останься. Куда спешить?
— Нет. Я пойду. Извини.
Юдин догнал Фролова в сенях.
— Мы еще даже на рыбалку не ходили.
Фролов подумал: какая рыбалка, ну кого ты обманываешь.
Все было так глупо, так ярко и так дико. Фролов ехал в электричке и смотрел в окно. В какой-то момент громыхнули двери, и в дверях вагона появился грузный мужчина в кепке и больших очках. Он блаженно улыбался и смотрел куда-то вдаль — не на людей, а поверх голов. Откашлявшись, он затянул «Одинокую гармонь».
— Словно ищет в поте-е-е-мках кого-то… и не мо-о-ожет никак отыскать!..
Он пел не так уж плохо, но слишком уж громко. То ли был глуховат, то ли не соизмерял силы. В вагоне электрички клубилось раздражение, а Фролов был даже рад, что все взгляды обращены к певцу. Теперь он мог закрыть руками лицо и безнаказанно всхлипнуть.
Никого не слушая и ни на кого не глядя, певец допел свою песню, снял кепку и прошелся с ней по вагону. Фролов бросил в кепку двадцать копеек.
— Дай вам бог здоровья, — громко и внятно сказал блаженный, сунул двадцать копеек в карман безразмерных штанов и пошел в другой вагон.
Фролов проводил его взглядом и с завистью подумал: свобода.
12
Вот так. Хорошо. Можно считать, что ничего не было. Фролов стоял под струями душа и смывал с тела день. Если бы можно было содрать кожу, он бы уже содрал ее; стоял под горячим душем минут пятнадцать, распаренный и красный, как рак, он все еще чувствовал запах дачи и леса; и еще один запах, тонкий, но ощутимый, вроде глаженого белья. Так пахло от Юдина.
На противоположной стене висели старые полотенца и гроздь прищепок на бельевой веревке, ниже на полу громоздились побитые табуретки, тазы и эмалированные ведра с сухими тряпками. Пахло белизной и хозяйственным мылом. На бортике ванны стоял чей-то дезодорант «Свежесть».
В дверь затарабанили. Фролов закрутил кран и обернулся полотенцем.
— Что за дела? — возмутилась баба Клава. — Я очередь еще на той неделе застолбила.
— Извините, — пробормотал Фролов. Баба Клава проводила его ревностным взглядом.
За ужином Фролов был молчалив и смотрел в тарелку. Ванька снова рассказывал про транзисторы. Ленка заговорила о каком-то родительском собрании. Сквозь белый шум Фролов расслышал ее слова, обращенные к нему:
— Не забудь — в следующий раз твоя очередь идти на собрание.
Он кивнул, а про себя повторил: моя очередь. Моя очередь в ванную. На квартиру. На собрание. Куда ни глянь, везде стоишь в очереди. Везде чего-то ждешь, везде бесконечная маета и скука, и вся жизнь проходит в ожидании жизни.
— Пап, ты слышишь?
— А?
— Я говорю, ты чего без рыбы?
Фролов поднял взгляд от тарелки и снова опустил.
— Клева не было. Ошиблись с местом.
— А что за место?
— Тебе-то что?
Ванька пожал плечами.
— Просто интересно.
— Интересно ему, — проворчал Фролов. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.
— Да ну тебя, уже и спросить нельзя. Я почему-то подумал, ты с дядей Сашей на озеро поедешь. — Ванька ковырнул вилкой картофельное пюре.
— Нет, я же сказал. Ездил в Морозовку. С другом.
Ванька посмотрел на него с таким глубоким недоумением, будто не мог взять в толк, откуда у отца взялся еще какой-то друг. Фролов подхватил пустую тарелку и унес ее на кухню.
Зачем сказал про Морозовку? Так, спокойно, Морозовка еще ни о чем не говорит. Он склонился над раковиной, дрожа и сглатывая тревогу: успокаивался, выравнивая дыхание, скрадывал шипы и колючки. Подошла Лена, поставила в раковину еще одну тарелку и жестом предложила: давай помою. Фролов взял себя в руки и помотал головой:
— Не надо. Я сам.
* * *
Наутро он проснулся как с похмелья. Болела голова, потряхивало тело. Ехал на работу, вцепившись в поручень трамвая, смотрел в окно и думал: позвонить Юдину? Не позвонить? Наверное, не стоит.
Позвонить — значит признать, что думаешь об этом; случайный эпизод на даче был неслучайным, а оставил какой-то след и требует продолжения. Кем Фролов станет, если продолжит это умопомешательство? Нет, звонить не стоит, это нехорошо.
С другой стороны, не мешало бы все прояснить. Ведь мало ли на что рассчитывает Юдин. Мало ли что привиделось ему в том помутнении рассудка, чего он теперь ждет и кем считает Фролова. Фролов до конца не понимал, что именно будет говорить, но взвесил все и решил: надо найти повод встретиться, а там будет видно.
Фролов терпел воскресенье, понедельник и вторник. Слава богу, в среду нашлась уважительная причина заглянуть к Юдину. Он вышел из трамвая, миновал сквер и гастроном и остановился у нужного дома. Лавочка у подъезда была пуста. Он закурил и выдохнул дым, надеясь перевести дух. Как назло, тут же дверь подъезда открылась, и на улицу выпорхнул Ванька.
— О, а ты чего здесь делаешь?
Фролов заранее приготовил ответ, но все равно замешкался и от волнения закашлял.
— Т-тх-так ведь первое октября. День расчета.
— А, ну да. Тебя подождать?
Фролов откашлялся и прохрипел:
— Нет, лучше иди. Переброшусь парой фраз с Сергей Санычем и поеду домой.
— Ну ладно. Только ты давай побыстрее, а то у него следующий ученик скоро придет.
Фролов дождался, когда сын скроется из виду, раздавил окурок о стенку мусорного ведра и поднялся на второй этаж. Все было как обычно: гудели лампы, пахло кипяченым бельем, из-за дверей коммуналок раздавались голоса и шорохи. Фролов с минуту постоял у нужной двери, собираясь с духом, и наконец нажал на звонок. Из-за двери раздались звуки шагов и приглушенный голос:
— Да это, наверное, Ваня что-то забыл. Я открою.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Юдин. Он обвел Фролова взглядом.
— Сережа, кто там? — крикнула Роза Эдмундовна из глубины квартиры.
— А… да это Ванин папа.
— Пришел рассчитаться за занятия, — тихо подсказал Фролов.
— …пришел рассчитаться за занятия.
— Ох, Володя! Давно не заглядывал. Надо предложить ему кофе.
— Влдмирпалыч, вы кофе хотите?
— Нет.
— Ну тогда… э-э-э… пойдемте в комнату.
Фролов разулся и занырнул в комнату. Юдин зашел следом, плотно закрыл за собой дверь и повернулся к Фролову. Посмотрел выжидательно.
— Так, — сказал Фролов. — Насчет дачи.
Он собирался сказать что-то вроде: «Спасибо за все, но обойдемся без продолжения», однако даже в уме эта фраза звучала неуклюже. Он запнулся и воззрился на Юдина с немой мольбой: помоги мне. Как всегда, Юдин все истолковал неверно и шагнул к нему навстречу.
Фролов растерялся и слабо запротестовал:
— Да ты чего, с ума сошел… — хотя рука его уже вцепилась в рубашку Юдина, скомкала, притянула ближе.
Теперь все было совсем не так, как на даче. Там — тишина и уединение, а здесь повсюду глаза и уши. Фролов попятился к стене подальше от эркера, чтобы не попасться случайному прохожему. За стеной Роза Эдмундовна слушала радиоспектакль, а в коридоре громко топал ребенок.
— Ох, Вов, у меня времени в обрез, сейчас ученик придет. Давай завтра? Ты во сколько освободишься?
— В пять.
— Отлично, приходи после пяти.
— Что, прямо сюда?
— А куда ж еще?
— Хорошо. Я приду.
И вот все покатилось к черту, трясясь, грохоча и разваливаясь на ходу. В четверг Юдин встретил Фролова на пороге квартиры, охваченный радостью как огнем, и громко прошептал:
— Пошли скорее.