– В этой адвокатской фирме ему тоже не место. Есть какие-нибудь предложения?

– Остается только убить его.

– Мне это тоже пришло в голову.

Кирк отвернулся от окна и, подойдя к столу, рухнул в свое вращающееся кресло. Его переполняло отвращение. Взглянув на Дианту, он спросил:

– Когда у него следующий процесс?

– Не знаю, надо посмотреть в ежедневнике. Надеюсь, пройдут долгие годы.

– Если он продолжит проигрывать с такой скоростью, то ни один адвокат стороны ответчиков не предложит ему больше и цента отступного. Ты бы предложила?

– Не знаю, как я поступила бы, Кирк. Честно, не знаю. Здесь уже ничто не поддается контролю.

– Может, и так, но завтра, навещая старика, ты уж изволь создать у него позитивный настрой.

– Он далеко не глупец. Так и быть, Кирк, завтра я его навещу, но учти, это первый и последний раз. Вы сами, ты и Расти, навещайте в тюрьме своего папашу. Нечего взваливать это на меня, так нечестно.

– Я это понимаю.

– Да неужели? – Она встала и молча вышла. Шагая по коридору через крыло Кирка, она ловила на себе взгляды сотрудников. Все уже успели узнать, что Расти провалился с еще одним жюри присяжных. Такие новости всегда распространяются за считаные минуты. В крыле Расти настроение должно было быть вообще похоронным.

Дианте хотелось от всего этого отгородиться. Ее стол был завален бумагами, телефон звонил не переставая, но ей нужно было где-нибудь спрятаться хотя бы на насколько минут. Войдя в лифт, она нажала кнопку седьмого этажа. Двери закрылись, и она, закрыв глаза, сделала глубокий вдох. Лифт проезжал этаж за этажом, звеня колокольчиком. Первые три этажа были территорией Маллоев, на четвертом располагалась риелторская компания, на пятом – архитекторы и бухгалтеры. По мере подъема, с удалением от адвокатской фирмы, воздух становился чище, напряжение спадало. Тесные офисы на седьмом этаже сдавались инженерам-проектировщикам, страховым агентам и прочим специалистам, часто менявшим адреса.

В конце длинного коридора находилась контора Стюарта Брума, бухгалтера без лицензии, ведавшего счетами «Маллой энд Маллой». Старина Стю предпочитал седьмой этаж, чтобы быть как можно дальше от остальных кабинетов фирмы. Он был еще не стар, но двигался по-старчески. В свои шестьдесят два он имел вечно растрепанную седую шевелюру, кустистые седые брови и чрезвычайно морщинистый лоб, отчего ему легко можно было дать лет на двадцать больше. Рослый, но сутулый, он работал, стоя на неподвижной беговой дорожке. Кто-то должен был бы намекнуть Стю, что дорожку стоит иногда включать, чтобы он мог избавляться от лишних калорий, но подобных доброхотов не находилось, так что Стю уже не одно десятилетие добавлял каждый год по пять фунтов к своему весу. Теперь, с брюшком и сгорбленной спиной, его фигуру никак нельзя было счесть образцовой, и он силился скрыть ее несовершенства под огромным черным блейзером, который никогда не снимал. Стю ежедневно поднимался к себе на седьмой этаж в этом блейзере и белой рубашке, в одном и том же черном галстуке, в неизменных черных брюках и нечищеных черных ботинках.

Тридцать лет назад, когда Болтон Маллой стал широко известен благодаря тяжбе с компанией «Хонда», поставившей на рынок дефектный мотоцикл с коляской, он нанял Старину Стю, чтобы тот уберег его от недоразумений с налоговым ведомством. Но, как выяснилось, источником самых серьезных проблем было не Налоговое управление США. Супруга Болтона Тильда, давно почившая и всеми забытая, терроризировала фирму, требуя денег. Сговорившись с Болтоном, Стю освоил науку утаивания их от нее. И постепенно в «Маллой энд Маллой» прижилась практика мастерского манипулирования адвокатскими гонорарами.

Во избежание назойливых взглядов Старина Стю трудился в одиночестве в своем укромном уголке. За долгие годы работы на Маллоев он выгнал столько секретарей и ассистентов, что теперь сама мысль о том, чтобы воспитать себе помощника, вызывала у него приступ изнеможения. Он ценил уединение и роскошь работы без посторонних глаз. Никто из фирмы не приближался к нему на пушечный выстрел – потому, главным образом, что он никого не желал видеть. Исключение составляла только Дианта. К ней он питал слабость, и она могла обсудить с ним все, что пожелает.

В эти дни самой горячей темой было выживание фирмы.

Дианта постучалась и вошла, не дожидаясь приглашения. Стю стоял на своей неподвижной дорожке, глядя на экран древнего компьютера, полный цифири. Он по природе своей был мрачен, но для нее у него всегда была припасена улыбка.

– Входи, милая, – произнес Стю с неожиданным теплом, а затем, сойдя с дорожки, указал ей на пыльный диван в углу.

– Снова дурные вести, – сказала она, садясь.

– Расти запорол очередной процесс?

– Да, он попросил у присяжных вердикт на тридцать пять миллионов и не получил ничего. Ноль. Вердикт в пользу ответчика.

Стю, понурившись, вздохнул, опустился в кресло и устремил на нее печальный взгляд побежденного.

– По последним данным, это двести семнадцать тысяч долларов. Не считая окончательного счета Карла, а мы знаем, что его окончательные счета всегда производят впечатление. – Он в отчаянии вскинул руки. – Уф!

– На этот раз все будет еще хуже. Вчера вечером у Расти был шанс заключить мировое соглашение на жалкий миллион, но он отказался. Поторопился сказать «нет», даже не подумав посоветоваться с клиентом. Миллион покрыл бы наши расходы, кое-что перепало бы и потерпевшим. Теперь не избежать предупреждения о профессиональной некомпетентности.

– Далеко не впервые, кажется?

– У Расти уже целая коллекция этих предупреждений. Он сорвался с поводка, и я не знаю, как привести его в чувство.

– Это у него в крови, Дианта. Всего несколько лет назад он еще слыл самым грозным судебным адвокатом в штате, по крайней мере, по гражданским делам.

– Помню, помню! Да, были времена… С тех пор он утратил хватку.

Оба стали молча изучать пылинки на кофейном столике. Немного погодя она сказала:

– Есть новость даже хуже этой. Завтра я навещаю Болтона.

– Почему ты?

– В этом месяце очередь Кирка, но у него с утра встреча с новым адвокатом по бракоразводному делу. Развод будет кошмарным. Уверена, на нем будут предъявлены все твои бухгалтерские записи.

– Обязательно. Который из комплектов?

Его прямота вызвала у нее улыбку, хотя она знала, что он не шутит.

– Кирк и Расти не возят Болтону текущие финансовые отчеты, когда навещают его в тюрьме? – спросила она.

– Возят, и не только их. Болтону подавай дебет и кредит за предыдущий месяц и анализ финансового состояния с начала года по настоящий момент. Он твердит, что хочет знать, что творится в «его фирме». Расти был у старика в прошлом месяце и признавался, что того не слишком впечатлили цифры. Немудрено: издержки растут, прибыль падает.

– Что ему до этого? Он же сюда не вернется. Ему не возобновят лицензию, к тому же он загребет «табачные деньги».

– Табачные деньги… – повторил Старина Стю с улыбкой.

17

Табачные деньги…

В 1998 году четыре крупнейшие табачные компании Америки согласились на досудебную сделку в тяжбе, затеянной сорока шестью штатами с целью отсудить возмещение за лечение болезней, вызванных курением. Сумма отступного превысила 300 миллиардов долларов, став крупнейшей по гражданскому делу на тот момент. Кроме этого компании согласились заплатить более 8 миллиардов адвокатам, состряпавшим иск и загнавшим табачную отрасль за стол переговоров. Естественно, это стало настоящим Эльдорадо для адвокатской команды истцов, во всяком случае, для тех из них, кто стоял у истоков этой рискованной затеи.

Некий друг Болтона Маллоя, судебный адвокат, пользовавшийся его бескрайним доверием, убедил его, что игра стоит свеч. На первом этапе основным адвокатам отчаянно недоставало средств на непрерывно прираставшую материалами тяжбу, поэтому они пускали шляпу по кругу и стояли на коленях перед теми, кто был способен помочь. Болтон выписал чек на 200 тысяч вопреки возражениям обоих сыновей и всех коллег. Спустя четыре года табачные компании, истрепанные кровопролитной обороной, запросили перемирия и выразили готовность за него расплатиться.

В последовавшей за этим суматохе кое-кто из адвокатов неприлично обогатился. Конечно, это была верхушка пирамиды, серьезно вложившаяся в игру и изрядно рисковавшая. Одной небольшой юридической фирме из Техаса досталось полмиллиарда, остальным – пропорционально их вложениям. Доля Болтона достигла 21 миллиона, и он собирался оставить эти деньги себе.

Его жена знала о внутренней бухгалтерии фирмы традиционно мало, поскольку Болтон взял за правило практически ни во что ее не посвящать. Он наложил запрет на любые сплетни о сумме отступного и сам отказывался ее обсуждать, хотя время от времени с удовольствием напоминал обоим своим сыновьям, что когда-то они скептически отнеслись к табачной тяжбе и советовали отцу не встревать в нее. Болтон хотел развестись, но ему была невыносима мысль о бесконечной борьбе со сворой голодных адвокатов, сующих нос в его финансы.

Финансовое участие в тяжбе было первым его блестящим ходом. Вторым стало решение не трогать полученный выигрыш, а инвестировать его на десятилетний срок. За это время он мог добиться развода, а могло произойти и нечто другое – почему бы его жене, имевшей слабое здоровье, не уйти в мир иной?

Последнее и произошло, причем весьма загадочным образом, жена так и не увидела денег, а Болтон отправился в тюрьму за непредумышленное убийство. Всего через месяц отсидки стали поступать «табачные чеки», по 3 миллиона долларов в год, и так должно было продолжаться не менее двенадцати лет. Старый Стю открывал по всему миру офшорные счета и рассеивал деньги по бесчисленным адресам, которые не могла отследить даже сотня агентов налоговой службы. Фигурировавшие в бухгалтерии фирмы цифры доходов устраивали мытарей, при этом львиная доля «табачных денег» утекала в теневые налоговые гавани, неподвластные американскому законодательству.

Секретный план был нехитрым. Выйдя из тюрьмы, Болтон исчезал, скорее всего, под руку с молоденькой блондинкой и всплывал в экзотических краях, где мог тратить свои денежки и одновременно наслаждаться их приростом. Старому Стю полагалось достойное вознаграждение за усилия, обеспечивавшие и ему красивый уход от дел.

По закону и по всем этическим правилам деньги целиком и полностью принадлежали фирме «Маллой энд Маллой». Технически адвокаты, Расти и Кирк, поступили бы вразрез с этикой, если бы поделились гонорарами с теми, кто не являлся адвокатом, то есть с Болтоном. Но юридическими и этическими тонкостями тут обычно пренебрегали, а сыновья были неспособны достичь согласия в том, как противостоять отцу.

Противостояние, однако, было неизбежным.

18

– Рано или поздно они потребуют часть денег себе, – предрекла Дианта.

– Без сомнения, – с улыбкой согласился Старина Стю. – Только им их не найти.

– Крепись! Осталось недолго. Фирма теряет деньги. Оба заложили всю свою недвижимость. А теперь Кирку к тому же приспичило развестись, значит, жди, что всякие неприятные типы станут копаться в твоих отчетах.

– Слушай внимательно, Дианта. В этой бухгалтерии сам черт ногу сломит. Уж я-то знаю, ведь я сам ее веду по настоянию моего клиента. Но я, в отличие от него, в тюрьму не попаду. Из-за него уж точно не сяду.

– Приятно это слышать, Стю. Ты только постарайся, чтобы и остальным ничего такого не грозило.

19

Каждый день к пяти часам бар в отеле «Ритц-Карлтон» заполнялся состоятельными командированными, охотно платившими двадцать долларов за одну дозу спиртного, а все потому, что они умели проводить такие траты, как представительские расходы.

Неслучайно этот бар и прилегающий к нему холл облюбовали эффектные молодые женщины из делового центра города. Став популярным местом, где собирались дамы высокого полета, заведение привлекало также местную процветающую публику мужского пола, желавшую выпить.

Расти любил тут бывать, появляясь раз в неделю, а то и чаще. Обычно он встречался здесь с юристами и судьями, заглядывавшими в бар опрокинуть рюмку-другую, прежде чем укатить к себе в пригород. Сам он, будучи холостяком, и после отъезда своих приятелей оставался у стойки бара, где начинал обращать внимание на женщин. Таков был его привычный ритуал.

Но этим вечером он сидел в баре один, допивая третий по счету скотч и кляня очередное жюри присяжных. Он, конечно, свалял дурака, запросив такие громадные деньжищи. Он знал Сент-Луис не хуже всех других и понимал, что это консервативный город, не привыкший к умопомрачительным вердиктам. Не то что некоторые другие города, известные тяжелыми процессами, сулящими сногсшибательный куш: Майами, Хьюстон, Бостон, Сан-Франциско… Сент-Луис в этот список не входил. Напрасно он не сдал назад и не ограничился требованием десяти миллионов. На его счету уже были выигрышные вердикты на пять и на шесть с половиной миллионов, так что десятка выглядела бы вполне разумно. Но проблема заключалась в том – и он, пьянея, все лучше это сознавал, – что его эго задирало планку гораздо, гораздо выше. Ему хотелось собственноручно сделать Сент-Луис городом, где выносятся поражающие воображение вердикты. Он, Расти Маллой, желал стать королем городских адвокатов и свысока поглядывать на других адвокатишек, умоляющих его помочь им разрулить сложное дело. Он бы выбирал самые выгодные дела и одерживал победы одну за другой.

В бар с помпой заявились три молодые женщины, и Расти отвлекся на них. Одну он уже видел здесь раньше и, очень может быть, угощал ее выпивкой. Им было примерно по тридцать лет, все три, вероятно, имели мужей и хотели развлечься, прежде чем разъехаться по домам. Короткие юбки, высокие каблуки, оголенные руки, щедро выставленная напоказ плоть. Устроившись в углу, они стали изучать обстановку. Одна уставилась на Расти, вторая тоже. Он кивнул бармену Хосе и указал подбородком на женщин. Хосе знал, чего хочет мистер Маллой: чтобы спиртное лилось рекой.

Подойдя к ним, он сказал, не обращая внимания на их хихиканье:

– Я угощаю. Что выберете?

Если бы они ждали своих мужей или приятелей, то отправили бы его куда подальше, но этого не случилось. Две освободили для него местечко на диванчике между ними, одна похлопала ладошкой по сиденью – мол, присаживайтесь. Он втиснулся на предложенное место и оценил ноги всех трех. Официант принял у них заказ.

Трижды он был женат и в итоге уяснил, что не создан для брака. Он не хранил верность ни одной женщине, а теперь, в возрасте сорока шести лет, было уже поздно что-то менять.

20

Дианта выехала из города на заре и первые несколько минут наслаждалась поездкой. Приятно было двигаться по пустой дороге и со злорадством наблюдать за плотным потоком в противоположную сторону, в город. За рулем она прихлебывала кофе и слушала новости Би-би-си.

Исправительное учреждение «Салиба» находилось в двух часах езды от Сент-Луиса, в стороне от главных трасс. Дороги неуклонно сужались, пока она не добралась до городка Керрвилл, почти обезлюдевшего населенного пункта в самом сердце сельской местности Миссури. Судя по большим указателям, тюрьма играла здесь важную роль. Кроме нее, в Керрвилле не было почти ничего. Эта тюрьма с режимом средней строгости предназначалась для 900 заключенных. Судя по данным в Интернете, число ее обитателей вдвое превышало расчетное. Тюрьму построили в 1980-е годы, когда суровые политики объявили войну наркотикам, приведшую к буму тюремного строительства во всех пятидесяти штатах в связи с резким ростом количества приговариваемых к тюремным срокам. С целью отделить более безобидный контингент от наркоторговцев в 1995 году возвели корпус с минимальной охраной, в недрах которого и проживал теперь некогда досточтимый Н. Болтон Маллой.

Дианта, заехав на просторную стоянку, посмотрела на себя в зеркальце. Никакой косметики и украшений, ничего привлекающего внимание. Узкие брюки, туфли без каблука, куртка, открыта только шея, самый целомудренный вид. Стильная женщина, любительница моды, тратившая по утрам много времени на свой внешний вид, сейчас она удивилась своему преображению.

В былые времена, только отучившись в школе права и став первой в истории фирмы «Маллой энд Маллой» женщиной-адвокатом, она всегда ходила на работу как на праздник. Коллеги-мужчины это ценили, но главным ценителем ее общества стал Болтон. Клерками при нем был одни женщины, их работу он оплачивал не скупясь. Он был требовательным боссом, чьи сотрудники обоих полов должны были щеголять в льняных костюмах, с запонками на манжетах, в шелковых галстуках, в обуви итальянских брендов. Из неписаного дресс-кода «Маллой энд Маллой» явствовало: чтобы преуспеть в этой фирме, необходимо выглядеть безупречно.

Дианта оставила сотовый и портфель в машине и заперла ее. У входа в здание тюремной администрации она задержалась перед дешевой бронзовой табличкой, привинченной по распоряжению властей штата к шлакобетонной стене. Табличка прославляла начальника тюрьмы Уинстона Салибу, ушедшего из жизни уже сорок лет назад.

Интересно, кто оканчивает школу, мечтая, чтобы в его честь назвали тюрьму?

В запущенном вестибюле дежурили двое охранников, готовых взять в оборот очередного посетителя. Они взяли у Дианты водительское удостоверение и заставили ее пройти через металлоискатель. Она заполнила несколько бланков, потом полчаса ждала. Пластмассовые стулья в комнате ожидания грозили опрокинуться, внезапно сломавшись, журналам на столиках было не меньше трех лет, улавливался запах антисептика и газового котла. Когда подошла очередь Дианты, охранник провел ее по коридору, через несколько запертых дверей. В очередном отсеке стоял гольф-кар. Охранник указал ей на заднее сиденье, сам сел за руль и молча поехал по узкой мощеной дорожке вдоль проволочной изгороди высотой в десять футов с острой колючей проволокой наверху. Из-за изгороди на нее таращились десятки прогуливающихся по двору заключенных.

Невозможно было понять, как вообще кто-либо, тем более пожилой белый, вроде Болтона, умудряется выживать в таком скверном месте. Увидев указатель «Лагерь Д», она поняла, что почти приехала: письма Болтону она адресовала именно по этому адресу.

Попетляв с охранником по коридорам, Дианта вошла в большую комнату для свиданий с пластиковыми столами и стульями, стоявшими там и сям, а также торговыми автоматами вдоль стен. Других посетителей там сейчас не было: люди попроще навещали близких по выходным, в отличие от адвокатов, наносивших визиты, когда им вздумается. Охранник указал ей на четыре двери, над которыми было написано «Комнаты для адвокатов», открыл одну, предложил сесть и, наконец, нарушил молчание:

– Он будет через минуту. Хотите что-нибудь ему передать?

– Нет.

Узкое помещение было разделено стенкой высотой в четыре фута, продолженной вверху толстым стеклом до самого потолка. Минуты тянулись, Дианта мысленно проклинала Расти и Кирка, заставивших ее их подменить. Болтон был головной болью Маллоев, а не ее. Она не видела его пять лет и предпочла бы, чтобы так и оставалось.

Дверь открылась, вошел надзиратель. У него за спиной маячил Болтон. Пока с него снимали наручники, он не обращал внимания на Дианту. Когда надзиратель вышел и закрыл за собой дверь, Болтон, сев на пластиковый стул, улыбнулся ей и взял микрофон.

– Здравствуй, Дианта. Тебя я не ждал.

Он сразу начал с вранья. Накануне Кирк предупредил его по подпольному сотовому, что вместо него на свидание придет она.

– Здравствуй, Болтон. Как ты?

– Лучше всех. Бегут дни и недели, скоро на свободу. Ты-то как, Дианта? Очень рад встрече, это приятный сюрприз.

– Я хорошо. Фиби растет быстро, как сорняк. Ей уже пятнадцать, и она старательно сводит меня с ума. – Дианта с трудом изобразила улыбку.

– А Джонатан?

Она на секунду опустила голову и, решив по его примеру соврать, ответила:

– Джонатан тоже в порядке.

– Отлично выглядишь, красиво стареешь, чего и следовало ожидать.

– Спасибо на добром слове. Ты в тюремных шмотках и подавно франт.

Сейчас она не соврала. Он был худой, как шпала, подтянутый, в отглаженных и, похоже, накрахмаленных брюках и в рубашке им в тон. Заключенные, мимо которых она ехала, были все как один в белых штанах с голубой полосой и в белых рубахах. Видимо, осужденные за ненасильственные преступления из «Лагеря Д» получали одежду получше, если она была им по карману. Дианта ежемесячно вносила на его счет тысячу долларов, уходившие на еду, одежду, книги и такую роскошь, как цветной телевизор и портативный проигрыватель дисков. Она расщедрилась бы и на большую сумму, все равно деньги были не ее, а Расти и Кирка, но тюрьма установила именно такой лимит.

Болтон выглядел теперь моложе, чем пять лет назад, когда они простились. Он мог спать сколько влезет, отдыхать и заниматься спортом на открытом воздухе. Все это плюс вынужденная трезвость, половое воздержание и отсутствие необходимости проводить на работе по восемнадцать часов в сутки сделали его вполне цветущим мужчиной – по крайней мере, внешне.

Ему не приходило в голову сетовать на судьбу. Как свидетельствовали Расти и Кирк, старикан никогда никого не обвинял в своей неудаче. Он также не испытывал ни малейших угрызений совести из-за гибели жены. Болтон всегда утверждал, что не убивал ее, а просто признался по необходимости в убийстве по неосторожности, за что полагалась гораздо менее суровая кара.

– Где же Кирк? – осведомился он.

Он отлично знал ответ на свой вопрос, но Дианта решила ему подыграть:

– У него важная встреча с новым адвокатом. У них с Крисси все неважно.

– Ничего удивительного. А Расти?

– Он всю неделю был занят на судебном процессе, вот и не сумел собраться, чтобы тебя навестить.

– Многого он добился на процессе?

– Опять проиграл. Просил у присяжных тридцать пять миллионов, а получил ноль. Настоящий провал!

Болтон с нескрываемым раздражением покачал головой.

– Даже не знаю, почему он стал таким олухом. Всего десять лет назад он без труда располагал к себе любое жюри, а теперь, похоже, вышел в тираж.

– Он еще все изменит. Сам знаешь, как бывает в судах: сначала не везет, а потом вдруг начинает везти!

– Это да. Ты привезла бухгалтерскую отчетность?

– Нет, не привезла.

– Можно узнать почему?

– Конечно. Причина проста: не могу сказать, что я здесь по собственной воле, Болтон. И уж, конечно, не допущу, чтобы кто-то мной помыкал, особенно ты. Я больше на тебя не работаю и точно никогда не буду. В молодости я считала, что у тебя передо мной должок, и до сих пор с отвращением вспоминаю то, чем мы с тобой занимались.

– Только по взаимному согласию, если я правильно помню.

– Я была двадцатипятилетней выпускницей школы права, ты дал мне работу. На дальнейшее я вряд ли соглашалась. Ты с первого дня полностью меня подчинил, и я не сомневалась, что при малейшем отпоре вылечу на улицу. Так мне все это запомнилось.

Он с улыбкой покачал головой.

– Ну-ну… Старая история, Венера и Марс. А вот мне запомнилась юная сексуальная леди в короткой юбке, решившая, что постель босса – кратчайший путь к партнерству. Разве мы не обсуждали это несколько лет назад, когда мирились? Я думал, все это уже в прошлом.

– Для тебя – может быть, Болтон. Это тянулось три года, и конец этому положила я, а не ты.

– Верно, а потом мы сели, все обсудили и решили остаться друзьями. Я всегда ценил твою дружбу, Дианта, и твой ум. Я отлично помню, что мы заключи– ли мир.

– Подумать только! Если у нас такие прекрасные отношения, то почему я уже пятнадцать лет не вылезаю от психотерапевта?

– Перестань, нечего обвинять меня во всех своих проблемах.

Обоим сейчас нужно было перемирие, поэтому они немного посидели молча, не глядя друг на друга. Наконец, она сказала:

– Прости, Болтон, я не собиралась всего этого говорить. Я не затем приехала, чтобы обрушиться на тебя с упреками в давних провинностях.

– Ты сильно раздражена, ты затаила на меня злобу.

– Да, и стараюсь это преодолеть.

– Я бы попросил прощения, но это было бы повторением пройденного. Я уже делал это, но не был принят всерьез. У меня чудесные воспоминания о тебе, Дианта. Клянусь, мне бы хотелось тебе нравиться.

– Я сделаю над собой усилие. Сейчас мы в тюрьме, мне положено радовать тебя улыбками с воли, а не грузить проблемами. Что такое мои проблемы по сравнению с твоими, Болтон! Как тебе удается выживать в таком месте?

– Проходит день, потом другой, глядишь – неделя позади, а там и месяц, и целый год. Ты перестаешь лить слезы, делаешься суров, понимаешь, что тебе под силу выжить. Заботишься о своей безопасности. Мне везет, у меня водятся деньжата, есть что раздавать. Здесь можно купить почти все. – Он улыбнулся и сцепил пальцы на затылке, глядя в потолок. – Практически все, за исключением по-настоящему необходимого: свободы, путешествий, женщин, гольфа, хорошей жратвы и вина. Но знаешь, Дианта, я в порядке. Уже виден конец, я скоро выйду. По статистике, я могу прожить еще лет двадцать, вот я и задумал пуститься во все тяжкие. Я расстанусь с Сент-Луисом, со всеми плохими воспоминаниями, отправлюсь в тихие, приятные места и все начну заново.

– С кучей денег.

– Точно, с кучей денег. Мне хватило ума вложиться в мировое соглашение с табачными компаниями, когда ты, мои парни и все в офисе были против. Ставка оказалась выигрышной, и снова я сделал правильный ход – утаил денежки от Тильды, да покоится она с миром. Теперь я сбегу с деньгами. Хочешь со мной?

– Очередное предложение?

– Нет, я пошутил. Приободрись, Дианта, похоже, у тебя больше неприятностей, чем у меня, хотя это я гнию в яме, а не ты.

– Как ты надеешься освободиться?

– Что, хочешь узнать? Скажем так: у меня есть серьезный план, и все складывается неплохо.

– Тогда давай поговорим о чем-нибудь еще. Я здесь всего на пятнадцать минут.

– Не волнуйся, Дианта, визиты адвокатов не ограничены во времени, и потом, ты для меня – лучик света.

– Тогда поговорим об адвокатской фирме. Уверена, тебе любопытно.

– Отличная мысль! Сколько у нас сейчас работает адвокатов?

– Двадцать два, по одиннадцать с каждой стороны. Если Расти кого-нибудь нанимает, Кирк делает то же самое. Это же касается секретарей, ассистентов адвокатов, даже уборщиков. Должны быть одинаковые расходы и распределение голосов. Стоит одному почуять, что другой вырывается вперед, жди беды.

– Почему мои сыновья такие?

– Сколько я тебя знаю, ты не перестаешь задавать этот вопрос.

– Так и есть. Не вспомню ни одного момента, когда они ладили бы. С самой колыбели они воевали друг с другом. Так они приведут фирму к краху, правда, Дианта? Я заглядывал в ваши финансы и знаю, что к чему. Слишком велики издержки, слишком мала прибыль. Ты же помнишь, у меня все ходили по струнке, каждый цент был на счету. Я нанимал лучших людей и был с ними щедр. А эти двое не годятся для управления адвокатской фирмой.

– Не все так мрачно, Болтон. У нас есть талантливые юристы, я годами привлекала таких, благодаря им фирма развивается. Я все еще у руля, хотя и держусь в тени. Расти и Кирк друг с другом не разговаривают, так что все проходит через мои руки, я в фирме главная. В бизнесе всегда так: то прилив, то отлив.

– Наверное.

Он с тоской уставился в потолок и какое-то время сидел молча.

– Что обо мне болтают в городе, Дианта? – спросил он наконец.

– Забавно слышать такой вопрос от человека, всегда плевавшего на чужие слова и мнения.

– Разве не все мы думаем о том, что останется после нас?

– Честно говоря, Болтон, если меня спрашивают о тебе, то всегда в связи с Тильдой и с твоим заключением. Боюсь, люди будут помнить именно это.

– Неудивительно. Если честно, то мне и вправду наплевать.

– Молодчина!

– Странное дело, Дианта, моя совесть спокойна. Не скажу, что мне недостает этой женщины. Когда я о ней думаю, хотя очень стараюсь этого не допускать, то всегда улыбаюсь. Конечно, жаль, что меня сцапали, я наделал глупых ошибок, но я ужасно радуюсь при мысли, что она сейчас глубоко под землей.

– Трудно с этим спорить. Ее никто не оплакивает, даже оба ее сына.

– Она была ужасной стервой. Давай закончим про нее.

– Кажется, мы с тобой никогда не обсуждали ее смерть.

Он, улыбнувшись, покачал головой.

– Нет, и сейчас не станем. Я не доверяю этим клетушкам, отсюда могут быть утечки.

Она огляделась и сказала:

– Пожалуй. Лучше дождемся твоего освобождения.

– Когда я освобожусь, мы с тобой будем друзьями, Дианта?

– Почему нет, Болтон? Ты, главное, не распускай руки. С этим у тебя всегда были проблемы.

Он ухмыльнулся:

– Были, но теперь я староват, чтобы домогаться женщин, ведь правда?

– Нет, по-моему, ты неисправим.

– Это точно. Я уже распланировал свой первый вояж. Отправлюсь в Вегас, сниму пентхаус в высоком сияющем отеле, буду дни напролет резаться в карты, делать ставки, есть стейки, пить хорошие вина и наслаждаться обществом юных дам. Плевать, сколько они запросят.

– Прощай, перевоспитание!

21

О смерти Тильды Маллой мечтали многие, а не только ее муж, но именно он дольше всех, годами, воображал свою жизнь без нее. После десятилетия бурного супружества он, утратив надежду на мирный исход, принялся планировать ее устранение.

Сначала у Болтона проклюнулся внезапный интерес к ужению форели в горных речках на плато Озарк; его и вправду увлекло это занятие, но далеко не так сильно, как он изображал. По несколько раз в год сначала в компании друзей, а потом вместе с Расти и Кирком он проделывал трехчасовой путь на юг от Сент-Луиса, чтобы арендовать в горах домик, ловить рыбу и пьянствовать.

Это логически привело к приобретению бревенчатой хижины на реке Джекс-Форк на юге Миссури. Болтон не погнушался разыграть комедию, изображая вспышку любви к природе, и со временем искренне полюбил тихие выходные, особенно когда Тильда отказывалась его сопровождать. Жену не прельщала никакая деятельность дальше чем в десяти милях от ее ненаглядного загородного клуба. По ее убеждению, горы кишели сельскими жлобами, рыбная ловля была сугубо мужским дурацким занятием, ее отпугивали жуки и кузнечики, а также отсутствие в пределах разумного расстояния приличного ресторана.

Когда в возрасте пятидесяти семи лет у нее диагностировали ишемическую болезнь сердца, Болтон внутренне возликовал, но сохранил личину заботливого мужа. К его неудовольствию, Тильда стала поправляться: села на растительную диету, два часа в день занималась лечебной гимнастикой и утверждала, что никогда не чувствовала себя так хорошо. Один анализ за другим показывали улучшение состояния и лишали надежды на ее скорую кончину. Болтон сначала впал в уныние, а потом вернулся к прежним своим мечтам о безвременном уходе жены.

Первый ее инфаркт в шестьдесят два года вернул семье надежду на лучшее. Возможность жизни без Тильды, никогда не обсуждалась вслух, но о ней размышлял как сам Болтон, так и оба его сына, не говоря уж об их женах. Тилли-свекровь была навязчивой и вероломной скандалисткой.

Шли месяцы и годы, а вредная бабка все цеплялась за жизнь и даже продолжала с удовольствием злодействовать. Второй по счету инфаркт тоже не смог ее сокрушить, зато все семейство погрузилось в глубокую депрессию.

Уступив давлению, Болтон отправил Тильду из города подальше, в горы, где не было бы ни Интернета, ни телефона, ни даже телевизора – ничего, кроме безделья, невкусной еды и сна. Ей хотелось в роскошный санаторий в Скалистых горах, где лечились от алкоголизма ее подруги, но Болтон настоял на своей рыбацкой хижине. Она терпеть не могла эту дыру и бранилась все три часа, пока муж, сидя за баранкой, молча негодовал и боролся с желанием свернуть с шоссе на проселок и задушить ее в канаве.

Ужин прошел мирно, за грубо отесанным столиком; лакомились рыбными закусками из морозильника, Болтон позволил себе бокал вина. Она пожаловалась на недомогание после долгого переезда и пожелала лечь. Пока Тильда готовилась ко сну, Болтон надел толстые рукавицы и, мокрый от пота и полубезумный от страха, достал из привезенного в багажнике ящика американского домового ужа длиной восемь футов и запустил его под одеяло со стороны Тильды. Мысленно он тысячу раз репетировал эту операцию, но кто угадает, что будет, когда накормленная и смирная вроде бы рептилия очутится на хлопковой простыне, да еще под одеялом? Вдруг испугается, выползет на свет, окажется на полу и заставит Болтона выковыривать ее из-под кровати? А вдруг он сам застынет от страха разоблачения и последующих за всем этим драматических событий?

Змея оказалась сговорчивой и осталась под одеялом. Болтон успел стянуть рукавицы, прежде чем жена вышла из ванны и заныла, что у нее поднялась температура. Когда она взялась за край одеяла, чтобы его отогнуть, Болтон сам откинул одеяло и завопил, что на их прекрасном белье возлежит чудище, черная пятнистая змея! Тилли так перепугалась, что у нее отказали голосовые связки и она не смогла издать ни звука. Лишившись чувств, она упала и в падении ударилась головой о стену.

Всякое движение в домике прекратилось. Какое-то время Болтон держал в поле зрения и змею, и жену, похоже, потерявшую сознание. Затем змея приподняла голову и посмотрела сначала на Тилли, потом на Болтона. Видимо, вся эта картина вселила в нее отвращение, поскольку в следующий миг она стремительно сползла с кровати на пол. Болтон стал ее ловить, но она набрала скорость, скользя по сосновым доскам пола. Необходимо было срочно отловить мерзкую тварь и водворить в ящик. От отчаяния Болтон допустил оплошность – схватил змею за хвост. Тварь мигом свернулась в кольцо и атаковала обидчика: мелкие, острые как бритва зубы впились в левую руку, заставив его истошно заорать от боли. Змея была, ясное дело, неядовитая – Болтон не был глупцом, – но кусаться могла, и пребольно. Болтон попятился, из ранки потекла кровь. Он поспешил в кухню, шагая крайне аккуратно, чтобы не наступить на змею, насыпал в пакет льда и приложил к руке. Потом, сев за стол, попытался собраться с мыслями. Он тяжело дышал и обильно потел. Соображать необходимо было быстро, он ведь находился на месте преступ– ления.

Кровотечение прекратилось, потоотделение – нет. Болтон плотно забинтовал руку кухонным полотенцем и пошел проведать свою ненаглядную жену. Та лежала не шевелясь, но пульс, к его немалому разочарованию, еще прощупывался. Это состояние между жизнью и смертью позволяло осуществить множество сценариев, которые он как юрист не раз изучал. Но ни один не допускал наличия у него змеиного укуса, скрыть который было невозможно. Болтон побрызгал Тильде в лицо холодной водой, она не прореагировала. Пульс ослабевал, но сердце еще работало. Болтон кружил по дому, стараясь избежать новой встречи со змеей; последний раз ее хвост мелькнул под диваном.

Будущее Болтона зависело от нескольких важных решений. У него оставался лишь один шанс на то, что все еще обойдется. Его наручные часы показывали 9.44 вечера, Тильда лежала без сознания уже минут десять. Где змея? По-прежнему прячется под диваном или уползла в другое укромное место?

Болтон отлично знал, что ближайший фельдшерский пункт, укомплектованный волонтерами, находится в окружном центре, городке Эминенс с населением 600 человек. Быстрого появления опытных медиков можно было не опасаться. Тем не менее необходимо было позвонить по номеру 911, чтобы потом не возникло подозрений.

Ему помог бы глоток-другой бурбона, но он превозмог соблазн. Не исключался приезд врачей и медсестер, на которых противопоказано дышать алкоголем.

Тем временем пульс у жены продолжал слабеть.

Он распахнул двери и стал шарить шваброй под диваном. Змея не появлялась, а ее необходимо было найти.

В 11 вечера Болтон набрал, наконец, 911 и сообщил, что его жена задыхается и жалуется на боль в груди. Он якобы подозревает сердечный приступ. Судя по тону диспетчера, она только-только прибежала с улицы и принимала первый за смену вызов. Болтон назвал себя и продиктовал адрес хижины, которую, как многие, подобные ей в тех дремучих местах, трудно было отыскать даже при свете дня. При этом он умышленно умолчал об очень важном левом повороте на лесном перекрестке, чем гарантировал себе длительное ожидание «Скорой помощи».

Он спрятал пустой ящик в багажник машины, чтобы потом его выбросить. Попробовал обратиться к Тилли, сжимая ей руку. Она не спешила на тот свет: в силу приверженности фитнесу она весила всего 110 фунтов, что упрощало его задачу: он взвалил ее на плечо, спустился с крыльца и положил на заднее сиденье. Она не издала ни звука.

До Поплар-Блафф, городка, где имелась больница, был час езды. Он рассчитал, что прибудет туда после полуночи, когда бригада медиков уже выедет по его вызову. Он ехал максимально медленно и несколько раз по пути сворачивал не туда. С заднего сиденья все еще не доносилось ни звука. Въехав в городок, он остановился у круглосуточной заправки, выпить кофе. Убедившись, что его никто не видит – рядом не было ни души, – он залез на заднее сиденье, еще раз пощупал жене пульс и с облегчением выдохнул.

Тильда Маллой, сварливая жена, портившая ему жизнь все бесконечные сорок семь лет несчастливого брака, наконец-то умерла.

Болтон примчался в больницу и вкатил носилки с телом в приемное отделение.

22

Змея, однако, из дома не уползла. Она свернулась на полу в кухне и дремала, когда ее обнаружила приехавшая бригада. Стараясь не тревожить рептилию, спасатели обыскали дом и никого там не нашли. Странное дело: все двери были нараспашку, повсюду горел свет.

Согласно журналу вызовов звонок мистера Маллоя поступил в 11.02 вечера. «Скорая» доложила о своем прибытии в 11.55 – задержалась, так как несколько раз делала неверный поворот. Закрыв двери дома, бригада уехала в 12.20.

Змею они забрали с собой. Старший бригады был неравнодушен к пресмыкающимся, коллекционировал их и часто проводил в местных школах занятия по осторожному обращению с рептилиями. Ему впервые попался такой красивый пятнистый экземпляр, и он ловко его поймал. Предположительно, змея не была ручной, тем не менее он был готов ее вернуть, если объявятся хозяева. Но никто не объявился.

В приемном отделении больницы осталась запись о приезде Маллоя в 1.18 ночи с бесчувственной женой на заднем сиденье. Ее поспешно обследовали в смотровой палате и зафиксировали смерть.

Медсестра записала ответы Маллоя на необходимые в таких случаях вопросы. Она обратила внимание на его распухшую завязанную руку, но он лишь отмахнулся, сказав, что поранился накануне, когда возился на мостках. Врач настоял, чтобы он показал ему рану, и был удивлен: полукруглый укус показался ему странным. Маллой сердито твердил, что его никто не кусал, и отказывался отвечать на новые вопросы. Заметив на ночной рубашке покойницы кровь, медсестра спросила, откуда она взялась. Кровь была, конечно, его, ведь ему пришлось тащить жену из спальни в машину. Врач попросил разрешения сфотографировать ранку, Маллой отказал.

Два помощника шерифа привезли пьяного водителя, раненного в аварии, и в их присутствии врач осмелел. Он еще раз попросил у Болтона разрешения сфотографировать его ранку, и когда тот опять сердито отказался, кивнул полицейскому. Теперь левую руку Болтона разглядывали сразу двое мужчин.

– Похоже на укус змеи, – сказал один. – Неядовитой. Укусила бы гремучая, остались бы глубокие дырки от двух клыков – и пожалуйста, отвал задницы.

Второй помощник добавил:

– Два ряда зубок. Можно подумать, тут целый удав поработал. То ли это маисовый полоз, то ли домовой уж.

Болтон поморщился.

– Уймитесь, парни, я только что потерял жену. Можно мне побыть одному? Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Конечно, извините.

– Мы сожалеем, сэр.

После их отъезда Болтон стал слоняться по больничному холлу, ожидая, что ему скажут, как быть дальше. В больнице было пусто, и он злился, что зря теряет время. Примерно через час после поступления покойной тот же врач предложил ему сесть и выпить кофе. Дело было в 2.30 ночи, не вполне привычное для Болтона время пить кофе. Врач объяснил, как все устроено: примерно в 8 утра в больницу приедет директор похоронного бюро для обсуждения деталей подготовки к погребению. Понадобится присутствие Болтона для опознания покойной и составления анамнеза. После этого директор похоронного бюро приступит к подготовке свидетельства о смерти.

– Она хотела, чтобы ее кремировали, – мрачно заявил Болтон – и соврал. Тилли хотела полноценного католического отпевания с причащением. Болтон был втайне против, поскольку боялся толпы.

– Закон Миссури гласит, что до кремации вашего любимого человека должно пройти не менее двадцати четырех часов, – предупредил врач.

– Я знаком с законами Миссури, – грубо ответил Болтон. – Как-никак уже сорок лет с ними работаю. – Здесь он не соврал, хотя никогда не специализировался в области кремации. Сейчас для него данное скромное положение закона имело особое значение, потому что он раз сто мысленно репетировал этот сценарий.

Врачу было не занимать терпения.

– Давайте так: немного поспите, а в восемь утра я побеседую здесь с вами и с директором похоронного бюро.

– Идет.

Он уехал из Поплар-Блафф и вернулся к себе в хижину. На дорогу в ночное время ушла пятьдесят одна минута. Болтон раздумывал, какие неприятности могут ему грозить. Медики прилепили к двери хижины бумажку с временем своего приезда и отъезда. Он на мысочках прошелся по дому, сжимая в руках оружие – швабру, и то нагибался, то тянулся к верхним полкам – искал проклятую змею. С нее сталось бы приползти обратно и каким-то образом добраться до чердака, но туда Болтон соваться не собирался. Он запер двери, погасил почти весь свет, запихнул в чемодан Тилли всю ее обувь и одежду. Остальные пожитки жены – старые пижамы, халат, нижнее белье, туалетные принадлежности, совершенно новые туристические ботинки – он сложил в картонную коробку и убрал в багажник машины вместе с чемоданом. Ничто в хижине не должно было напоминать об ее присутствии.

Он был спокоен, не спешил, но, ощущая нарастающее напряжение, не сдержался и выпил бурбона. Растянувшись со стаканом на диване в большой комнате, он уже почти задремал, как вдруг вспомнил, что именно под диван рептилия заползла, когда замыслила побег. Быстро вскочив, Болтон немного побродил по дому, снова улегся в постель и тут уловил странный запах. Не иначе, воняло выделениями пресмыкающегося! Убедившись, что в хижине невозможно находиться, он устроился на веранде в кресле-качалке, выпил еще бурбона и, укрывшись пледом, уснул, несмотря на ночную прохладу.

Ровно в шесть где-то поблизости завыл койот, и Болтон вскочил, как ужаленный. Он принял душ, переоделся во все свежее, загрузил машину и в семь часов выехал. Дело было воскресным утром, никто еще не просыпался. Неподалеку от сельской лавки Болтон выбросил в мусорный контейнер все, что осталось от Тилли, а также ящик, в котором четыре месяца жила змея. Теперь, с легким сердцем, он домчался до Поплар-Блафф за пятьдесят минут.

В больнице он встретился с тем же врачом и его медсестрой, а также с директором похоронного бюро. Показав им свои водительские права, поклялся, что он – муж покойной, даже предъявил свой и ее действующие паспорта, предусмотрительно прихваченные именно на случай, если дойдет до такого. Убедившись, что он – муж, они стали спрашивать его об ее болезнях. По его убеждению, причиной смерти послужила остановка сердца. Он подробнейшим образом описал проблемы Тилли с сердцем: ишемическая болезнь, два инфаркта, длинный список лечащих врачей, госпитализации, бесконечные лекарства. Все это прозвучало убедительно, его рассказ произвел должное впечатление, и только об ее последних часах он солгал: она якобы жаловалась на боли в груди, он настаивал на поездке к врачу, она отказывалась и в конце концов, в самый критический момент, прижала обе ладони и груди и упала. Его попытки делать ей искусственное дыхание не дали результата.

И, конечно, ни слова о змее.

Врач, медсестра и директор похоронного бюро не выразили никаких сомнений по поводу деталей его описания и указали в свидетельстве о смерти ее причину – остановку сердца.

Тело положили в предназначенный как раз для таких случаев простой металлический гроб, который закатили в фургон-катафалк. Болтон проследовал за ним через город в похоронное бюро, где тело его жены временно положили на лед. Зря тратить время в похоронном бюро Болтон не собирался.

Директору предстоял полный трудов день – работа с еще тремя «клиентами», которых он ждал после отпевания. Все три были забальзамированы, прощание с двумя намечалось в открытых гробах. Болтон сумел протиснуться в залы для прощания и взглянуть на трупы. Талант мастера похоронных дел не произвел на него сильного впечатления. Убив час, он застал директора у него в кабинете и сказал:

– Знаю, по закону положено ждать кремации минимум сутки, но я спешу. Мне срочно надо вернуться в Сент-Луис и приступить к организации похорон. Меня ждут родственники, все они в трауре. Жестоко заставлять нас ждать так долго. Почему не кремировать тело и не отпустить меня?

– В законе прописаны сутки, мистер Маллой.

– Уверен, существует лазейка, позволяющая прибегнуть к ускоренной процедуре ради здоровья и безопасности заинтересованных лиц. Как без этого!

– Мне о такой лазейке неизвестно.

– Послушайте, кому какая разница? Спокойно делайте свое дело, а я поеду. Никто во всем штате Миссури не вздумает проверять вашу документацию. Я в безвыходном положении, мне надо домой, к семье. Там места себе не находят.

– Я так не думаю, мистер Маллой.

Болтон достал и медленно открыл бумажник.

– Сколько стоит кремация?

Такое невежество вызвало у директора улыбку.

– Это зависит от многих факторов. Какой тип кремации вы предполагаете заказать?

Болтон фыркнул и закатил глаза.

– Ничего я не предполагаю, просто отправьте ее в печь, а потом выдайте мне коробку с прахом.

– То есть прямая кремация?

– Вам виднее, как это называется.

– У вас есть урна?

– Ну и болван я: забыл захватить с собой урну! Нет, конечно. Держу пари, что они имеются у вас в продаже.

– Да, у нас богатый выбор.

– Вернемся к главному вопросу: так сколько стоит кремация?

– Прямая – тысячу долларов.

– А непрямая?

– Прошу прощения?

– Забудьте. – Болтон протянул директору серебряную карту «Американ экспресс». – Позвоните мне. Пусть будет самая дешевая урна.

Директор взял карту. Болтон достал деньги, отсчитал десять стодолларовых купюр и положил на стол.

– Еще тысяча, если управитесь сегодня к полудню. Договорились?

Директор оглянулся на закрытую дверь, глаза у него бегали, он не мог смотреть в одну точку. Забрав деньги, он спрятал их со скоростью, которой позавидовал бы профессиональный игрок в «очко».

– Возвращайтесь через два часа, – сказал он.

– Так это другое дело!

Немного поколесив по городку, Болтон вспомнил, что надо позвонить сыновьям и сообщить им о смерти матери. Оба сына приняли известие мужественно, без рыданий. Болтон поел в придорожном кафе сосисок и блинов, ознакомился с воскресным номером «Пост диспатч». Он ел максимально медленно, выпил четыре чашки кофе. Изучая некрологи, он гадал, не появится ли вскоре на этой странице имя его покойной жены.

В 12.30 он уже мчался назад в Сент-Луис с ее останками в дешевой пластмассовой урне, перекатывавшейся в багажнике. Он не помнил, когда раньше так ликовал, испытывал такое же чувство безграничной свободы. Он совершил идеальное преступление – избавился от женщины, о встрече с которой тысячу раз горевал, и теперь его ждало прекрасное, ничем не омрачаемое будущее. В свои шестьдесят пять лет он не жаловался на здоровье и готовился выждать год – а потом на него прольется золотой дождь «табачных денег». Сорокалетняя карьера непреклонного адвоката подошла к концу, ему уже не терпелось начать путешествовать по миру, желательно в обществе молоденькой женщины. У него были на примете целых две кандидатки в попутчицы, очаровательные разведенные особы, которых он давно мечтал пригласить с ним поужинать.

23

Через неделю после похорон Тильды, прошедших в узком кругу и почти не вызвавших в городе интереса, Болтон активно занялся получением пятимиллионной страховки. Несколько лет назад они с женой застраховали свои жизни на одинаковых условиях – в основном, по причине его убежденности, что она уйдет из жизни раньше его, хотя он и объяснял ей тогда, что это в ее интересах, ведь статистика сулит более короткую жизнь мужчинам. Страховая компания действовала с ленцой, и Болтон с типичной для судебного адвоката самоуверенностью пригрозил засудить ее за недобросовестность и за кучу прочих огрехов. Это стало его роковым стратегическим просчетом.

Страховщик прежде всего решил расследовать обстоятельства смерти клиентки и обратился с этой целью к детективному агентству, прославившемуся цепкостью и жесткостью. Детективы, по большей части с опытом службы в армии и в ЦРУ, тут же что-то заподозрили из-за странных перемещений Болтона в ночь кончины жены. Между его звонком по номеру 911 и приездом в реанимацию в Поплар-Блафф прошло 2 часа 16 минут. Несколько проверочных ездок доказали, что расстояние между двумя пунктами преодолевается в среднем за 52 минуты, и это при строгом соблюдении всех правил. Нетрудно было предположить, что всякий разумный человек превысил бы разрешенную скорость, перевозя человека с сердечным приступом. Закономерно возникло подозрение, что Болтон намеренно не спешил.

Ему зададут соответствующие вопросы, но это будет гораздо позже.

Еще двумя существенными факторами были день недели и время суток. Поздним вечером в субботу в сельской местности штата Миссури никогда не наблюдается напряженного дорожного движения.

Врач и медсестра поделились с детективами своим мнением, что миссис Маллой поступила к ним минимум через час после кончины. Они констатировали начальный этап трупного окоченения – затвердение мышц. Медсестра записала в своем рабочем журнале, что мистер Маллой «малоконтактен», а врач обратил внимание на странное равнодушие мужа к смерти жены. Оба описывали необычный след от укуса на его левой руке. Он отказался от обработки раны и не позволил помощникам шерифа ее сфотографировать. Один из слуг закона уверял, что это был укус крупного полоза.

Решающее событие произошло на ежегодной выставке змей Озаркских гор в Джоплине, где собрались любители, укротители, коллекционеры, заклинатели змей и прочие фанаты рептилий с гор и из долин. Бригадир добровольной пожарной команды из Эминенса никогда не пропускал это славное мероприятие; на этот раз он гордо демонстрировал своих пресмыкающихся, среди которых было два новых приобретения: пятифутовый полосатый гремучник, пойманный в овраге, и восьмифутовый американский домовой уж, найденный месяцем раньше в хижине Маллоя.

Укротитель из Канзас-Сити, завороженный пятнистым ужом, сказал бригадиру:

– Где-то я его уже видел! Можно спросить, откуда он у вас?

– Нашел в лесной хижине, куда вызвали бригаду «Скорой».

– Вылитый Турман!

– Кто такой Турман?

– Уж, которого я купил в Ноксвилле. Тогда в нем был всего один фут. С тех пор он рос и рос… Никогда раньше не видел американского домового ужа длиной восемь футов! А вы?

– Я – тем более. Максимум пять футов. Долго он у вас жил?

– Три года. Я здорово к нему привязался. Но в прошлом году ко мне в магазин заглянул один тип и давай канючить: продай, мол, Турмана, и все тут! Я сначала отказывался, потом выкатил неподъемную цену, а он взял и отмусолил за ужа шестьсот долларов.

– Шестьсот? Неслыханно!

– Денег у него было куры не клюют. Приехал на здоровенной немецкой машине Кажется, он был из Сент-Луиса.

– Не помните, как его звали?

– Нет. Говорите, змея заползла в хижину?

– Да. Все двери настежь, в доме ни души. Нас вызвали по номеру девять-один-один, мы приехали и никого там не застали. Турман свернулся на полу в кухне и чувствовал себя как дома. Я решил за ним присмотреть.

– Продать не хотите?

– Не сейчас, может, через годик, если хозяин не объявится.

– И кому только пришло в голову бросить милашку Турмана?

– Чтоб я знал!

Укротитель змей отошел, и бригадир пожарной команды сразу о нем забыл. Но через полчаса тот вернулся.

– Вы спросили, как звали покупателя Турмана. Я позвонил в магазин, мой сын заглянул в книгу. Его фамилия Маллой, говорит она вам что-нибудь?

– Это он, хозяин хижины на реке Джекс-Форк!

В конце концов детективы страховой компании добрались до Эминенса и проверили журнал звонков в службу спасения и все записи. Бригадир пожарной команды все им выложил про Турмана, пригласил их на свою ферму, где держал змей, но услышал вежливый отказ. «Просто пришлите фотографии, если можно», – попросили они.

Спешно вернувшись в Канзас-Сити, они нашли дрессировщика змей, тот опознал по фотографии Болтона Маллоя как покупателя змеи и предоставил копии чеков.

Страховая компания отрядила своих юристов к главному прокурору Миссури, прожженному политику, не жаловавшему Маллоя, и его ознакомили с основанной на косвенных доказательствах версией: возможно, Болтон и не был убийцей своей жены, но все же поспособствовал ее смерти. Доказать умышленное убийство не удалось бы, другое дело – неумышленное. К тому же Болтон, вероятно, пошел на подлог, выставив после смерти жены требование о выплате страховки.