И Ален Волк Пети – самопровозглашенный крутой парень мира кино, который однажды нокаутировал Берта Рейнольдса за то, что звезда проявил неуважение к кому-то из его техников, – даже в некотором роде кротко сделал, как ему было велено.

Ричард вновь повернулся к съемочной площадке. Два его мира слились в один: образ старого Голливуда воссоздался в тихом уголке сельской Франции. В танце теней сокращенная команда тихо и профессионально продолжала выполнять задачи, каждый – свою. Ричард потряс головой, стараясь сосредоточиться, и решил, что это отличная возможность сопоставить имена и лица. Он открыл список актеров и съемочной группы. Некоторые сразу же оказались очевидны. Например, оператором был Брайан Грейс, худощавый мужчина лет шестидесяти, с пышной седой шевелюрой, одетый во все джинсовое, но с ярким шелковым платком, свободно повязанным вокруг шеи, что делало его похожим на француза. Хотя Ричард знал, что на самом деле Грейс австралиец и трижды лауреат премии «Оскар». Он стоял за большой камерой, к которой время от времени наклонялся, и беседовал с высокой женщиной. На шее у нее висели наушники, длинные темные волосы свободно ниспадали на плечи и жилет с десятками карманов, набитых инструментами и мотками скотча. Это была Стелла Гонсалес, звукорежиссер, испанка, еще одна многократная обладательница премии «Оскар». У фильма, должно быть, немалый бюджет, если могут себе позволить такие таланты, подумал Ричард, но он знал, что они перебрались сюда из Парижа лишь костяком команды, для съемок некоторых сцен.

В углу стоял еще один мужчина, лет шестидесяти, замученный и в сшитом на заказ костюме, который будто выпадал из обстановки. Он вытирал вспотевший лоб, зачесанные назад редеющие волосы сияли у корней сединой – черную краску на них пора было обновить. Закончив со лбом, он протер той же салфеткой очки в толстой оправе. А еще он пожевывал большую незажженную сигару. Если нужно описать стереотипичного нервного, страдающего язвой голливудского продюсера, то Бен-Гур Фридман был именно таким. Названный в честь классического фильма, он входил в элиту Голливуда и приходился внуком легендарному продюсеру Айзеку Фридману, одному из отцов-основателей золотого века кино.

Рядом с Фридманом стояла не менее замученная, элегантно одетая женщина, которая тревожно потирала руки и, судя по всему, пыталась объяснить продюсеру то, чего он не хотел слышать. Ричард не был уверен, но подозревал, что это доктор Аморетт Артур, в прошлом историк телевидения, а ныне консультант, постоянно проживающая в Валансе; она была явно чем-то недовольна.

На складном стуле позади этих двух сидела серьезного вида женщина, в бейсболке и тоже в очках, державшая, как предположил Ричард, сценарий в одной руке и карандаш – в другой. Ричард знал, что это Саша Визард-Гай, принадлежащая к череде великих европейских режиссеров нового поколения. Ее давно чествовал Голливуд, а она все сопротивлялась, упрямо цепляясь за малобюджетные артхаусные постановки. Неулыбчивая женщина представляла собой полную противоположность молодому человеку, который стоял рядом с ней и тоже указывал на сценарий. Парень выглядел почти таким же взволнованным, как Ричард, сгустком энергии. Должно быть, помощник режиссера, заключил Ричард и просмотрел список имен: Сэмюэл Фридман, предположительно, родственник продюсера. Время от времени оба поднимали взгляд и кивали на огромный обеденный стол посреди зала, главную тему следующей сцены.

Спокойствие съемочной площадки нарушил Наполеон собственной персоной, который, приближаясь по коридору, громко кричал и ругал подчиненных с очень не наполеоновским американским акцентом. Когда-то имя Рида Тернбулла в титрах автоматически означало, что кассовые сборы взлетят до небес: герой боевиков и мелодрам, секс-символ и настоящий мужчина, он по-прежнему оставался большой звездой, мировой звездой – и, очевидно, любил, чтобы об этом помнили все вокруг. А еще обладал, как это называли, сложным характером и был явно полон решимости оправдать репутацию.

– Если он был таким охренеть могущественным, то почему одевался как дамочка? Это вот не штаны, это чулки!

Что-то грохнулось на пол, но никто ничего не заметил или не обратил внимания.

– Да я вообще в этой сцене сижу. Черт подери, мне обязательно это надевать? Ты, да-да, ты, иди спроси у леди режиссера, обязательно ли мне это надевать.

Единственным, кто обращал на это внимание, был Доминик Бердетт, который забрел сюда из садов и теперь сидел за обеденным столом с выражением отеческого стыда на лице. Ричард знал, что именно так выглядел бы его персонаж Талейран, если бы истерику закатывал сам Наполеон. Над Бердеттом стоял французский актер Жильбертин, молодой и привлекательный, но не отличающийся тонкой костью, а, скорее, коренастый и оттого идеально подходящий на роль знаменитого Мари-Антуана Карема, изобретателя профитролей, если Ричард ничего не перепутал, и личного повара Талейрана в замке Валансе.

Остался всего один человек, и она, торопливо появившись, села напротив Бердетта, взяла очки так, будто это увеличительное стекло, и принялась изучать сценарий. Она выглядела взвинченной, более взвинченной, чем можно было ожидать от актрисы с ее опытом и талантом, однако сейчас Дженнифер Дэвис стремилась вернуть былую славу. Получивший широкую огласку нервный срыв и развод, реабилитационные центры и пагубные интервью о жестоком обращении с актрисами «определенного возраста» нанесли некогда звездной карьере большой ущерб. Дженнифер Дэвис играла Летицию Бонапарт, мать Наполеона, хотя они с Ридом Тернбуллом были ровесниками и сделали себе имя на ролях влюбленных подростков в хитовом фильме восьмидесятых годов.

– Привет, мать! – безжалостно ухмыльнулся Рид Тернбулл, появившись на площадке. Скорее, даже оскалился, и Ричард даже подумал, что сейчас бедная женщина совсем упадет духом, ведь и без того сидела как на иголках.

Она подняла взгляд, делано изучила Тернбулла сквозь очки.

– Ох, Рид, я все еще думаю, что для роли великого императора ты не подходишь по росту!

Тернбулл выпятил грудь.

– Наполеон был куда выше, – припечатала Дженнифер.

Лицо Тернбулла побагровело, и он стремительно удалился.

– Где мой стул?! – заорал он. – Где мой долбаный стул?!

Ричард огляделся, пытаясь предугадать, на кого же теперь падет гнев звезды. Затем с растущим смущением и обреченностью Ричард понял, что это он сам. Он сидел на стуле Рида Тернбулла.

– Какого черта ты здесь расселся, на моем месте?! – завопил Тернбулл. – Только потому, что вы, французы, платите за часть картины, значит, чё, можете творить чё хотите, да?!

Ричарду казалось странным слышать подобное из уст Наполеона, но Тернбулл еще не закончил и понимал, что наконец завладел безраздельным вниманием всей площадки.

– Меня уже задолбало неуважение, которое ко мне повсюду проявляют на этих съемках! Фридман! – крикнул он не оборачиваясь. – Фридман, я хочу, чтобы этого парня вышвырнули вон, и мне плевать, даже если он гребаный президент, слышишь?

На площадке воцарилась тишина, напряжение стало невыносимым, и в этот момент с треском ожила рация Ричарда.

– Ричард, – голос Валери невольно разнесся по всему залу, – постарайся с актерами поосторожнее, пожалуйста. Они, кажется, довольно темпераментны. Справишься?

Глава третья

– Мистер Эйнсворт, верно? – продюсер Бен-Гур Фридман мягко взял Ричарда за локоть и повел прочь от лавового потока гнева Рида Тернбулла. – Секьюрити, да? Есть для вас задание.

Ричард позволил себя увести, стараясь держать такую же ровную мину, какую мог бы держать сотрудник службы безопасности, столкнувшись лицом к лицу с маленьким человеком с комплексом Наполеона в костюме Наполеона. А еще стараясь скрыть позорный стыд оттого, что умудрился расстроить всемирно известного Рида Тернбулла.

– Меня зовут Бен, я продюсер.

Ричарду понравилось, как он произнес слово «продьюсер» и что он тоже выглядел затравленным, а эти чувства Ричард решительно разделял, и потому ему мгновенно полегчало.

– Не беспокойтесь о Риде, – продолжил Фридман, вымучивая смешок и поправляя очки в толстой оправе. – В киносемью не войти, пока Рид Тернбулл не отфутболит. Пойдемте, хочу вас кое с кем познакомить.

Он направил Ричарда в другую сторону съемочной площадки, подальше от все еще бушующей кинозвезды, но путь им преградила миниатюрная и собранная Аморетт Артур, историк. Она даже сняла очки, дабы показать все свое разочарование.

– Месье Фридман, я таки должна…

– Да-да, секундочку, Аморетт, может, минуточку. – Продюсер протиснулся мимо женщины, все еще держа Ричарда за локоть. – Эта дамочка никак не оставит меня в покое, э-э-э…

Он остановился и глянул на Ричарда.

– Ричард Эйнсворт. Секьюрити, – он повторил должность почти вопросительно, мягко избавляясь от любых иллюзий о полномочиях в своих руках.

– Знаете что-нибудь о кино, Ричард? – Фридман не стал дожидаться ответа. – Эта дама – консультант по вопросам истории. Скорее уж, правда, истерии. Не поймите меня неправильно, она блестящий историк, как мне говорили, страстно любит свой предмет. Но!

Он снова замолчал.

– Она ничего не смыслит в кино, – почти умоляющим тоном продолжил продюсер. – То, что действие в фильме происходит в прошлом, еще не значит, что все должно быть исключительно достоверно, так ведь?

Ричард, как обычно, застрял, пойманный врасплох, но он чувствовал, что мистер Фридман хочет немного поддержки.

– Нет, вовсе не обязательно, – сказал он, убедившись, что мадам Артур осталась вне пределов слышимости. – Могу назвать множество фильмов, где были допущены некоторые неточности: «Тысяча дней Анны», «Распутная императрица» фон Штернберга, и обе ленты хороши.

– Вот видите! – Фридман просиял с незажженной сигарой в зубах и широко развел руками.

– Конечно, всегда есть Джон Уэйн в роли Чингисхана, ха! – продолжил Ричард и, рассмеявшись, попытался спародировать Уэйна: – На беду или на счастье, она – моя судьба!

И снова рассмеялся. А потом заметил, что Бен-Гур Фридман к нему не присоединился.

– Над этим фильмом работал мой дедуля, – сказал продюсер обиженно.

– Великолепный фильм! – быстро добавил Ричард.

Повисла неловкая пауза, Фридман окинул Ричарда оценивающим взглядом, но затем снова просиял.

– Таки здорово иметь в семье настоящего киномана! – Он снова повел Ричарда прочь, мимо актеров за столом, которые либо были поглощены своими репликами в сценарии, либо окружены суетливой заботой со стороны Сэмюэла Фридмана. Брайан Грейс и Стелла Гонсалес все так же увлеченно обсуждали освещение и звук, а Саша, режиссер, казалось, взяла за правило никого не замечать.

– Сэм, есть минутка, может, две? – Фридман подозвал Сэмюэла.

– Привет, дядь!

– Это Ричард, он секьюрити.

Ричард почувствовал, что с каждым разом его должность звучит все более нелепо.

– Ричард, это Сэм, помреж – помощник режиссера, но, думаю, вы это и так знаете. Он тут всем заправляет и всегда к вашим услугам, если что-то понадобится. Итак, Сэм, где старик?

Сэмюэл широко улыбнулся Ричарду и указал в угол, где сидел крошечный старичок, тоже одетый как Наполеон, но в потертом черном берете.

– Вы говорите по-французски, Ричард? Ну разумеется, говорите. Вон тот старик, э-э-э…

– Корбо, – подсказал Сэмюэл, сверившись с записями. – Режис Корбо.

– Точно, Корбо. Он заменит Рида на этом первом этапе. Он самый пожилой человек в Валансе, ему…

– Сто два года.

– Сто два года, точно. Сто два года – разве не о-го-го?

Ричард посмотрел на старика: определенно «о-го-го», выглядел он даже старше.

– Решили подключить местных, – продолжал Фридман, – потому что рванули из Парижа в последнюю минуту. Не хотели возмущать местных, так что сказали: мол, а нельзя ли нам кого-нибудь из вас снять для фильма? И этот вот, э-э-э…

– Корбо. Режис Корбо, – снова пришел на выручку Сэмюэл.

– Да, Корбо, в общем, это неплохая реклама. Герой войны и все такое. – Бен-Гур Фридман заговорщицки посмотрел на Ричарда и продолжил шепотом: – Он примерно одного роста с Ридом.

– И плюс-минус того же возраста, – тоже шепотом добавил Сэмюэл. – Я вас познакомлю, он слегка напуган, а вы, думаю, сумеете немного его успокоить.

– Бен!

Это была Саша Визард-Гай, которая теперь держала экземпляр сценария так, словно собиралась им прихлопнуть муху.

– Пора освобождать площадку, пожалуйста. – Низкий голос и сильный французский акцент придавали ее речи особую убедительность.

– Да, Саша, – Фридман снова стал затравленным. – В том-то и беда сокращенной команды, Ричард, что мне приходится вносить лепту и выполнять черную работу. Саша, это Ричард, секьюрити.

Режиссер одарила Ричарда таким неприятным, пронизывающим взглядом, что ему показалось, будто его просветили рентгеном.

– Секьюрити, – медленно повторила она. – Что-то вы припозднились.

Она не сводила с Ричарда холодных глаз, отчего он почувствовал себя очень виноватым в чем-то, хотя не имел ни малейшего представления, в чем же именно.

– Пойдемте со мной, Ричард, познакомитесь с месье Корбо.

Ричард был благодарен Сэмюэлу за вмешательство, а также за то, что в этой крайне стрессовой ситуации месье Корбо потенциально может стать союзником. Он ведь местный, как и Ричард… в некотором роде.

– Месье Корбо!

Старик сидел на антикварном на вид стуле в углу комнаты и смотрел в щель между затемненными окнами с выражением тоски на лице. Тоски и желания оказаться где угодно, только не здесь. Он поднял взгляд на Сэмюэла и растянул губы в нервной улыбке.

– Месье Корбо! – повторил Сэмюэл. – Ричард Эйнсворт.

И он бросился прочь, услышав, что его окликнули по имени с другого конца площадки. Старик вскочил, несмотря на почтенный возраст, и протянул Ричарду руку. На прежде встревоженном лице засияла веселая улыбка, а глаза, увлажнившись, наполнились дружеской теплотой.

– Месье Эйнсворт, – произнес Корбо. – Большая честь.

Ричард улыбнулся в ответ и пожал ему руку.

– Полно вам, месье Корбо, я вовсе не знаменит. Я живу в Сен-Совере. – Ричард заговорил по-французски, чтобы успокоить старика, а тот захихикал, и его глаза увлажнились еще сильнее.

– Какое облегчение. – Он похлопал Ричарда по груди. – Сегодня меня представили многим людям, и, похоже, все они считают, что я должен знать, кто они такие. – Он сел обратно и покачал головой. – Я должен быть дома, дел в саду полно.

Ричард нашел стул и устроился рядом со стариком.

– Значит, вы здесь не по своей воле?

– О нет! Это совсем не мое! – Корбо обвел ладонью наполеоновский мундир на себе. – Мне сто два года, я всю жизнь боролся с униформами, – он снова усмехнулся, – и вот меня наконец в нее обрядили! – Старик снова с улыбкой покачал головой. – Месье Эйнсворт, никогда не старейте. А если постареете, не вздумайте быть самым старым! Здесь таких используют как трофей, смахивают с нас пыль к церемониям!

Корбо опять захихикал. Ричарду он пришелся действительно по душе. Человек, попавший в ситуацию, над которой он не властен, но продолжает тихую борьбу, пожимая плечами и как бы говоря: «Ну что тут поделать?» Родственную душу Ричард распознавал с первого взгляда.

– Надеюсь, все это не займет много времени, – произнес он, уже заметив, что благодаря нраву Рида Тернбулла народ тут предпочитал действовать быстро.

– Надеюсь, – со всей серьезностью согласился Корбо. – В одиннадцать у меня прием у врача.

Он поднял левую руку, демонстрируя грязный бинт.

– Нужно перевязать. Порезал палец на той неделе, помогал старику Маршану с его виноградниками. До сих пор сочится, – добавил Корбо с достаточно смущенным видом.

– Ну, по крайней мере, вы играете Наполеона, – пошутил Ричард, – вам можно прятать руку под мундир!

Они оба рассмеялись, и старик вытер глаза.

– Месье Корбо!

Они оба подняли взгляд и увидели стоящего над ними Бен-Гура с его обычным озабоченным выражением лица. Ричард встал, полагая, что именно так следует поступить «секьюрити» в подобной ситуации, и старик последовал его примеру.

– Месье Корбо, имею честь представить вам одну из наших звезд, мистера Рида Тернбулла.

Пока Ричард переводил на французский, продюсер отступил в сторону и явил хмурого миниатюрного Тернбулла, одетого в такой же мундир, как и старик Корбо, с куда большей, надо сказать, убедительностью, однако Корбо это нисколько не беспокоило. Он посмотрел Тернбуллу в глаза и улыбнулся.

– Большая честь, месье.

Старик протянул руку, которую актер то ли не заметил, то ли просто-напросто проигнорировал, сосредоточившись на том, чтобы казаться выше своего дублера. Ничего, правда, не вышло, и Корбо, хихикнув, сел обратно.

– Месье Корбо, – к ним подошел Сэмюэл, – мы к вам готовы.

Старик опять встал, снял берет и аккуратно положил его на стул. Затем со слезящимися глазами улыбнулся Ричарду – и его увели.

– Ах, это волшебство кино, – произнес Фридман-старший, тоже улыбаясь. – Камера будет снимать из-за спины старика и фокусироваться на других, никто даже не догадается, что в кадре не Рид. – Продюсер наклонился ближе к Ричарду. – А съемка наверняка пройдет более гладко.

Сэмюэл усадил старика, и Брайан Грейс вместе со Стеллой Гонсалес встали позади него, с камерой и записью звука наготове. В зал вошла Валери вместе с потрясающей, но очень бледной Лионель, которая села напротив Корбо, между матерью Наполеона, Дженнифер Дэвис, и самим князем Талейраном – ну, или Домиником Бердеттом, что, в общем-то, почти одно и то же. Саша Визард-Гай сдержанно руководила всем со стороны, сосредоточенно хмурясь. Повинуясь нервному вмешательству Аморетт Артур, Сэмюэл поспешно внес последние коррективы в сервировку: передвинул графин с вином немного вправо, протер бокал и разместил маленькие чаши для ополаскивания пальцев сбоку от декоративного десерта, которым, как знал Ричард, был croquembouche[8], пирамида из профитролей. Саша приказала Сэмюэлу вернуть все обратно, буквально по сантиметрам, и женщина-историк вспыхнула от гнева. Несмотря на незначительные разногласия, деталям на съемках уделяли потрясающее внимание, и Ричарду невольно даже хотелось затаить дыхание.

– Надеюсь, в бутылке не настоящее вино, – съязвил Тернбулл из тени. – Мы же не хотим, чтобы моя мать налакалась еще до конца сцены.

– Ты еще здесь, Рид? – спокойно отозвалась Дженнифер Дэвис. – Тебе разве не пора каблуки надевать?

– Тишина на площадке! – рявкнула Саша. – И – начали!

Все закончилось за несколько минут, пару дублей, как предположил Ричард, сугубо для рекламы, и на лице Корбо читалось явное облегчение. Валери тут же возникла за спиной Лионель и серьезно кивнула Ричарду. Отличная работа, как бы говорила она, и Ричард даже почувствовал, будто предотвратил серьезный инцидент.

– Окей, месье Корбо, – тут же подскочил к плечу старика Сэмюэл. – На этом с вами сворачиваемся!

Корбо ничего не понял, но догадался, что дело сделано, и встал, по-прежнему улыбаясь. Он начал было уходить, но изысканная кружевная скатерть зацепилась за пуговицу мундира, и вместе с собой старик потащил бутылки и бокалы. Заметив неладное, он ловко развернулся, пока ничего не успело разлиться, и выдернул забинтованную руку из-под мундира. Но все-таки опоздал – графин упал на бокал и чаши, расплескав вино. Старик, сгорая от стыда и рассыпаясь в извинениях, попытался все вытереть.

Сэмюэл мягко обхватил рукой Корбо за плечи и осторожно повел к Ричарду, который заметил, что пусть глаза старика все еще слезятся, но смущение в них притворное и озорное. Месье Корбо поймал взгляд Ричарда, пока остальные ничего не видели, закатил глаза и одарил его проказливой улыбкой. Изначально не хотел сюда приходить, а теперь еще и это, как бы говорил он. А еще – что это не конец света. Ричард положил руку на плечо старика, и тот молча надел свой берет. Корбо еще раз оглянулся на съемочную площадку. Все пялились в ответ, испытывая за него неловкость. Ричард шагнул вперед и заметил, что старик собирается что-то сказать, вероятно, в духе «не принимайте себя слишком всерьез», но вместо этого открыл рот, в ужасе широко распахнул глаза, и его лицо исказилось от боли. Запнувшись, Корбо схватился за грудь. Ричард увидел, как пульсируют вены на его шее, бросился вперед и успел подхватить старика за мгновение до того, как он ударился о пол. Но все равно опоздал. Месье Корбо был мертв.

Глава четвертая

Ричард помог закрыть заднюю дверь красной машины «Скорой помощи», и та с глухим стуком захлопнулась. Наклонившись, он прижался лбом к створке и несильно о нее побился. Девушка в форме попыталась одарить его сочувственной улыбкой, стараясь при этом держаться на безопасном расстоянии, как требовал протокол при работе с разгневанным и убитым горем родственником.

– Такое случается, месье, – мягко произнесла она. – Сердечные приступы происходят очень часто, а он был очень пожилым человеком.

– Ему было сто два года, – пробурчал Ричард ненужное подтверждение.

Девушка пожала плечами, как бы говоря «ну вот видите», и нарушила правила: мягко положила ладонь Ричарду на плечо.

– Вы его хорошо знали?

– Нет. – Ричард попытался покачать головой, но вышло только потереться лбом о дверь, и девушка тут же убрала руку. – Я только что с ним познакомился.

Девушка покосилась на Ричарда, не совсем понимая, почему же в таком случае он так тяжело воспринял потерю. Правда заключалась в том, что сам Ричард прекрасно знал ответ на этот вопрос. Да, разумеется, месье Корбо было сто два года, и, возможно, волнение или стресс сыграли-таки куда большую роль, чем казалось по его поведению. Но в то же время виной всему была вопиющая несправедливость – вот что так раздражало Ричарда. Он пробыл «секьюрити» для старика меньше пяти минут, и – бац! – тот упал замертво. И пусть Ричард соболезновал и старику, и, несомненно, тысяче его родственников, со стороны Корбо было чертовски нечестно вот так взять и отправиться на тот свет во время его, Ричарда, дежурства. Что он, подождать не мог? У Ричарда первый день в качестве секьюрити, телохранителя, называйте как хотите, и послужной список на сто процентов состоял из неудач. Ричард снова побился головой о дверь. Растерянность, досада и ощущение, что на него наложили какое-то проклятие, привели Ричарда к излюбленному ходу мысли. Он мог бы все пережить, если бы представил, что старик на самом деле был Джоном Миллсом из ремейка «Тридцати девяти ступеней» 1978-го, что его убили иностранные агенты именно перед тем, как он передал бы важную секретную информацию нашему герою, Ричарду Хэнни.

Ричард Эйнсворт выдохнул, как проколотый надувной матрас. Он чувствовал себя не героем, а кретином.

– Ц! – цыкнул он, вдруг выпрямившись. – Кто б, черт побери, сомневался!

– Мне еще нужно кое-что сделать. – Девушка, очевидно, посчитала его малость сумасшедшим, но вела себя с ним крайне вежливо, особенно учитывая, что у него на лбу теперь размазана грязь от машины. – Сходите к моему водителю, он даст вам номер психологической консультации. Ну, знаете, если вам нужно.

И она явно думала, что да.

– И вот… – девушка протянула Ричарду салфетку и указала на его голову.

«О боже, – подумал Ричард, – она думает, что я сейчас заплачу».

– Точно, – уверенно произнес он, понимая, что над ним нависла опасность небольшой сцены, особенно теперь, когда Саша сняла режиссерскую бейсболку и пристально за ним наблюдала. – Еще кое-что сделать.

Ричард решил поступить, как ему велено, и направился к водителю, все еще находясь в некоем оцепенении и не обращая ни на что особого внимания.

– Не повезло, старина, – из водительского окна с наигранным выражением соболезнования на лице высунулся Мартин Томпсон. – Но, судя по всему, жизнь он прожил хорошую.

– Что ты здесь делаешь? – вздохнул Ричард, не в силах скрыть раздражение.

Мартин, кажется, обиделся, но после короткой паузы решил списать реакцию на стресс. Ричард подозрительно сощурился, не столько из-за самого Мартина Томпсона, сколько из-за его абсурдного появления в замке Валансе. Ричард понадеялся, что все это – сон, что его первый подопечный в качестве «эксперта» по безопасности вовсе не мертв, что через минуту он, Ричард, проснется, приготовит завтрак для своих постояльцев и проведет остаток дня, скрываясь от жизни вокруг, как ему больше всего нравилось. Он огляделся в поисках Дженни, жены Мартина, зная, что они всегда ходят парочкой. Ричард хорошо знал их обоих, даже слишком хорошо, на его взгляд, с тех самых пор, как они с Клер, с которой теперь живут отдельно, перебрались во Францию несколько лет назад. С одной стороны, Ричард абсолютно не хотел иметь с ними ничего общего. С другой стороны, когда дело касалось Мартина и Дженни Томпсонов, предупрежден – значит вооружен. Держи друзей рядом, а врагов – еще ближе, и все такое. Не то чтобы они были врагами или неприятными людьми, хотя вечное стремление Мартина во всем найти непристойный двойной смысл набило оскомину. Они просто жили в мире, который отличался от мира Ричарда и к которому Ричард относился с опаской. Они тоже владели chambre d’hôte, и, хотя другие, возможно, считали, что антипатия Ричарда к Томпсонам основана исключительно на конкуренции, это вовсе не так. Заведение четы было специализированным, рассчитанным на отдыхающие пары, «жаждущие приключений», как выразилась Дженни. На «свингеров», без обиняков подтвердил Мартин. И, к потрясению Ричарда, обладавшего очевидно более консервативным взглядом на мир, их бизнес процветал.

Ричард продолжал оглядываться.

– Женушку ищешь? – просиял Мартин. – А она не здесь. Но передам, что ты любопытствовал.

Он подмигнул, и Ричарда затошнило.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он снова с ноткой отчаяния в голосе.

– А! – Мартин выглядел очень довольным собой. – Ну, знаешь, волонтерство для общества и тэ дэ и тэ пэ…

Мартин умолк и провел пальцем под недавно отросшими армейскими усами. Он напомнил Ричарду Лесли Филлипса с его коронным «дин-дон», но без комического шарма или флера невинности.

– Все дело в униформе, да? – уточнил Ричард, и в его голосе сквозила скука, словно у разочарованного директора, который насквозь видит ложь ученика.

– О да! – снова просиял Мартин. – Моя старушка обожает униформу. Всегда говорила, мол, и тебя в ней прямо видит, старина.

Перед глазами Ричарда промелькнул образ Дженни и говорящего, почему-то одетых как влюбленная парочка инспекторов дорожного движения. Мартин же вдруг перешел на более серьезный тон:

– В смысле, конечно, дело не только в отполированных пуговицах. Приятно помогать обществу и так далее.

– Но в основном униформа? – Ричард больше не пытался скрыть презрение к Мартину, который все равно был настолько бесстыден, что никогда этого не замечал.

– Ну, я бы сказал, около девяноста процентов.

Девушка-медик запрыгнула на пассажирское сиденье рядом с Мартином и знаком дала понять, что пора увозить тело.

– Вы дали месье номер телефона психологической консультации? – встревоженно уточнила она.

– Со мной все будет в порядке, – отмахнулся Ричард, – но спасибо.

Хотя, по правде говоря, он даже после самого короткого разговора с Мартином всегда нуждался в психологической консультации – и в приеме душа.

– Ричард… – рядом с ним появилась Валери.

– Здорово, Вал! – заулыбался Мартин.

Как и в случае с Ричардом, Валери на мгновение смутилась, увидев Томпсона в новом облике.

– Мартин, – холодно произнесла она, – ты выглядишь очень элегантно.

Томпсон подмигнул Ричарду, и у того оборвалось сердце.

– Видишь? – улыбнулся Мартин. – Униформа!

Машина медленно выкатилась из-под каменной арки, оставляя Ричарда и Валери смотреть ей вслед.

– Униформа? – усмехнулась девушка. – Глупый человечек.

Томпсоны помогали им в «расследованиях», иногда предоставляя пошлые наручники или устраивая в своем «подземелье для взрослых» временную тюрьму. И пусть Валери питала некоторую слабость к Дженни, Мартин производил на нее куда меньшее впечатление. По правде говоря, она все еще не оправилась от того, как Мартин встретил ее в своем саду голым. Дженни тоже была обнажена, но это, по мнению Валери, не настолько оскорбляло взор.

– Ему нравится униформа, – загадочно произнес Ричард.

– Ну, по крайней мере, он одет! – фыркнула Валери.

А потом повернулась к Ричарду.

– Ричард, – тихо обратилась она. – Нам нужно поговорить.

Он этого, очевидно, ожидал. Когда заводишь с кем-то совместный охранный бизнес, если какой ошибки и следует избегать на ранних этапах, так это смерти подопечного в течение первых минут твоей смены. По спине Ричарда пробежали мурашки – не только по причине смерти старика Корбо, но и из-за вполне реальной возможности вот-вот оказаться уволенным из собственного бизнеса.

– Знаю, – вздохнул Ричард. – И все-таки давай посмотрим с хорошей стороны: когда я покидал съемочную площадку, там еще, думаю, оставались живые.

Валери, надо отдать ей должное, в течение последних нескольких месяцев пыталась примириться с мрачным чувством юмора Ричарда. Она пришла к выводу, что это его фаталистический ответ миру, который постоянно бросал ему вызов. Валери даже старалась соответствовать этому и решила постараться прямо сейчас.

– Да, оставались. Но не все.

Надо сказать, что первые результаты ее редких экскурсов в сатиру и едкость были в лучшем случае неоднозначными, и Ричард на мгновение оказался раздавлен ее словами. Валери достала салфетку, подалась ближе и вытерла ему лоб. Если бы Ричард успел оправиться от чувства вопиющей несправедливости, то от подобного жеста его смятение и вовсе ушло бы в штопор. Валери улыбнулась, взяла Ричарда под руку и осторожно повела в сад, прочь от замка и съемочной площадки.

Глава пятая

Они с Валери стояли у дальней стены сада, где Ричард впервые встретил Доминика Бердетта в роли Талейрана всего несколько часов назад, хотя ему казалось, что прошло гораздо больше. За стеной, метров через тридцать, долина резко обрывалась и переходила в узкую улочку, по которой было разбросано несколько домов. Вдали, прямо напротив замка, возвышался величественный охотничий домик с куполом, первоначально принадлежавший землям замка, но теперь отсеченный от них менее величественной дорогой D956, что вела в город Шатору.

Охотничий домик использовался как роскошная тюрьма для членов испанской королевской семьи, которые, по крайней мере в теории, были главной темой фильма, а их освобождение стало частью Валансейского договора 1813 года и положило конец Пиренейской войне. На самом деле Ричард не видел актеров на роли испанцев, эта интерпретация была больше сосредоточена на гипотетической ménage a trois[9] между Талейраном, Наполеоном и Марией-Луизой Австрийской. Несколько старомодный стиль голливудского повествования, когда два пожилых киногероя соперничают за юную героиню, что противоречило новому образу мышления, который появился после движения #Me Too[10]. Даже Ричарда, в основном убежденного сторонника старого Голливуда, это несколько покоробило.

Во всяком случае, именно это Ричард ощутил, когда накануне вечером заглянул в сценарий, но сейчас он думал не об этом.

– Как ты себя чувствуешь? – мягко спросила Валери.

Они стояли на расстоянии менее метра друг от друга, она изящно прислонилась к стене спиной, отвернувшись от охотничьего домика. Ричард же смотрел в противоположном направлении, тяжело упираясь руками в стену и уронив голову, да еще с таким видом, словно размышлял, а не прыгнуть ли.

– Как я себя чувствую? – повторил Ричард немного раздраженно, затем свесил голову еще ниже и вздохнул: – Я чувствую себя…

Он умолк.

– Я чувствую себя некомпетентным.

Валери немедленно развернулась.

– О нет, Ричард! – На ее лице отражалось искреннее замешательство. – То, что ты сделал утром, было блестяще!

Ричард искоса глянул на Валери. Он понимал, что в последнее время она пыталась идти ему навстречу, если можно так выразиться, но также понимал, что она неспособна скрывать истинные чувства. Хотя если именно это она сейчас и делала, то выходило чертовски хорошо. Лионель, должно быть, давала ей уроки актерского мастерства.

– Блестяще? – фыркнул Ричард, как покупатель, утомленный сомнительным предложением со стороны продавца. В его глазах такое бы не сработало, он был готов проглотить горькую пилюлю. Когда кто-то облажался, ты должен ему сказать, что он облажался.

– Да, блестяще.

Ричард хотел было перебить Валери, но та не отреагировала на его попытки возразить.

– Наша главная задача здесь – охрана Лионель Марго, точнее, это моя обязанность. А твоей сегодня утром было охранять остальных на площадке.

Валери посмотрела на Ричарда так, будто этого объяснения вполне достаточно.

– Ты хочешь сказать, что раз уж никто из основной команды фильма не скончался, моя утренняя работа увенчалась успехом? Как-то это за уши притянуто, тебе не кажется?

– Ричард, я разбираюсь в вопросах безопасности. – Валери была очень серьезна. – Мы окружаем кольцом людей, которых защищаем. Ты защитил наших работодателей от… не знаю, как это назвать, травмы?

Он думал об этом и одновременно искал признаки того, что Валери не посещала вечерних курсов по лицемерию, а просто пыталась заставить его почувствовать себя лучше. Валери казалась, как всегда, предельно серьезной. Правда и то, что актерский состав и основная команда занимались своими делами как по нотам и так далее, – за исключением токсичного Рида Тернбулла, который жаловался на задержку в работе, и Саши, которая хотя бы вышла на улицу, – они были слишком поглощены собой, чтобы смерть старика их как-то задела. Возможно, именно поэтому Ричард и чувствовал себя отчасти виноватым. Именно об этом и рассуждала Валери, говоря о его так называемой «блестящей» работе.

– И правда, – задумчиво произнес Ричард, – никто будто и не побеспокоился. Даже грустно.

Валери немного помолчала.

– Полагаю, никто ничего не мог поделать.

– Да.

– Он был старым человеком.

– Сто два года.

– Стресс от съемок, а потом и то, что он зацепился за скатерть и опрокинул бокалы. Должно быть, потому и не выдержал. Наверняка все это его очень расстроило.

Ричард задумался. К такому же выводу пришла и девушка-медик, что, по сути, сводилось к следующему: «Старику было сто два года, и он перенервничал, чего вы ожидали-то?» Ричард покачал головой.

– Нет, – тихо произнес он.

– Нет? Что нет?

– Корбо не нервничал и не расстраивался. Я беседовал с ним накануне, и происходящее он считал чепухой: мол, разоделись люди и столько о себе думают.

– Но это же было до того, как он опрокинул все на столе, верно? – Валери его слова не убедили.

– И после, – продолжил Ричард, вспоминая сцену в подробностях. – Он выпутался из скатерти, подошел ко мне и улыбнулся…

– Нервозно, видимо. От стыда.

– Нет. Нет, вовсе не так, скорее, с озорством…

– Ричард, я не понимаю.

Он повернулся и серьезно посмотрел Валери в глаза, неуверенный, кого он пытается убедить, ее или себя.

– Думаю, он считал все это глупостью.

– Он испортил стол намеренно? – Валери считала, что разговор зашел слишком далеко.

– Этого я не говорю. Лишь то, что происходившее было для старика неважно. Мол, зачем горевать о пролитом молоке и все такое. Ну, в нашем случае – о поддельном вине, парочке пластмассовых профитролей и чаш. Да он мне даже подмигнул! Не думаю, что он хоть сколько-то нервничал.

Валери на мгновение задумалась, затем взяла Ричарда за запястья обеими руками и сжала так, словно пыталась не дать ему навредить себе.

– Ричард, – ее тон стал по-матерински заботливым, – звучит как очередная твоя сумасбродная погоня за тенью.

Независимо от того, насколько ты компанейский человек, или насколько ты уверен в себе, или, как Ричард, не располагаешь ни тем, ни другим качеством, в жизни бывают моменты, когда что-то обрушивается на тебя целым цунами унижения. Огромная волна несправедливости лупит прямо в лоб, сшибая тебя с оси и напрочь лишая дара речи. Ричард не мог вымолвить ни слова, он едва не задохнулся от подобного обвинения. В конце концов он просто взял и заскулил, как маленькая собачонка, которую по ошибке отругали за проступок другого пса. Сумасбродная погоня за тенью?! Какова наглость!

– Итак, – Валери либо проигнорировала, либо не заметила, какой эффект произвели на Ричарда ее слова, – ты уверен, что в этой трагедии больше никто не был заинтересован?

Они начали подниматься по ступенькам к кейтеринговому фургону, что раскладывался во дворе. Ричард, который брел в нескольких шагах позади, был полон решимости оставаться обиженным и угрюмым, но что-то в вопросе Валери прозвучало как вызов его наблюдательности, и он снова мысленно вернулся к событиям этого утра. Каждый буквально играл роль. Тернбулл – задира, Бердетт потерялся в своем образе, Саша – мрачный артхаусный режиссер, Брайан Грейс и Стелла Гонсалес заняты камерой, светом и звуком, Дженнифер Дэвис хладнокровно защищала себя, французский актер, самодовольный Жильбертин пыжился в роли Карема, а историк Аморетт металась за кадром. Все они были похожи на мыльные пузыри, которые болтались сами по себе, но временами отскакивали друг до друга, и Фридман с Сэмюэлом старались следить, чтобы никто не столкнулся слишком сильно и не лопнул.

– Странная они братия, – начал Ричард, чтобы выиграть время. – И, думаю, все они слишком зациклены на себе, чтобы их затронула смерть незнакомого старика, и неважно, как близко к ним она случилась.

– Все они? – загадочно уточнила Валери.

– Ну, я… – Ричард приложил ко лбу ладонь в классическом фарсовом жесте. – Ну конечно! Лионель!

Валери медленно кивнула.

– Когда ты привела ее на площадку, я заметил, что Лионель очень бледна. Списал все на грим и, не знаю, природу ее роли.

– И?

Ричард помолчал, прежде чем очень осторожно продолжить:

– И дело было вовсе не в гриме и роли?

– Верно, Ричард.

Валери остановилась и схватила его за руку. В глазах девушки горело то безумное воодушевление, которое, как Ричард уже знал, предвещало, по крайней мере в ее представлении, начало дела, расследования, приключения. Валери определенно ликовала, даже если по ходу этого кто-то, кого она считала членом семьи, мог оказаться в опасности.

– Что случилось? – Ричард старался говорить спокойно, принимая на себя привычную в их с Валери отношениях роль губки, что впитывает ее чрезмерный энтузиазм.

– Кто-то оставил Лионель послание в гримерке!

Ричарду подумалось, что у Валери вот-вот глаза на лоб вылезут, то есть уровень ее возбуждения уже зашкаливал.

– И, полагаю, послание было не от поклонника?

– Нет!

Валери продолжала смотреть на Ричарда, заглядывая прямо в глаза, словно больше ему ничего и не надо, чтобы присоединиться к ее экстазу.

– Ну и что же там было? – спросил Ричард наконец.

– Угроза! – взвизгнула Валери.

– Мадам д’Орсе!

Он не всегда был столь демонстративен, и Валери притихла, услышав свою фамилию, как ребенок, которого родители вдруг назвали полным именем.

– А теперь успокойся и расскажи, что произошло, пожалуйста.

Валери тепло улыбнулась Ричарду. Да, он не называл ее так с тех пор, как они познакомились, но она понимала: раз уж Ричард добавил к фразе несказанно вежливое «пожалуйста», значит, считал, что зашел слишком далеко.

Она глубоко вздохнула.

– Там было послание, оставленное помадой на зеркале, – прошептала Валери, когда они приблизились к кейтеринговому фургону и к ней вернулось спокойствие. – И значилось там CACHE-CACHE.

– Cache-cache? Прятки? – Ричард нахмурился.

– Ты понимаешь, что это значит? – теперь Валери стала предельно серьезна.

И вновь Ричард тяжело вздохнул, его плечи поникли.

– Значит, тот, кто преследовал Лионель в Париже, явился за ней и сюда.

– Да, именно так, Ричард.

Они оба заметили, что поблизости маячит кто-то третий. Им оказалась Дженнифер Дэвис, все еще в костюме и гриме, держащая в руках пластиковый стаканчик со светло-зеленой жидкостью, от которой поднимался пар, а на ниточке сбоку свисал ярлычок чайного пакетика с изображением фенхеля.

– Просто хотела, чтобы вы знали, месье Эйнсворт… – Дженнифер умолкла, очевидно ожидая от Ричарда некой реакции, о чем он сообразил далеко не сразу.

– О, а-а-а, зовите меня Ричард, пожалуйста, – кивнул он, едва не поклонившись в знак уважения к костюму, ведь беседовал с матерью Наполеона как-никак, – и упустил легкую улыбку Валери, которую вызвал его официоз.

– О Ричард, а вы зовите меня Дженнифер. Я хотела бы, чтобы вы знали: я поговорила с месье Корбо и…

– Вы поговорили с месье Корбо? – не удержалась Валери.

Судя по выражению лица Дженнифер Дэвис, до этого мгновения девушку она в упор не видела.

«Как жесток мир», – подумал Ричард, причем не в первый раз.

– Не напрямую, мадам, – холодно ответила актриса. – Его тело мертво. Я говорила с его духом.

Она умолкла и уставилась вдаль.

– Его дух желает, дабы мы продолжили съемки: теперь он наш ангел-хранитель.

Дженнифер снова устремила взгляд на Ричарда и Валери, неподвижно застывших в некотором ошеломлении.

– О, понятненько, – наконец выдал Ричард, вымучивая улыбку.

– Просто подумала, что вам следует знать. – Дженнифер манерно развернулась и зашагала обратно к замку.

Ричард и Валери, дружно вздохнув, направились в сторону стойки фургона. Ричард качал головой, а Валери потеряла дар речи, что было для нее редкостью, как он заметил.

– Bonjour[11], Ричард, – раздался низкий голос поставщика. – Слышал, с утра ты убил Наполеона!

Ричард сразу же узнал голос и, подняв взгляд, увидел Рене Дюпона, который хитро взирал на него сверху вниз. Рене, владелец Café des Tasses Cassées в Сен-Совере, был хорошим другом. Некогда внушавший страх, гроза злостных должников по всему Парижскому региону, Рене с комфортом устроился в сфере общественного питания, но по-прежнему источал ауру опасности. В силу этого ни у кого не хватало духу сказать ему, что он совершенно не вписывается в новую профессию. Кофе он подавал ужасный, и Ричард, и в чуть меньшей степени Валери пытались скрыть этот факт.

– Что ты здесь делаешь, Рене? – спросил Ричард, уходя от темы предполагаемого убийства императора.

– Обслуживаю эту ерундистику, – Рене широко развел мощными, как у моряка Попая, руками, будто указывая на свое королевство.

Зрелище и правда притягивало взгляд: модифицированный старый фургон «ситроен» с открытым бортом, в котором виднелось окошко выдачи еды.

– Выиграл эту детку в карты, – гордо прокомментировал Рене. – Ну, говорю, что выиграл.

Ричард был впечатлен, однако не мог отделаться от ощущения, что если эти съемки и прокляты, то Рене Дюпон в качестве поставщика еды и напитков – однозначное тому неудобоваримое доказательство.

– А еще, Ричард, он для нас дополнительная опытная пара глаз и ушей, – решительно заявила Валери. – Очень полезно. Ты ведь подежуришь сегодня вечером, Рене, правда?

– Нет. – Рене мог бы поведать немало довольно мрачных историй о своей былой преступной жизни, но от пристального взгляда Валери попятился подальше, к задней части фургона. – Не могу. У меня другой заказ.

Он начисто протер некоторые поверхности.

– Но это, возможно, вопрос жизни и смерти! – трагически прошипела Валери.

– Знаю, моих! – попытался отшутиться Рене. – Прошу прощения, мадам, но я пообещал обслужить этим вечером guinguette. Нынче не так много танцующих стариков, и я не хочу их подвести.

Ричард понимал дилемму Рене. Guinguette – традиционная во Франции штука, обычно это открытая танцплощадка под открытым небом, рядом с рекой, где пожилые пары танцуют под старые, журчащие аккордеоном песни Пиаф, Трене и прочих. В последние годы их число сократилось, и теперь в основном старушки танцуют с другими старушками, ведь склонные умирать раньше мужчины их уже покинули. Рене не то что не хотел их подводить – если бы он посмел, то в случае расстройства они навели бы ужас даже на самого Рене.

– Хорошо. – Валери быстро производила расчеты, и Ричард, пусть и не особо опытный, чуял, что вот-вот огребет. – Ричард, возвращайся домой и отдохни. Думаю, сегодня ты заступишь на ночное дежурство.

– Но с утра мне готовить завтраки!

Он решил, что стоит по меньшей мере чисто символически возмутиться.

– О, с этим мы разберемся.

И с этими словами Валери удалилась обратно работать, а неожиданная пара в лице Ричарда и Рене осталась смотреть ей вслед.

– Вот это женщина, – наконец заключил Рене, и не сказать, что в чистом восхищении. – Еще кофейку?

Ричард задумался. День был утомительный, изнурительный, мучительный. Отвратительный – по оценкам Ричарда, но все еще не настолько беспросветно паршивый, чтобы захотеть еще чашку кофе от Рене.

Глава шестая

Ричард неловко присел на корточки среди залитого лунным светом сада замка и подумал о своих драгоценных курочках, особенно о покойной любимице, Аве Гарднер. Внешняя жизнь – обычное дело или настолько обычное, насколько могла быть жизнь в кругу Валери, но правда заключалась в том, что Ричард все еще испытывал изрядное негодование из-за мафии, погубившей Аву, пусть даже это «приключение», как теперь называла его Валери, свело их вместе. Разумеется, Ричард понимал, что в общей картине мира вряд ли он стал бы или смог бы выступить против всей «коза ностра» из-за убийства существа, которое в лучшем случае было редкой несушкой, но ситуация по-прежнему задевала Ричарда за живое. Валери купила ему новую курицу, которую он назвал Оливия де Хэвилленд, после чего Валери ошарашила его словами, что настоящая Оливия де Хэвилленд, последняя ниточка к золотому веку Голливуда и, следовательно, богиня для Ричарда, была соседкой Валери в Париже и они иногда вместе лакомились выпечкой. Актриса Оливия де Хэвилленд не так давно скончалась в возрасте ста трех лет, но курица Оливия де Хэвилленд прекрасно уживалась с другими: Ланой Тёрнер и бойкой Джоан Кроуфорд. Всех все устраивало. Они полагались на Ричарда, а Ричард полагался на них. Они были его отрадой, «местом», где он отдыхал, помимо просмотра классических черно-белых фильмов допоздна, и он души в них не чаял. И теперь ему казалось странным, как существо, принадлежащее вроде бы к тому же виду, может совершенно отличаться от другого под тем же зоологическим зонтиком.