– Я думал, это ваша первая казнь.
– Первая, но я готовился. Прослушал несколько предсмертных речей. Между прочим, их записывают и хранят.
– Зачем нужны эти записи?
– Чтоб я знал! Таковы правила.
– Ну, конечно. Сколько времени мне дадут на это самое последнее слово?
– Ограничений не предусмотрено.
– То есть, по вашим правилам, я могу затянуть волынку и днями трепаться, а вы будете ждать?
– Технически, наверное, да, но я, скорее всего, в таком случае устал бы и подал сигнал палачу.
– Это же нарушение правил!
– Ну и что? Вы подадите на меня в суд?
– Я бы с радостью, не сомневайтесь. Между прочим, я выиграл четыре иска из пяти. Жаль, вас мне так и не удалось прищучить.
– Да, а теперь уже поздно.
– Кто будет палачом?
– Его личность никогда не разглашается.
– Правда, что он сидит в темной каморке неподалеку от моей койки, перед односторонним зеркалом, и ждет сигнала от вас, господин начальник? Так все это устроено?
– Приблизительно так.
– Он что же, незаметно приходит и так же незаметно уходит, получает тысячу баксов кэшем – и никто не знает его имени?
– Никто, кроме меня.
– У меня к вам вопросик, господин начальник. К чему вся эта секретность? Американцы так любят смертную казнь, так почему же не устраивают экзекуцию на публике? Раньше, между прочим, устраивали. Я много читал о казнях в былые времена. Люди обожали это зрелище, съезжались издалека поглазеть на повешения и расстрелы. Развлечение что надо, торжество правосудия! Потом они опять тряслись в своих фургонах, довольные собой. Как же, око за око! Почему мы от этого отказались, господин начальник?
– Законы пишу не я.
– Мы стыдимся того, что делаем?
– Может быть.
– Лично вам стыдно, господин начальник?
– Нет, мне не стыдно, хотя выполнять эту обязанность мне не нравится.
– Трудно в это поверить, господин начальник. Думаю, вы проделаете это с удовольствием. Вы выбрали работу в исправительном учреждении, поскольку верите в эффективность наказания. А это – его кульминация, великий момент. Первая ваша казнь, вы на ней главный. Со сколькими репортерами вы сегодня разговаривали, господин начальник? Сколько дали ин– тервью?
– Пойду проверю, как там ваша пицца. – Начальник тюрьмы уходит, со списком покончено.
– Спасибо. С пеперони, а не с простой колбасой!
После ухода начальника и Марвина, когда стихает грохот запираемой двери, Коди, озираясь в своей камере, бормочет:
– Мое имущество…
Сев на край койки, он вытряхивает из полученного от Пакстона пузырька две таблетки и выбрасывает их за решетку.
3
Тянутся минуты, в отсеке становится все тише. Коди пробует читать книжку, но ему трудно сосредоточиться. Он садится на пол, медленно, тяжело дышит, пытается медитировать.
При новом звуке зуммера он гадает, кто пожалует теперь.
Подобно призраку, совершенно бесшумно, появляется откуда-то и замирает у решетки падре. На нем, как всегда, остроносые ботинки на каблуках, добавляющих дюйм-другой к его тщедушной фигуре, и настолько выцветшие старые джинсы, что их не надел бы и самый последний студент-первокурсник. Но от пояса и выше он безупречен: черная рубашка, белый воротничок. Первое июня, за толстыми стенами начало лета, но еще прохладно, поэтому на падре иссиня-черный блейзер.
Он – священник-пенсионер, уже десятилетие окормляющий заключенных. Забредая в отсек для смертников, он стоит в коридоре и шепчется через решетку с теми немногими, кто не против с ним беседовать. Большинство не хочет. Приговоренные чаще всего уже ни во что не верят, виня Бога гораздо больше, чем Он того заслуживает.
Правила разрешают капеллану сидеть с приговоренным последний час, прежде чем того пристегнут к койке, поэтому теоретически он – последний собеседник смертника. Примерно половина приговоренных перед самой казнью соглашаются на покаяние и на просьбу о прощении. Некоторым просто хочется с кем-нибудь поговорить. И лишь совсем немногие отказываются от этого ритуала.
– Как ты, Коди? – тихо спрашивает капеллан.
Коди встает и с улыбкой идет к двери.
– Здравствуйте, падре. Спасибо, что заглянули.
Святой отец, пастор, преподобный, проповедник – как только его ни называли, но прижилось обращение «падре», и все из-за Фредди Гомеса. Несмотря на то что совершал убийства, он был верующим католиком и при любой возможности подзывал священника для тихой молитвы. Они с падре сильно сблизились. Фредди все любили, его казнь стала для всех в отсеке потрясе– нием.
– Как ты, дружище?
– Прилично, учитывая обстоятельства. Только что ушел мой адвокат, он сказал, что мы расстреляли все патроны.
– Мне очень жаль, Коди. Такого никто не заслуживает.
– Я спокоен, падре, честное слово. Если бы мне предоставили выбор – прожить в этой дыре еще сорок лет или согласиться на иглу, – то я бы без раздумий выбрал второе. Но думаю, выбор за меня сделал кто-то другой.
– Понимаю, Коди. Хочешь, я посижу с тобой в комнате ожидания?
– Вообще-то нет, падре. Лучше я останусь один.
– Как пожелаешь.
Оба некоторое время смотрят в пол.
– Мне просто любопытно, падре, – нарушает молчание Коди. – Многие ли просят вас помолиться с ними в последнюю минуту?
– Большинство разуверилось в молитве.
– Но все же случаются в последний момент внезапные возвращения к Иисусу?
– Нет, никогда. У приговоренных к смерти хватает времени, чтобы либо уверовать, либо полностью отвергнуть веру. К моменту ухода они полностью утверждаются в том, во что верят. Поэтому – нет. Обращений в последнюю минуту не бывало, во всяком случае, на моей памяти.
– Сегодня этого тоже не произойдет.
– Твоя воля, Коди. Помнишь, как много мы раньше беседовали?
– Помню. Мы серьезно обсуждали Бога со всеми Его таинствами и, помнится, нечасто приходили к согласию.
– Да, припоминаю… Ты твердо придерживался того мнения, что Бога не существует.
– Так и было, падре, давайте не будем к этому возвращаться. Я не изменился.
– Мне грустно это слышать, Коди. Ты продолжаешь читать Библию?
– Вообще-то нет. Я ведь прочел ее от корки до корки, от Бытия до Откровения, раза три, а то и больше, причем всегда делал это с удовольствием, особенно мне зашел Ветхий Завет. И все-таки Библия меня не вдохновляет, если вы об этом.
– Ты знаешь ее лучше большинства священников.
– Есть такое подозрение.
– Как думаешь, Коди, что произойдет с тобой после смерти?
– Меня сожгут, мое здешние «имущество» тоже, весь пепел спустят в унитаз. Таковы мои распоряжения. Не хочу оставлять ни малейшего следа на этой земле.
– Ни жизни после смерти, ни рая, ни ада, никакого местечка, где мог бы обрести покой твой дух?
– Нет. Мы звери, падре, живорожденные млекопитающие, умираем – и дело с концом. Вся эта бессмыслица насчет душ, восстающих из мертвых тел, чтобы вознестись к блаженству или низвергнуться в пламя, – полная чушь. После смерти мы мертвы. Нечему там жить дальше.
– Ты не собираешься повидаться с Брайаном?
– Брайан умер пятнадцать лет назад. Я при всем этом был. Страх и ужас, похоронами это не назвать, закопали как неимущего на краю городского кладбища, вот и все. Там небось нет ни могильной плиты, ни даже какой-нибудь отметки. Сомневаюсь, чтобы кто-то хоть раз остановился у его могилы и пролил слезинку. Мы были бездомными, падре, сиротами, жалкими сопляками, нам вообще не полагалось появляться на свет. После смерти нас, мертвецов, зарывают или кремируют – неважно, главное, это конец. Нет, я не увижусь ни с Брайаном, ни с кем-то еще, и это меня совершенно не вол– нует.
Падре улыбается и кивает, словно принимает все эти откровения с любовью и состраданием. Что бы ни сказал Коди или кто-либо еще, ничто его не смутит, ничто не выбьет из колеи. Он много раз все это слышал и располагает бесконечным набором ответов, почерпнутых из Священного Писания. Сейчас основное – время, и ему не до спора с Коди о вере и богословских ка– нонах.
– Вижу, ты не изменил своих взглядов.
– Ничуть. Как-то раз вы сказали, что Бог не совершает ошибок. Это неправда, падре, и я – отличный тому пример. Моей матери платили за секс. Мой отец оставил ей после себя чуть-чуть денег и свою сперму. Он не знал, что я родился, а моей матери не терпелось от меня избавиться. Я – просто ошибка.
– И все же Бог любит тебя, Коди.
– Если так, то у Него точно странная манера доказывать Свою любовь. Чем я это заслужил?
– Его пути неисповедимы, нам никогда не получить всех ответов.
– Почему обязательно такие сложности, такая загадочность? Знаете, почему, падре? Потому что Его не существует. Его придумал человек для своих человечьих целей. Чем мы сейчас вообще занимаемся? Опять спорим?
– Прости, Коди. Я просто заглянул поздороваться и попрощаться. Подумал, вдруг понадоблюсь тебе.
Коди делает глубокий вдох и заставляет себя сдержать эмоции.
– Спасибо, падре. Вы всегда были одним из хороших людей.
– Мне будет тебя не хватать, Коди. Молюсь за тебя.
– Молитесь, раз вам от этого лучше.
4
В восемь вечера Коди включает телевизор, проверяет все три национальных канала, не находит ничего интересного и жмет на кнопку «Выкл.». Растянувшись на своем пенопластовом матрасе, он пытается не открывать глаза.
Давным-давно он грозил тюрьме иском за запрет смотреть кабельные каналы, но Джек предупредил его, что в другом штате подобный иск уже был отклонен.
Когда-то они с Брайаном украли несколько маленьких телевизоров, но оказалось, что толку от них мало, одна морока. Скупщики краденого не любили их принимать, поскольку в ломбарды часто наведывались копы, проверявшие серийные номера. А взять проблему с хранением. Обчистив очередной дом, они с Брайаном ждали днями, а то и неделями, прежде чем потащить украденное скупщикам. «Пусть шухер уляжется», – всегда повторял Брайан. Пусть копы оттопчут себе ноги, пусть хозяева оформят страховые выплаты и накупят нового оружия, телевизоров, радиоприемников, стереосистем, драгоценностей. Даже тостеров, миксеров – они с братом все утащат, какую бы мелочь ни платили за такую добычу скупщики.
Так что они терпеливо пережидали в лесу, прятали свой товар в старых сараях и в брошенных домах и постоянно перетаскивали его по ночам с места на место. Труднее всего приходилось с телевизорами.
Самым ходовым товаром на рынке краденого, мгновенно приносившим наличность, было оружие. Когда им везло выпотрошить оружейный шкаф, они забывали обо всем остальном и весело волокли драгоценную добычу к себе в тайник в густых зарослях. Наивысшим их достижением стала «Беретта-686 сильвер пиджн». У владельца того дома был в оружейном шкафу десяток дробовиков, и шкаф почему-то оказался не заперт, хотя замки их, конечно, не остановили бы. Там были и «браунинги», и «ремингтоны», но при виде «беретты» Брайан аж присвистнул. Они прихватили по четыре дробовика и винтовки и по одному револьверу «Смит-энд-Вессон» каждый и поспешили на выход. Потом они три дня следили за домом, но там не было признаков жизни, только на подъездной дорожке накапливались газеты. Дом не был оборудован сигнализацией. До чего беспечны бывают люди!
Поскольку ограбление прошло незамеченным, они вернулись туда за остальным оружием. Судя по всему, хозяева уехали в длительное путешествие. Как-никак, был июль, сезон отпусков. Брайан торопился – вдруг кто-нибудь объявится? Они примчались в город на краденых великах и зарулили в свой излюбленный ломбард. Они хорошо знали хозяина и считали его достойным доверия, насколько вообще в сомнительном бизнесе торговли краденым можно говорить о достоинстве и доверии. В помещении для приема вещей всегда было людно, полки ломились от всего на свете – от саксофонов до пылесосов. Заднее помещение отводилось для главного – огнестрельного оружия. За револьверы им заплатили по 50 долларов. Когда Брайан сказал хозяину ломбарда о «Беретте-686 сильвер пиджн», тот вытаращил глаза.
– Да ладно! – изумился тот. – Это еще откуда? – Но тут же опомнился и прикусил язык. Никогда не спрашивай вора, откуда взялось ворованное.
Брайан со смехом заверил его, что у них и вправду припасена такая пушка, причем в отличном состоянии.
– Я поспрашиваю, – пообещал скупщик, явно приободренный.
Через неделю они принесли ему дробовик и ушли с 200 долларами наличными – рекордной для них суммой. За 30 долларов за ночь они сняли номер в старом мотеле на окраине, приняли там душ, выстирали одежду и поели чизбургеров в закусочной напротив. Два дня жили, как короли.
Когда пришло время, они вернулись к себе в лес и перенесли стоянку на несколько миль. Они выпотрошили в окрестностях немало домов, и полиция усилила патрули.
5
В 8.30 вечера Коди ходит туда-сюда по камере с закрытыми глазами, как зомби, дотрагиваясь то до полок с книгами, то до решеток. Вперед-назад, вперед-назад. Ему тревожно, он уже жалеет, что выбросил таблетки. С минуты на минуту он ждет последнего появления своего адвоката с ожидаемым всеми известием.
Обычно в последнюю минуту защитники ретиво строчат прошения и апелляции, запыхавшиеся адвокаты снуют из суда в суд. Но так бывает не всегда. Год назад Лемойн Рабли прошел весь путь до самого конца без лишнего шума. Он сидел через две двери от Коди, они дружили и часами болтали, пока тикали часы, хотя и не видели друг друга. За день до казни суды перекрыли весь кислород, и адвокаты Лемойна сдались. Это была самая мирная казнь за все четырнадцать лет, прожитых Коди в отсеке для смертников.
Откровенно говоря, сейчас, когда наступает его черед, он благодарен Джеку Гарберу, все еще продолжающему бой, хоть патроны уже на исходе. Не так уж он и ждет последнего визита своего адвоката.
Он ничего ему не платил. Последние десять лет Джек защищал его с вызывавшей изумление преданностью. Несколько раз ему не хватало в апелляционном суде всего одного голоса, чтобы добиться для Коди нового суда. Однажды Коди задал Джеку вопрос, зачем тот защищает приговоренных к смерти. Ответ был нечетким и коротким – что-то из области возвышенных представлений о безумии смертной казни. Тогда Коди спросил Джека, кто ему платит, и тот объяснил, что работает на некоммерческий фонд, неравнодушный к таким, как Коди, заключенным из отсека смертников.
От нового звука зуммера в конце коридора Коди вздрагивает, возвращаясь к реальности. Он подходит к решетке и ждет. Это Марвин.
– У меня добрые вести, Коди, – говорит тот с улыбкой.
– Так я и поверил! Сейчас добрые вести могут поступить только от моего адвоката.
– Эта новость не из таких, это кое-что другое. К тебе посетитель. Не адвокат, не капеллан, не какой-нибудь репортер, а настоящий посетитель.
– У меня не бывает настоящих посетителей.
– Знаю.
– Ну, и кто это?
– Милая леди из Небраски.
– Мисс Айрис?
– Мисс Айрис Вандеркамп.
– Да брось!
– Клянусь.
– Ей же восемьдесят лет, она в инвалидном кресле.
– А вот взяла и приехала. Начальник разрешил пустить ее к тебе на пятнадцать минут.
– Ишь, какой добряк! Мне прямо не верится, Марвин. Мисс Айрис, наконец, сюда добралась!
– Да, она здесь. – Марвин на несколько секунд исчезает, чтобы снова появиться, толкая перед собой инвалидное кресло с мисс Айрис. Оставив ее перед дверью Коди, он пропадает в тени коридора.
От потрясения Коди не находит слов. Он стоит вплотную к прутьям решетки и изучает улыбающееся лицо посетительницы.
– Не могу поверить, – тихо выдавливает он наконец. – Даже не знаю, что сказать.
– Почему бы не что-то вроде: «Здравствуйте, рад встретиться с вами после стольких лет». Пойдет?
– Здравствуйте, рад встретиться с вами после стольких лет.
– Я тоже рада. Ринулась сюда с максимальной для меня скоростью. Жаль, что на это потребовалось двенадцать лет.
– Я так рад, что вы здесь, мисс Айрис. Просто не верится.
Коди медленно просовывает правую руку сквозь прутья решетки. Она берет ее обеими ладонями и стискивает.
– И мне не верится, Коди. Неужели это происходит на самом деле?
Он кивает, медленно убирает руку и смотрит на нее. Она оказалась в инвалидном кресле, потому что, как сама объяснила в одном из множества своих писем, страдает от приступов острого бурсита коленей и других суставов. Ее ноги накрыты пледом. На ней зеленое платье в цветочек и много украшений: длинные ожерелья, широкие тяжелые браслеты. Коди обращает внимание на драгоценности, ведь он в свои золотые деньки немало их похитил. У нее круглое лицо, широкая улыбка, длинный нос, очки в красной оправе на кончике носа, искрящиеся голубые глаза. Копна густых, а вовсе не редеющих седых волос.
Она же видит тощего растрепанного паренька, которому ни за что не дашь двадцать девять лет.
Переписываясь на протяжении двенадцати лет, они раскрыли друг другу почти все свои тайны.
– Да, мисс Айрис, все это взаправду. Джек, мой адвокат, говорит, что мы уже «слизали всю соль». Я вычитал это выражение в одной из книжек с меткими фразами и метафорами, которые вы мне присылали.
– Ты используешь многовато расхожих фраз и метафор.
– Знаю, знаю, вы писали. Но мне нравятся хорошие клише, из тех, что нечасто применяют.
– Лучше старайся их избегать.
– Не могу поверить: я уже на самом краю, а вы по-прежнему оцениваете мои сочинения.
– Вовсе нет, Коди. Я здесь потому, что ты мне небезразличен.
Это как удар наотмашь, у него едва не подкашиваются ноги. Таких слов он еще никогда не слышал. Он подходит к решетке, хватается за два прута и пытается просунуть между ними голову.
– Вы тоже мне небезразличны, мисс Айрис, – шепчет он. – Не могу поверить, что вы здесь.
– Вот она я. Учти, времени у меня в обрез.
– Как и у меня.
– Ну, о чем мы будем разговаривать?
– Как вы здесь оказались?
– Уговорила Чарльза привезти меня. Он мой новый кавалер.
– А что случилось с Фрэнком?
– Умер. Кажется, я писала.
– Это вряд ли, хотя, если честно, уследить за всеми вашими романами – нелегкая задача. Помнится, вы души не чаяли во Фрэнке.
– О, я в них во всех души не чаю, во всяком случае, поначалу.
– Их у вас было немало.
– Что верно, то верно. Буду с тобой честна, Коди, Фрэнк мне поднадоел. На сегодня я, пожалуй, сказала бы, что у Чарльза гораздо выше потенциал. Ты же знаешь, как говорят: хочешь в ком-то разобраться, отправься с ним в путешествие. Так вот, мы проделали половину пути, и пока все в порядке.
– Спасибо вам, мисс Айрис. Не могу поверить, что вы сюда приехали. Это же тысяча миль, да?
– Девятьсот двадцать семь, по словам Чарльза, у него странная привычка все подсчитывать. Это слегка раздражает, но я пока помалкиваю.
– Когда вы выехали из Небраски?
– Вчера, примерно в полдень. Переночевали в мотеле, в отдельных номерах, конечно, и сегодня ехали весь день. Я уже так ездила, помнишь?
– Как забыть? Лет восемь-десять назад. Вы приехали, но вас ко мне не пустили.
– Это было ужасно. Тогда меня привез сюда мой сын Бобби – обещаю, больше никогда с ним никуда не поеду. Нас держали в зловонной комнатушке без кондиционера, а дело было в августе, если не ошибаюсь. Потом нам грубо велели уезжать. Якобы ты что-то нарушил, тебя наказали и тебе нельзя принимать посетителей. Да, это был какой-то ужас.
– Вас обманули, меня никогда не наказывали. Просто меня не жаловали, ведь я вечно судился с тюрьмой в федеральном суде, и они из-за меня получали пинки. Тогда у нас был зверь, а не начальник тюрьмы, ненавидевший всех нас, смертников. Ему удавалось сделать наши условия еще хуже, чем они были.
Она тяжело вздыхает и озирается, словно пытаясь осознать, где находится.
– Это и есть отсек для смертников?
– Он самый. Двадцать камер в этом крыле, двадцать в другом, и все заняты. Свободных мест нет. Дальше, за углом, за Восточным флигелем, который надзиратели называют флигелем со зверьем, поскольку там держат тех, кто не дает им покоя, есть квадратная пристроечка, или душегубка. Там и выполняют грязную работу – убивают нас вдали от любопытных глаз, чтобы добрые христиане, сторонники смертной казни, не видели всего процесса. Меня отведут туда меньше чем через два часа.
Она слушает, продолжая озираться.
– Должна сказать, мои первые впечатления не очень хорошие.
Коди, сделав шаг назад, отпускает прутья решетки и от души хохочет.
– Это особое ужасное место, как же иначе, мисс Айрис!
– И долго ты просидел здесь, в этой камере?
– Четырнадцать лет. Мне было пятнадцать, когда вынесли приговор, четырнадцать, когда арестовали. Умру в двадцать девять и стану самым молодым казненным в этой стране со времен Дикого Запада, когда всех вздергивали с пол-оборота.
– Депрессивное место! Ты не мог попросить, чтобы тебя переселили?
– Зачем? И куда? Все камеры одинаковые, восемь на десять футов. Те же правила, та же кормежка, те же надзиратели, та же невыносимая жара летом и пронизывающий холод зимой. Мы просто стая крыс, пытающихся выжить в этой канаве и медленно, день за днем, издыхающих.
– Ты был совсем ребенком…
– Нет, я не был ребенком, я был крепким пареньком, четыре года прожившим в лесу. Мне было некуда оттуда податься, разве что в сиротский дом или в приемную семью. Брайан нашел меня, мы сбежали и несколько лет жили, как хотели. Я не был ребенком, мисс Айрис, но для того, что произошло, я был слишком мал.
– Здесь вообще безопасно?
– Конечно. Отсек для смертников – очень безопасное место, пусть и полное убийц. Все мы рассованы по одиночкам, так что тут не с кем драться, никому ничего не грозит.
– Ты писал об этом в одном из писем.
– Разве осталось что-нибудь, о чем я не писал, мисс Айрис? Я все вам выкладывал. Вы тоже были со мной очень честной.
– Да, это так.
– Если считать, что мы уже все обсудили в переписке, то о чем нам сейчас говорить? У нас остаются считаные минуты.
– Ты сохранил мои письма?
– Конечно. – Коди быстро опускается на колени и достает из-под койки длинную плоскую картонную коробку с цветными конвертами. – Все до одного, мисс Айрис, и каждое я перечитал с десяток раз. По письму в неделю двенадцать последних лет, не считая открыток на мой день рождения, на Рождество, Пасху и День благодарения. В общей сложности шестьсот семьдесят четыре письма и открытки. Вы потрясающая женщина, мисс Айрис! Вам кто-нибудь когда-нибудь об этом говорил?
– То и дело говорят.
Коди бережно вынимает письмо из одного из конвертов.
– Вот самое первое, от двадцать второго апреля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. «Дорогой Коди, меня зовут Айрис Вандеркамп, я живу в городке Норт-Платт, Небраска. Я прихожанка лютеранской церкви Святого Тимофея, наш женский библейский класс запускает новый проект. Мы протягиваем руку помощи молодым мужчинам, приговоренным к казни. Мы – противницы смертной казни и выступаем за ее отмену. Может, это прозвучит немного странно – но что я могла бы для вас сделать? Прошу ответить на это письмо. Искренне ваша, Айрис».
– Я помню все, будто это было вчера. Как-то вечером мы изучали у меня дома Библию, и Джеральдин Фишер рассказала, что прочла об одной женщине в Омахе, больше двадцати лет переписывающейся с приговоренным к казни заключенным, беднягой с Юга. Его собирались отправить в газовую камеру. Так все это начиналось. Мы стали искать имена. Твое выплыло потому, что тебе тогда было семнадцать лет, совсем молоденький. Я написала тебе и стала ждать.
– Прочитав ваше письмо, я не поверил, что кто-то на воле знает про меня, знает, что меня ждет казнь, и хочет сделать для меня что-то хорошее. Понимаете, мисс Айрис, – помню, я сто раз вам об этом писал, – у меня нет ни родни, ни друзей. И внезапно появились вы. Наверное, Джек мне друг, но он не в счет, он же мой адвокат.
– Ты ответил на мое письмо.
– Я был ужасно напуган. Раньше я не писал и не получал писем, не считая переписки с судами. Но я решился. Взял в библиотеке словарь и изучил каждое словечко. Написал печатными буквами – думаю, научился кое-как этому в первом классе.
– Получилось чудесное письмо, без единой описки. Такое впечатление, что у тебя ушло на него много времени.
– Да, долгие часы, но времени у меня было полно. Так у меня появилось занятие, цель. Хотелось произвести на вас впечатление.
– А я из-за тебя расплакалась. И потом плакала снова и снова.
– Знаете, мисс Айрис, когда меня привезли сюда мальчишкой, я был неважным читателем. Я бросил школу в десять лет. А еще раньше поменял столько школ и учителей, что мне разонравилось учиться. Брайан сбежал из колонии для несовершеннолетних, нашел меня в очередной приемной семье, и мы пустились в бега вместе. Больше я в школе не был. Немного умел читать, но не очень хорошо. Получив ваше письмо, я понял, что должен на него ответить. Одолжил бумагу и карандаш, взял словарь. Мне хотелось, чтобы не подкачало ни одно словечко.
– Было удивительно следить за тем, как с годами у тебя улучшался почерк, Коди. Сначала ты по-детски выписывал печатные буквы.
– Я и был ребенком.
– Но ты быстро перешел на рукописный шрифт.
– Вы сами меня об этом попросили, помните? Вернее, настоятельно предложили, чтобы я освоил рукописный шрифт и стал писать по-взрослому.
– Так и было. Еще я прислала тебе книжку по чистописанию.
Коди кладет письмо на койку, бросает взгляд на свою стену из книг и берет одну с полки.
– Вот она, «Искусство беглого чистописания». Я проводил с этой книгой долгие часы, мисс Айрис. На присланные вами деньги я купил бумагу и карандаши и часами тренировался.
Коди ставит книгу на место и берет другую. Показывая ее ей, он говорит:
– Мой первый словарь Уэбстера для студентов колледжей, издательство «Рэндом-хаус», мисс Айрис. Ясное дело, в бумажной обложке, чтобы мы не поубивали друг дружку словарями. Я прочел его целиком, мисс Айрис, от корки до корки, и не один раз.
– Знаю, знаю. Если помнишь, я предостерегала тебя от чрезмерного использования слишком умных слов. Иногда тебе хотелось ими блеснуть.
Коди со смехом бросает словарь на койку.
– Ясное дело, я важничал, но только перед вами, больше не перед кем было. Какое словечко вас сильнее всего покоробило?
– Их было очень много. Но почему-то вспоминается «строптивый».
– Мое любимое! Все равно что шумный, непокорный. Вы предостерегали меня от многих эпитетов: сервильный, скорбный, тлетворный, строптивый.
– Довольно. Я хотела показать, что такие слова не всегда передают сильные чувства и что выбор высокопарных слов иногда портит весь текст.
– Я полюбил слова: чем они громче, тем для меня лучше. – Коди с любовью смотрит на свою стену из книг.
– Знаешь, Коди, – говорит мисс Айрис, – у меня здесь мурашки бегают по коже, но все эти книги делают твою комнатушку более яркой и более красочной, что ли.
– До сих пор эти книги спасали мне жизнь. Это вы прислали их все, вы даже не представляете, что они для меня значат.
– Какая книга была первой?
Коди улыбается, показывает пальцем и достает книжку.
– «Мустанг» Луиса Ламура, – гордо говорит он и листает страницы. – Я прочел, вернее, дочитал ее десятого июня семьдесят восьмого года. У меня ушло на нее два месяца, мисс Айрис, потому что слишком многие слова были мне незнакомы. Вижу незнакомое слово – прерываюсь, записываю его, лезу в словарь, нахожу его там. Дочитаю абзац так, чтобы понять все до одного слова, встаю, хожу взад-вперед и опять его читаю. На это уходили бесконечные часы, но мне не жаль ни одной минуты. Я обожал слова, обожал их учить – и длинные, и короткие. Я вел список знакомых мне слов, насчет произношения которых не был уверен, и уточнял все у Джека, у капеллана, а иногда даже у Марвина. Я тренировался и тренировался, пока не разобрался со всеми словами, мисс Айрис. Со всем словарем.
– Знаю, знаю. Мне самой приходилось браться за словарь, чтобы понять некоторые твои письма.
– Слова я обожал, а уж по всяким историям и вовсе с ума сходил. Они позволяли мне уноситься прочь, колесить по миру, перелетать из этого века в прошлый и в следующий. Мое воображение пылало от них огнем, благодаря им я понимал, что не схожу с ума, в отличие от всех остальных здесь.
Он возвращает книгу на место и любовно разглядывает свою коллекцию.
– Вы все присылали и присылали их, мисс Айрис. Каждую неделю новая книга, а то и две-три. Я все их читал и перечитывал. Обычно я читал по десять – двенадцать часов в день, и все благодаря вам.
– Кто твой любимый писатель?
Этот вопрос вызывает у Коди смех, он качает головой.
– Боюсь, пришлось бы слишком долго перечислять. Но если бы можно было назвать только одного, то я бы выбрал Луиса Ламура. – Он указывает на полку. – Я прочел сорок одну его книгу. Еще люблю Микки Спиллейна, Эда Макбейна, Элмора Леонарда, Рэймонда Чандлера, Джона Данна Макдональда.
– Да, ты всегда говорил, что любишь детективы и книги про преступников.
– Так я же сам преступник. Столько документов это доказывают.
– Ты не преступник.
– Неужели? Тогда почему я здесь?
– Очень хороший вопрос, Коди. Хотела бы я, чтобы кто-нибудь дал мне на него правильный ответ.
Коди зачарованно смотрит на книги. Наконец, он спрашивает:
– Где вы брали все эти книги, мисс Айрис?
– О, я уверена, что писала тебе об этом в письме.
– Ответьте мне, черт возьми! Время уходит.
– Не бранись.
– Извините. Зря я не принял валиум.
– Что ты не принял?
– Неважно.
– Где я их только ни брала: на распродажах, на барахолках, на библиотечных аукционах, в букинистических магазинах. Ни за одну не заплатила больше доллара.
– Вы все их читали, прежде чем отправить мне?
– Почти все. Я не люблю грязь, а ведь бывают похабные авторы, вроде Гарольда Роббинса. Вот ведь гадость! Но я отсылала тебе и такие.
– Я очень признателен вам за это, мисс Айрис. Похабники мне тоже по нраву.
– Фу, гадость!
– Вы точно не читали главку-другую?
– Разве что самое начало, только чтобы понять, о чем там.
– Как вам «Долина кукол»
[1]? Я перечитал ее пять раз, и она до сих пор меня возбуждает.
– Лучше поговорим о чем-нибудь другом.
– Что? Неужели вы не хотите поговорить про секс?
– Как-то не хочется.
– Мисс Айрис, у меня никогда не было секса, представляете? Меня бросили в тюрьму в четырнадцать лет, а сюда, в отсек для смертников, – в пятнадцать. Брайан всегда говорил, что у него был секс в тринадцать лет, в сиротском доме, но он был старше меня на четыре года, и потом, он был врунишка. А я так и не сподобился. Поэтому похабные книжки так меня радуют.
– Прошу, давай поговорим о чем-нибудь другом.
– Нет уж, мисс Айрис. Мне осталось жить меньше двух часов, так что я буду говорить, о чем сам захочу.
– Назови три свои любимые книги.
Это сбивает Коди с толку, и он долго не отвечает. Глядя на полки, он в задумчивости потирает руки. Наконец, снимает с полки книгу и показывает мисс Айрис обложку.
– «Гроздья гнева» Джона Стейнбека. Это про Джоудов и других переселенцев из Оклахомы, перебирающихся от отчаяния в Калифорнию в разгар пыльных бурь. Грустно, но дарит надежду. – Он открывает книгу и смотрит на внутреннюю сторону обложки. – Вы прислали ее мне в ноябре восемьдесят четвертого года, я прочел ее семь раз.
Он бережно возвращает книгу на полку и берет другую.
– «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте, настоящий шедевр криминального жанра. – Он показывает ей обложку. – Читали, мисс Айрис?
– Конечно. Я помню убийство семьи Клаттер, всех четверых, в пятьдесят девятом году. Это случилось в Канзасе, в западной части штата, недалеко от моих мест.
– Этих ребят, Дика Хикока и Перри Смита, повесили. И знаете что, мисс Айрис? Я был рад, когда их повесили. А вы?
– Ну, я тоже не очень горевала.
– Вот же чудеса, мисс Айрис! Я сижу в отсеке для смертников и читаю быль про то, как плохие парни вломились в дом к невинным спящим людям и убили их. Звучит знакомо? И я прямо счастлив, что их поймали и казнили.
– Да, чудеса.
– В том-то и странность смертного приговора, мисс Айрис. Иногда приходишь в ярость от его несправедливости, а иногда ловишь себя на том, что тайком аплодируешь присяжным. Потому что сукин сын заслужил смерти. За мои четырнадцать лет здесь казнили восьмерых. Четверых в газовой камере, четверым сделали инъекцию. Один, скорее всего, не был виновен, зато остальные семь точно заслуживали смерти. Тем не менее шестерых мне было жаль, а двоих – нет.
– Я против смертной казни независимо ни от чего.
– Тогда вам не мешает познакомиться с некоторыми моими коллегами здесь, в отсеке. Вы бы передумали.
– Эти люди тебя пожалеют?
– Кто знает? Мне все равно. Мне нет дела до их чувств.
Он возвращает книгу на место и вновь любовно разглядывает свою коллекцию.
– Какая у тебя третья любимая книга?
Он не спешит показывать книгу.
– Кажется, это последняя, которую я прочел, – говорит он, достав томик. – Только вчера закончил – в пятый раз. Она про смерть, про смерть в молодости.
– «Выбор Софи» Уильяма Стайрона?
– Откуда вы знаете?
– Ты неоднократно писал мне о ней.
– Я прошел здесь через ад, мисс Айрис, но это ничто по сравнению с тем, что пережили эти люди. Все относительно, правда? Даже страдание.
– Наверное.
– И потом, здесь полно секса.
– Я не смогла ее дочитать.
– Блеск, а не книга! Очень мощная история и при этом роман, вымысел, хотя очень реалистичный. Стайрон получил за него Пулитцеровскую премию, вы знали?
– Нет, Национальную книжную премию США. Пулитцеровская у него за «Признания Ната Тёрнера».
– Так и есть. Вы знаете все эти книги, да? Больше сорока лет преподавали английский в старших классах.
– Да. И наслаждалась каждой минутой.
Он ставит книгу на полку и гладит другие корешки.
– Мои любимые: «Одинокий голубь», «Сговор остолопов», «Над пропастью во ржи», «Уловка-22»
[2]. А вот это – любимейшие из любимых, цикл Джона Данна Макдональда про Трэвиса Макги. Про старину Трэвиса я мог читать без конца.
– Знаю, знаю, ты не мог от него оторваться.
– В цикле двадцать одна книга, и вы, мисс Айрис, отыскали их все до единой. Вы обалденная, знаете?