Лишь однажды бабушка была ласковой со мной, и потому я хорошо запомнила этот эпизод. В тот день, не помню, по какой причине, я раскапризничалась, заплакала и стала звать маму. Бабушка посадила меня на колени, погладила по голове и начала рассказывать сказку о фее Моргане, которая жила в замке у моря. Она пояснила, что эту сказку рассказывала ей мама. Насколько я помню, это был первый и последний раз, когда она упомянула при мне о своей матери. Я успокоилась и попросила рассказать еще одну сказку, но она поспешно поставила меня на пол и заявила, что других сказок не знает.

Бабушка была довольно резкой со всеми, в том числе и с отцом, и никто никогда не разубедит меня в том, что именно из-за нее он не поступил в консерваторию. Папа очень любил музыку, постоянно слушал разные пластинки и прекрасно играл на фортепиано на слух. Когда я спрашивала, почему он не учился музыке, он всегда уклонялся от ответа. Точно так же он избегал разговоров о своих бабушке и деде, утверждая, что никогда их не видел и, насколько ему известно со слов матери, они умерли в Америке.



На кухне я обнаружила Зину, которая в фартуке возилась у плиты. Мы обменялись поцелуями в знак приветствия, как уже привыкли за это время, и она слегка потрепала меня по щеке.

– Сегодня я готовлю сама. У Антоньетты выходной. Раз в месяц она навещает родственников в деревне. Если у тебя нет срочных дел и ты останешься на обед, я угощу тебя изысканными блюдами, – с заговорщическим видом сообщила Зина и одарила меня лучезарной улыбкой.

Все еще сонная, я ничего не ответила.

– Но если у тебя какие-то дела, ничего страшного!

– Прости. Конечно, я с удовольствием останусь на обед, спасибо!

– Завтракай спокойно, не спеши. А я посижу рядышком.

Зине нравилось заботиться обо мне. И это трогало меня до глубины души.

– Зина, мне хотелось бы побольше узнать о своей бабушке. Ты встречалась с Розой, вы общались?

Зина помрачнела. Она поджала губы, будто боялась, что слова сорвутся с губ помимо ее воли. Я не торопила ее, К этому времени я уже достаточно знала ее, чтобы понимать: ей нужно собраться с мыслями.

– В каждой семье, моя дорогая, свои секреты. Иногда, если смотреть со стороны, через годы, они кажутся смешными и нелепыми, особенно вам, молодым. Но тогда мне было очень больно…

Зина снова погрузилась в молчание.

– Я видела Розу лишь однажды. Но мне этого хватило. Это ужасно – быть свидетелем ссоры между матерью и дочерью.

Я представила, как Роза и Костанца стоят друг напротив друга. Обе упрямые и решительные. И обе – сильные духом.

– Это было в Вербное воскресенье, накануне войны, – продолжала Зина. – Я пришла к Костанце с пальмовыми ветвями, чтобы пригласить ее к нам на Пасху. Мы познакомились всего несколько месяцев назад, и меня так тянуло к ней, что я всегда находила какой-нибудь повод повидаться с ней. В тот день, едва переступив порог, я сразу поняла: что-то не так. Костанца выглядела растерянной, нервной, даже голос звучал как-то по-другому. «Там моя дочь. Она пришла, чтобы забрать вещи, – сказала Костанца. – Подожди в гостиной. Мы сейчас придем». Мне показалось странным, что она не пригласила меня в комнаты, ведь она всегда принимала меня без всяких церемоний. В какой-то момент до меня донеслись голоса, которые становились все громче и громче. Роза кричала, что Костанца эгоистичная и бессердечная, что она не способна любить и никогда не любила ни отца, ни ее, собственную дочь. Костанца, мол, думает только о работе, о своих тряпках да о собственной внешности. И она, Роза, никогда больше не вернется в Неаполь, и ей нет никакого дела до проклятого ателье и этих жалких лоскутков. Костанца закричала еще громче, чем дочь: «Как ты смеешь презирать мою работу?! Да благодаря этим \"жалким лоскуткам\" у тебя есть еда и крыша над головой!» На это дочь заносчиво заявила, что все решения матери были ошибочными и принесли Розе одни страдания. И для нее единственный способ справиться с этим – жить так, словно мать умерла.

– О Боже! – воскликнула я. – Так и сказала?

– И не только сказала, но и сделала. Еще она сказала, что собирается заниматься тем, за что ее ценят, вместе с людьми, которые ее уважают. И что она, по крайней мере, будет хоть чем-то полезна своей стране…

– И чем же она занималась?

– В те годы Роза организовывала спортивные мероприятия для молодежи. Она стала важным человеком и разъезжала по всей стране. Так вот, Костанца что-то ей ответила, но я не расслышала. Вдруг Роза захныкала, будто обиженный ребенок. Она бормотала сквозь слезы, что Костанца самый ужасный человек на свете, что она сделала все нарочно, из зависти, – хотела заставить дочь страдать, как страдала в свое время сама! И отец поступил правильно, бросив ее в Италии. А Роза ее ненавидит и знать не желает! После этих слов наступило долгое молчание. Наверное, Костанца влепила дочери пощечину. Я очень испугалась. Мне ведь было всего 15 лет.

Зина умолкла и с сомнением посмотрела на меня.

– Даже не знаю, стоит ли тебе такое рассказывать…

Я ласково погладила ее по руке и улыбнулась.

– Конечно, стоит, ведь это моя семья.

– Потом хлопнула дверь, и в гостиную влетела Роза. Она показалась мне моложе своих 28 лет. Ее смуглое лицо обрамляли густые темные волосы, она была ниже матери и не такая худая. Роза остановилась и уставилась на меня, явно не ожидая кого-то увидеть. Следом вошла Костанца. Она старалась держать себя в руках, но голос ее дрожал. «Отлично, – сказала Роза, бросив на меня косой взгляд, – вижу, ты уже нашла мне замену». Я вдруг поняла, что Роза сильно ревновала мать. Видимо, из-за того, что не чувствовала себя принятой. Она добавила, обращаясь ко мне: «Берегись, сестренка, моя мать очень злая женщина». Потом взяла чемодан и ушла. Костанца опустилась в кресло, не проронив ни слова. Я замерла, не зная, что делать и что говорить. В конце концов я решила пойти домой и стала надевать пальто. Тогда Костанца повернулась ко мне и сказала: «Я тебя провожу». Ей нужно было пройтись. И вот тогда, пока мы шли, она впервые рассказала мне кое-что о Розе.

Зина сделала паузу, чтобы выпить глоток воды. Эмоции переполняли ее.

– Но потом они все же выяснили отношения?

– Нет. Роза была верна данному слову: она вычеркнула мать из своей жизни, как будто она умерла. Костанца тоже не пыталась ее разыскать. Постепенно мне открывались все новые подробности их отношений. Костанца время от времени рассказывала мне о дочери, всегда как-то сбивчиво, больше обращаясь к себе, а не ко мне. По ее словам, в детстве Роза была очень мила и сильно привязана к матери. Она хотела всегда быть рядом с ней, наверное, потому, что росла без отца. Сразу после уроков бежала в Сан-Карло или в магазин Меле, сидела там в закутке и терпеливо ждала, пока мать закончит работу. Но дело в том, что Костанца никогда ее не заканчивала.

Зина покачала головой, словно и годы спустя все еще жалела и мать, и дочь.

– И вот, в непростой для девочки период перехода от детства к юности, Костанца вынуждена была отдать дочь в пансион. В то время она была совершенно поглощена работой и металась между театром и клиентами Меле. И тогда же начала потихоньку осуществлять свою давнюю мечту о собственном ателье. Костанца ночи напролет сидела над расчетами, желая убедиться, что денег, которые она откладывала и занимала, будет достаточно для открытия. В конце концов она поняла, что больше не справляется с дочерью, – продолжала Зина, как бы оправдывая Костанцу, – и решила, для ее же блага, отдать Розу в гимназию для девочек. Это школа-пансион, в которой учатся девочки из лучших семей города, кроме того, она находилась совсем недалеко отсюда, в квартале Верджини. Костанца надеялась, что это сделает Розу более самостоятельной и избавит ее от болезненной привязанности к матери. Родители многое делают из лучших побуждений, не так ли? И лишь потом понимают, что ошиблись.

Я кивнула.

– Но все пошло совсем не так, как надеялась Костанца. Когда Роза поняла, что ее хотят запереть в пансионе, она встала на дыбы. Обвиняла мать в том, что она ее не любит и хочет избавиться от нее. Однажды Роза случайно нашла письмо Пьетро, в котором он просил жену приехать к нему, как только девочка достаточно подрастет, чтобы выдержать путешествие. Святые небеса! Что тут началось! Роза обрушилась на мать с упреками, кричала, что осталась без отца по ее вине, требовала немедленно отправиться в Америку и разыскать его. В конце концов Розе пришлось смириться, и ее зачислили в пансион. Но училась она плохо и даже оставалась на второй год. Единственное, что она делала с удовольствием, – маршировала в форме на физкультурных парадах. Костанца не возражала, она была рада, что дочь заинтересовалась хоть чем-то.

– И что потом?

– Со временем все изменилось. Если в детстве Роза тенью следовала за матерью, то теперь старалась держаться от нее подальше под любым предлогом. Впрочем, насколько я поняла, Костанцу это не беспокоило. Она была уверена, что все наладится, когда девочка окончит учебу и начнет работать вместе с матерью. Через пять лет предприятие Костанцы стало приносить доход и зарекомендовало себя как ателье высочайшего класса. Костанца изо всех сил старалась утвердиться в мире моды и строила планы по расширению дела, посвящая в них дочь. Извини, я отвлекусь на секундочку.

Зина достала из коробочки маленькую таблетку и положила в рот.

– Роза молча слушала мать, но как только окончила школу, твердо заявила, что никогда не собиралась работать в ателье. Она сказала, что хочет уехать из Неаполя и поступить в Женскую академию физической культуры. Они сильно поссорились, и Костанца снова сделала ошибку, заставив дочь подчиниться. Она начала обучать работниц и потребовала, чтобы Роза ходила на эти занятия. Роза делала вид, будто смирилась, но сама, втайне от матери, поклялась, что поступит в академию даже без материнского согласия. Когда ей это удалось, она сообщила матери, что уезжает учиться в Орвието и не изменит своего решения. Понятия не имею, как она это провернула. Костанца и сама не знала, да и не спрашивала. Конечно, Костанца наделала много ошибок в отношениях с дочерью, я этого не отрицаю, но она была очень одинока, не могла ни с кем посоветоваться. Она часто говорила мне, как трудно одной растить дочь, особенно в этом районе, где все знают друг о друге всё, а в те времена на женщину без мужа смотрели с подозрением.

– Так Роза больше не вернулась в Неаполь?

– Нет. Они окончательно порвали отношения, и ни та, ни другая не пыталась их наладить. Вдруг, сразу после войны, мы получили из Генуи сообщение о свадьбе Розы, но без каких-либо подробностей. Она вышла замуж. Может быть, так она хотела сообщить матери, что жива и здорова. Но и это она сделала в своей манере, отправив матери лишь скупое сообщение о свадьбе, причем уже после того, как она состоялась. Костанца даже не знала, кто ее муж и чем он занимается. Альберто Фазани – вот как его звали, я вспомнила.

– Да, это мой дедушка. Но я никогда его не видела. Он был на 20 лет старше бабушки и очень богат. Я всегда удивлялась тому, что она вышла замуж за такого старика. И как это восприняла Костанца?

– А как ты думаешь? Естественно, плохо. Она несколько раз писала дочери, ведь теперь у нее был адрес, но та ни разу не ответила.

Я молча смотрела на Зину.

– Я понимаю, о чем ты хочешь спросить: почему она не села на поезд и не поехала к дочери? Я и сама часто задавалась этим вопросом. Когда я была моложе, я этого не понимала. Костанца говорила, что не может путешествовать, ей будто мешает невидимое препятствие. У нее был какой-то страх, наверняка психологи уже придумали этому название. Конечно, так оно и было. Со временем я стала замечать множество признаков, которые подтверждали это. Трудно объяснить все тому, кто не знал Костанцу: она считала, что заслуживает наказания и это якобы справедливо. Страдание казалось ей естественным.

– Но как такое возможно?

– Девочка моя, Костанца потеряла всю семью, это огромная трагедия. Она не смогла простить себя за то, что выжила, чувствовала вину. Это может показаться невероятным, но так и есть. Именно ее поведение с дочерью навело меня на такую мысль. Очень странная пассивность для женщины, которая в остальном была сильной, энергичной и предприимчивой.

Я пыталась осмыслить эту печальную историю, полную тайн и недомолвок, в которой многое остается неясным. Бедная бабушка Роза, если бы я могла поговорить с ней сейчас, я была бы к ней более снисходительна. А мой отец? Как мало я разговаривала с ним на эту тему.

Люси Фицджеймс

– Вот видишь! Лучше бы я ничего тебе не рассказывала! Ты так расстроилась!

– Нет-нет, не беспокойся! В наши времена они могли бы пойти на семейную терапию или поучаствовать в каком-нибудь слезоточивом телешоу, – шутливо заметила я, стараясь разрядить обстановку. – Расскажи лучше об ателье Костанцы. Где ей удалось найти деньги на его открытие? Каким оно было?

На меньшее — не согласна



– Ателье, ателье… Это была ее гордость. Костанца во всем себе отказывала и даже взяла небольшой кредит, чтобы открыть его. Неаполь в те времена был столицей моды. И женщины, и мужчины хотели хорошо одеваться. Неаполитанские ателье и портные были известны по всей Италии. Ателье Костанцы находилось на последнем этаже старинного особняка на площади Мартири, внутри все было отделано вишневым деревом, в примерочных стояли роскошные кресла, украшенные позолотой. Еще там был зал для показа мод. У Костанцы было много работниц, и она сама всем управляла. Ее клиентами были знатные и богатые неаполитанцы, к ней даже из Рима приезжали. Конечно, все это пришло не сразу. Она начинала с маленького ателье на улице Кьяйя, но очень скоро перебралась на площадь Мартири – самую элегантную в городе. И как только накопила денег, выкупила помещение. После смерти матери я переехала к ней. Костанца убедила меня обучиться ее ремеслу и помогать в ателье. Я не хотела бросать работу в школе, но меня обворожил мир моды, все эти синьоры в роскошных нарядах, которые приходили к Костанце. Она научила меня красиво одеваться, водила к лучшим парикмахерам города. Я не была красавицей, но Костанца говорила, что внешность не так важна, главное – хороший вкус. В основном я занималась приемом заказов и бухгалтерией. В общем, всем понемногу, в зависимости от нужд. А потом началась война, и с ней всему пришел конец. После войны Костанце удалось возобновить работу, и какое-то время дела шли неплохо. Но потом появились магазины готового платья, бутики, и ателье пришлось закрыть. Впрочем, ей уже было за 70. Листая модные журналы, она говорила, что высокая мода умерла, отныне женщины хотят быть похожими друг на друга как две капли воды.

Она точно не помнила, когда ей впервые приснился такой сон. Она знала от родителей, что ее с раннего детства мучили кошмары, она кричала во сне, но мама или папа брали ее на руки и убаюкивали.

– Да, с этим не поспоришь. А у тебя, случайно, нет фотографий ателье?

Когда ей исполнилось восемь, мать поняла, что дочку терзают не просто страшные сны. Несколько ночей подряд девочка просыпалась вся в слезах и все твердила про какую-то старушку, истекающую кровью в заброшенной хижине. Мать старалась ее утешить, а отчим (отца к тому времени уже не было в живых) заявил, что девчонка притворяется, чтобы привлечь к себе внимание.

– Боюсь, что нет, точно не знаю. Открой вон тот ящик позади тебя. Возьми оранжевый альбом.

А через две недели отчим пришел с работы и рассказал, что старик Петерсон напился до чертиков и зарубил топором свою жену. Проспавшись, он оттащил ее в лесную хижину и оставил там, хотя она еще дышала, а сам убежал из дому. Тело нашли только тогда, когда соседи спохватились, что стариков Петерсонов что-то давно не видно.

Я протянула ей альбом.

– Вот, это Костанца. Здесь она уже в годах. Посмотри дату сзади. Я не могу разобрать мелкие буквы.

Вот тогда и начался для нее кошмар наяву. Отчим схватил ее и долго тряс, называл ведьмой и оборотнем. Мать как могла пыталась защитить дочь. Но теперь, просыпаясь по ночам, девочка была одна наедине со своими видениями. Она молча плакала. Утешать ее было некому, никто больше ее не баюкал, прогоняя прочь ночные страхи.

– 3 мая 1953-го.

– А тут мы с ней в саду.

Мать умоляла ее никому не рассказывать про свои сны, и она старалась, но это был непосильный груз для ребенка. Как-то раз дети во дворе решили пойти поиграть в лесу, но она сказала:

Пока я разглядывала фотографии, Зина рассказывала о том, как сильно Костанца любила это место и сад, за которым ухаживала сама, особенно после закрытия ателье.

— А я не пойду. Там кошка Люси, ее убил дикий кабан.

С одной из фотографий на меня смотрела пожилая, но все еще стройная женщина с короткими волосами и худым лицом; она держала под руку молодую, невысокую, смущенно улыбающуюся Зину.

Когда оказалось, что так и есть, дети стали ее сторониться, а потом и взрослые.

Большинство фотографий сделаны в саду, одна – перед каменным фонтаном, другая – у маленькой ниши, где женщины сидят в ивовых креслах среди розовых кустов. На третьей Костанца шутливо обнимает обеими руками ствол дерева.

Вскоре после этого случая отчим привел девочку к пруду. Он смотрел на нее с такой ненавистью, что она страшно испугалась и расплакалась. Он затащил ее в пруд, схватил за голову и, опустив в воду, держал там несколько минут. Потом дал ей глотнуть немного воздуха и начал все сначала. Когда прибежала мама, у девочки саднило горло и, казалось, вот-вот лопнут легкие. Отчим сказал жене, что девчонка ведьма и что именно так и следует поступать с ведьмами.

– Как мило. Что это за дерево? Я видела его в саду.

– Это гинкго билоба. Мы часто в шутку обнимали его, чтобы проверить, насколько оно выросло.

Мать стала бояться за жизнь дочери. Отчим часто избивал ее, чтобы «изгнать бесов». Мать защищала ее, если оказывалась рядом; когда ее не было, малышка спасалась бегством. Но бежать ей было некуда — все ее чуждались… Мама обещала, что скоро они уедут от отчима, нужно только чуть-чуть подождать, пока она накопит деньги на дорогу.

А потом ей приснился Джек Харви, маленький мальчик, пропавший без вести в соседнем городке. Она видела во сне, как мальчик запутался в водорослях и утонул. Ей было всего одиннадцать, но она знала, что ей делать: она пошла к шерифу и обо всем ему рассказала. Сначала он ей не поверил, ведь она даже никогда не видела Джека, но когда она точно описала мальчика и место, где его нашли, шериф обещал ей все проверить, а о ней никому не рассказывать.

13

Девочка спокойно шла домой: ведь шериф дал ей слово. Но он проболтался своему помощнику, а тот всему городу. Отчим просто озверел: он приволок девочку в сарай, запер дверь изнутри, не спеша поднял ремень, о который точил бритву, и размахнулся… Просвистев в воздухе, ремень, обжигая кожу, врезался в тело, потом еще и еще… Ей казалось, что она и сейчас слышит свой крик и чувствует соленый вкус крови на губах…

До моего прослушивания и отъезда оставалось всего несколько дней. Настало время всерьез заняться поисками партитуры. Я была уверена, что она где-то здесь, в этой квартире. Я обвела глазами комнату, будто ища подсказку. Конечно, прошло уже больше 40 лет, и это затрудняло поиски. Наконец я решила не церемониться и посмотреть везде, где только можно, даже если придется перевернуть все вверх дном. Я начала с секретера. Вполне возможно, что партитура лежит где-то там, в куче других бумаг. Чего там только не было – старые квитанции, медицинские выписки, рекламные буклеты и прочее.

Когда мать взломала топором дверь, отчим принялся за нее. Что было потом, дочь помнила смутно, обрывками: ночь, дорога в горах… мать, еле держась на ногах от побоев, несет ее куда-то…

В глубине ящика, за ворохом всякой всячины, я обнаружила потайное отделение с дверцей из матового стекла. Конечно, вряд ли партитура поместится в таком маленьком пространстве, но я все же заглянула внутрь. Там лежала старая чековая книжка, рождественская открытка от Розы, где она, еще маленькая девочка, пишет о своей любви к матери, и вырезка из журнала 1968 года. Заинтригованная, я стала читать:

Их нашел шериф. Ей никогда не забыть его лица, когда он взял ее на руки и она, глядя ему прямо в глаза, шепнула:

Феминистки в трауре: ушла из жизни итальянская активистка Джо Витале, ближайшая соратница Маргарет Сэнгер[91], выступавшая за контрацепцию и контроль рождаемости.
Она скончалась в своей квартире в Бруклине в возрасте 80 лет.
Джо Витале (настоящее имя Джузеппина Витале) родилась в Мессине, Сицилия, и эмигрировала в США с семьей в 1902 г. Медсестра и акушерка, она посвятила свою жизнь борьбе за право женщин самостоятельно решать вопрос о материнстве. Неоднократно подвергалась аресту за «распространение материалов непристойного характера». Работала акушеркой в первой клинике контроля рождаемости, основанной Маргарет Сэнгер в 1916 г. и почти сразу закрытой властями.
Благодаря стойкости и решительности этих и многих других активисток, боровшихся за права женщин, вопрос контроля рождаемости привлек к себе должное внимание общественности. И именно благодаря этим женщинам в 1960 г. в продаже появились первые противозачаточные таблетки.


— Вы меня обманули.

Каждый ящик в этой квартире скрывает целый мир.

Наверное, именно чувство вины заставило его отвезти их в больницу Св. Мартины, связаться с церковью, которая помогла им деньгами на дорогу. Они сели в автобус, который умчал их на север, в Бостон, на свободу.

Я продолжила поиски. Настала очередь прикроватной тумбочки. Сортируя бумаги и разрывая на клочки ненужные, я вдруг вспомнила о фортепиано прадеда. Интересно, что стало с инструментом? Здесь ли он еще? Я резко вскочила, так что разложенные бумаги и счета разлетелись по всей комнате. Но это меня не волновало.

Им повезло: опять помогла церковь, и они выкарабкались. Мать нашла работу, они сняли квартирку, и раны потихоньку стали заживать. Только мама вряд ли простит себе, что не смогла вырваться из этого ада чуть пораньше…

В гостиной, как всегда, царил полумрак, ставни были прикрыты. Я включила свет и принялась стаскивать чехлы с мебели. И вот у стены показалось оно – старое фортепиано Steinway, черное и блестящее. На нем лежат потрепанные и пожелтевшие ноты, оставленные здесь Бог знает сколько лет назад, некоторые с оторванными обложками и перепутанными страницами, – Шопен, Бетховен, Шуберт, несколько страниц из учебника Беньямино Чези «Методика обучения игре на фортепиано» и, наконец, в самом низу, под кипой бумаг, большой белый конверт с почтовыми штемпелями.

Зато девочка той страшной ночью сделала очень важное для себя открытие: она не такая, как все! Мама права: что бы ни случилось, ей нельзя никому говорить про свои сны. И она молчала.

С замирающим сердцем я достаю исписанные страницы и читаю: «Цветущий сад». Надпись сделана красивыми готическими буквами, как было принято в те времена. Я быстро переворачиваю страницу: «Камерная опера в одном действии. Композитор Пьетро Малара, либретто Франческо Пуоти и Пьетро Малары». И ниже посвящение: «Розе».



Я едва сдерживала слезы.

Между страниц лежала также пожелтевшая открытка с надписью: «Моей девочке, которую я еще не имел возможности обнять. Папа».

1

Произведение было небольшое, всего несколько страниц. Я просмотрела вступление, подняла крышку фортепиано и попробовала сыграть несколько нот. Честно говоря, я растерялась и не могла сообразить, что делать дальше. Потом вернулась в комнату за телефоном, позвонила своему бывшему преподавателю по вокалу, и он устроил для меня встречу с профессором Ганджеми из консерватории.

Войдя в главное полицейское управление северо-западного округа Бостона, Бетти Эджерли на мгновение растерялась и остановилась, оглушенная какофонией звуков: трещали телефоны, громко говорили полицейские, какой-то мужчина в наручниках выкрикивал ругательства… Бетти огляделась, собралась с духом и решительным шагом направилась к столу, у которого не было посетителей.



Надеясь, что офицер сам обратит на нее внимание, она молча стояла у стола, но он все не поднимал глаз от бумаг, и Бетти робко спросила:

Когда я передала Ганджеми сочинение прадеда, я почувствовала невероятную легкость и прилив позитивной энергии. Но одного разговора с Марко оказалось достаточно, чтобы вся эйфория мигом улетучилась. Не вникая в суть дела, Марко заметил: «Если бы твой прадед был стоящим композитором, мы бы знали о нем». Я бросила трубку, решив, что не позволю этому человеку испортить такой прекрасный день. Светило солнце, и мне хотелось им насладиться. Я отправилась на улицу Сан-Себастьяно, чтобы пройтись по музыкальным магазинам. Кто знает, были ли они здесь во времена Пьетро Малары. Я была взволнована, и мне не терпелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. Я позвонила Йессике и рассказала, что наконец-то нашла сочинение прадеда.

— Кто ведет дело о пропавших детях?

– Собирайся! Увидимся в отеле Santa Lucia, на побережье. Я угощаю!

Йессика не проявила особого энтузиазма, как я ожидала. Некоторое время она молчала, потом сказала, что скоро будет.

— Вы мать одного из них? — наконец оторвался от бумаг он.

— Нет, но у меня есть информация по существу дела.

Я вошла в холл отеля и стала осматриваться по сторонам. Конечно, со времен Костанцы и Пьетро тут многое изменилось. Я приметила большие красивые зеркала в стиле модерн и спросила у швейцара, сохранились ли здесь еще какие-нибудь старинные вещи. Но он не смог ответить на мой вопрос, сказал только, что одно из помещений когда-то было зимним садом, а еще сохранилась широкая мраморная лестница, ведущая на верхние этажи. Я поблагодарила его, прошла в бар и выбрала место у окна с видом на улицу Партенопе и Кастель-дель-Ово.

— По существу дела? — повторил офицер, оценивая взглядом безупречный вид Бетти: темно-синий костюм, туфли-лодочки, аккуратно причесанные темные волосы. Настоящая деловая женщина, наверное, из отдела социального обеспечения, решил он. — Вон там, второй ряд, третий стол. Поговорите с офицером Фрэнком Лоулором.

В зале было пусто. Лишь в дальнем углу сидели двое японцев за ноутбуком. Вскоре появилась Йессика; она уверенно шагала на высоких каблуках, пряча лицо за огромными очками с темными стеклами.

– Где ты откопала эти чудные винтажные очки?

Бетти поблагодарила и пошла в указанном направлении. Фрэнка Лоулора на месте не было. Она вдруг захотела убежать отсюда, но, поборов страх, села, ведь ей стоило большого труда заставить себя прийти в полицию, и раз уж она тут, то доведет дело до конца. Через пару минут появился молодой полицейский.

– Я берегу их для особых случаев, – ответила Йессика равнодушным тоном. – Ну что, поднимем тост за твою находку? Кстати, почему ты решила встретиться именно здесь? – добавила она, озираясь по сторонам.

— Добрый день, — приветливо улыбаясь, сказал он. — Чем могу служить?

Она была какой-то нервной, и я не могла понять почему.

— Вы занимаетесь делом о пропавших детях? У меня есть информация.

– Не смейся, но мне захотелось пройтись по местам Костанцы и Пьетро.

— Да, занимаюсь, но не один, разумеется, я в полиции недавно, так что в мои обязанности входит брать показания, составлять протоколы, сортировать информацию: ведь к нам приходит столько психов… — Бетти вся сжалась, а Фрэнк Лоулор залился краской и поспешил извиниться: — Надеюсь, вы не подумали, что я имею в виду вас?

– А, так у тебя паломнический тур, – небрежно бросила Йессика и уселась за столик.

– Они жили в этом отеле, когда приехали из Нью-Йорка. Только представь, как здесь было красиво, – гавань, рыбацкая деревушка… Жаль, что зимний сад не сохранился.

— Все в порядке, давайте приступим к делу.

Официант принес напитки и закуски.

– Сегодня я совершила большую прогулку, – продолжала я. – Ну, знаешь, такой день памятников – консерватория, Академия изящных искусств, кафе Gambrinus, Сан-Карло, Палаццо-делла-Боргезиа. Оказывается, магазины Меле находились прямо напротив Сан-Карло. Ты знала об этом?

— Для начала сообщите мне ваше имя, адрес и место работы, — все еще смущаясь, пробормотал он.

Йессика не ответила.

Бетти знала, что ей придется назвать себя, ведь она хотела, чтобы к ее информации отнеслись всерьез. Может, именно поэтому она и не сообщила ее анонимно? Бетти продиктовала свои данные.

– Ты в порядке? Прости, ты не могла бы снять очки?

— Отлично, вот, пожалуй, и все, что мне от вас нужно. Кроме самой информации, конечно.

Ноль реакции. Я протянула руку, сняла с нее очки и ужаснулась: правый глаз распух так, что почти не открывался, а веко было ужасного фиолетового цвета.

Бетти глубоко вздохнула.

– Ну вот, – чуть слышно произнесла Йессика, – теперь ты знаешь, что представляет собой мой мужчина.

— Во-первых, похитили пятерых детей, а не четверых. Трех мальчиков и двух девочек. Их всех держат взаперти в полуразрушенном доме.

И она снова надела очки.

— Вот как? Замечательно! Похоже, это и есть то самое недостающее звено. А вы и адрес знаете?

– Мужчина?! Да разве это мужчина? Ты должна заявить на него в полицию! Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, адреса я не знаю.

Наконец Йессика улыбнулась.

— Ну а показать дорогу сможете? — Бетти покачала головой, и полицейский прервал свои записи. — Но ведь вы знаете, где этот дом?

– Не беспокойся. Все равно я уезжаю. В Берлин. Я получила стипендию. Все уже готово. Я уверена, что поступаю правильно, и уеду без сожалений. И хватит об этом, давай лучше выпьем за твоих предков и насладимся этим великолепным видом. Выпьем за твою прабабушку, за ее мужество и выбор, который она сделала.

— Не совсем. — Бетти в душе кляла себя за то, что пришла сюда, надеясь обрести душевный покой. Она подняла глаза и, тщательно подбирая слова, сказала: — Я никогда не видела этот дом и не бывала там. Я видела все это во сне.



– Да! Libiamo ne\' lieti calici![92]

— Разрешите обратиться, лейтенант. — Лоулор вошел в крошечный кабинет Эдгара Райли и, увидев детектива Дэниела Хадсона, смущенно замолк.

14

— В чем дело, Фрэнк? — спокойно осведомился Эдгар Райли, не обращая внимания на ухмылку Дэниела.

В голове звучат слова и мелодия арии: «Che farò senza Euridice? Dove andrò senza il mio ben?»[93] Я еще не до конца проснулась, но звонок мобильника быстро вернул меня к реальности. Кое-как дотянувшись до тумбочки, я схватила телефон и сонно пробормотала нечто, напоминающее «Алло!».

— Пришла женщина с информацией о пропавших детях. По-моему, вам стоит с ней поговорить.

– Лучилла Фазани? Это профессор Ганджеми. Мы с вами встречались пару дней назад. Извините, кажется, я вас разбудил?

— Ты взял у нее показания? — переглянувшись с другом, спросил Эдгар.

– Нет-нет, профессор, я вас слушаю, – отвечаю я, выскакиваю из кровати и бегу на балкон, где связь лучше всего. На улице хлестал ливень.

— Взял.

– Вы еще не уехали? Если вы в Неаполе, я хотел бы с вами встретиться. Нам лучше поговорить лично.

— Ну и?

– Буду у вас через полчаса.

— Я считаю, вам лучше поговорить с ней самому. Она сообщила массу фактов по делу.

Я быстро натянула первое попавшееся платье – с лоскутной юбкой и отделанное кружевами, хотя оно совершенно не подходило к случаю, обмотала голову шарфом, потому что зонт оставила в Риме, и выбежала под дождь. Добравшись до Сан-Пьетро-а-Майелла, я сбросила насквозь промокший шарф и сообщила консьержу, что у меня назначена встреча с профессором Ганджеми.

Райли взял показания, бегло просмотрел их и спросил у Лоулора:

– Он ожидает вас в аудитории.

— Она экстрасенс? Ты что, хочешь, чтобы я говорил с экстрасенсом?

Лекция только что закончилась, и вокруг профессора толпились студенты, но, увидев меня, он прекратил разговор, быстро собрал бумаги и подошел ко мне.

— Да нет, она не то чтобы экстрасенс… — Лоулор вспыхнул, заметив насмешливую улыбку Хадсона. — И не телепат… Просто она видит особенные сны.

– Идемте! – сказал он, торопливо пожимая мне руку.

Дэниел расхохотался, а Эдгар нахмурился и заметил:

— Фрэнк, я ведь объяснил: меня интересует только существенная информация.

— Разумеется, сэр. Но ведь она знает даже про куртку.

Мы молча поднялись на второй этаж и вошли в его кабинет. Профессор сел за большой письменный стол и предложил мне стул. Он выключил телефон, не спеша достал из папки партитуру, спокойно положил ее на стол, снял и тщательно протер очки, а затем снова надел. Пока он проделывал эти манипуляции, я сгорала от нетерпения.

Эдгар замер, а Дэниел поспешно спросил:

— И что же она знает?

– Так вот, – произнес он и сделал паузу, которая показалась мне бесконечной. – Это произведение написал ваш прадед Пьетро Малара в 1911 году. Не могли бы вы рассказать, почему рукопись оказалась у вас только теперь?

— Все. Меня заинтересовало, откуда она все это знает, и я решил, что вам стоит с ней поговорить.

– Как я уже говорила, – по чистой случайности. Я нашла ее среди старых бумаг моей прабабушки.

— Ты прав, Фрэнк. Пригласи ее ко мне.

Профессор посмотрел на меня так, будто я пациент, а он врач, который пытается понять, не скрывают ли от него какие-нибудь важные для постановки диагноза симптомы.

– Значит, это произведение никогда не исполнялось?

— Слушаюсь, сэр. — И полицейский, довольный, вышел.

– Насколько мне известно, нет. Прадед написал его для своей дочери. По крайней мере, так следует из посвящения.

— Экстрасенс, которая видит вещие сны, — съехидничал Дэниел. — Эд, я ведь знаю, как ты относишься к подобным вещам. Почему ты идешь на поводу у этого молокососа?

– Видите ли, дело в том… – проговорил профессор, на мгновение опустив глаза на партитуру. – Если все так, как вы говорите… Словом, это невероятно прекрасное произведение!

Только теперь я осмелилась выдохнуть и осознала, что все это время сидела затаив дыхание.

— Оставь его в покое, Дэн. Он здорово помогает. И потом ты же слышал: она знает про куртку.

– Тут есть, – очень медленно продолжил профессор, – совершенно изумительные места. Например, где тема моря предвосхищается лишь инструментальным пассажем… – Профессор пошелестел страницами. – …Или вот, рассвет в саду, восход солнца и раздающийся вдали звон колоколов… Да и некоторые стилистические решения довольно оригинальны. Особенно в той сцене, где все персонажи собираются вместе. В контрмелодии простолюдины в грубой реалистичной манере жалуются на нищету, голод и страдания, в то время как главный герой поет о своей любви в очень лиричных, нежных тонах.

— Этого не может быть: информация засекречена. Как она могла о ней узнать?

Ганджеми закрыл ноты, встал и протянул мне руку.

— Вот именно, как? Это мы сейчас и выясним.

– Ваш прадед был великим композитором, поверьте!

Вернулся Лоулор с Бетти. Дэн, как и всегда при виде привлекательной женщины, сделал стойку, и Эдгар подчеркнуто вежливо сказал:

Я с трудом сдерживала переполнявшие меня чувства.

– Но если так, почему же Пьетро Малара не смог добиться успеха, к которому так стремился?

— Ты свободен.

– У вас есть еще какие-нибудь его сочинения?

— Если я тебе понадоблюсь, Эд, ты только… — свистни. — И Хадсон с достоинством удалился, а вслед за ним, представив Бетти Эдгару, вышел и Лоулор.

– Уверена, что они были, он писал до 1902 года, пока жил и учился в Неаполе. Но других сведений у меня нет. Я знаю, что он учился на курсе с Франческо Чилеа. После окончания консерватории прадед бросил композиторство и эмигрировал в США, где пытался построить карьеру дирижера. Думаю, там он ничего не сочинял. Это все, что мне известно.

Неудивительно, что Дэн так воодушевился, думал Райли, оценивая посетительницу взглядом: высокая, стройная, темноволосая, с тонкими чертами лица, большими серыми глазами, опушенными длинными темными ресницами… Она напомнила ему фарфоровую статуэтку принцессы, подаренную его сестре в детстве: у нее было такое же красивое, но бесстрастное лицо. Меня на этот крючок не поймаешь, подумал Эдгар, вспомнив свою бывшую жену. Красивая обертка, а под ней — в лучшем случае ничего. А эта еще вдобавок и ку-ку.

— Право, не знаю, стоит ли еще раз все рассказывать: заявление перед вами, — пожала плечами Бетти, украдкой разглядывая детектива. Встреть она его на улице, никогда бы не подумала, что перед ней полицейский: длинные, почти до плеч, светлые волосы и зеленые в светлых густых ресницах глаза, пронзительные, как у хищной птицы. — Больше мне сказать нечего, — добавила она, стараясь скрыть волнение.

– Может быть, в архиве найдутся его юношеские сочинения, ведь он учился в нашей консерватории…

— Сделайте одолжение: ответьте еще на пару вопросов, — преувеличенно любезно попросил Эдгар, глядя в подготовленные Лоулором документы. — Вы работаете в Центре психологической помощи?

Я кивнула.

Бетти кивнула.

— Кем?

– Вы хотите понять, почему он не добился успеха? Трудно ответить на этот вопрос. Могу только сказать, что в начале прошлого века Неаполитанская консерватория с недоверием относилась к веяниям из Центральной Европы. Произведения в такой манере не поощряли, хотя и не отвергали. Здесь очень скептически относились ко всему новому. Неаполь был сильно привязан к традиционной южноитальянской мелодике. Конечно, были и исключения, но их число крайне незначительно.

— Я детский психолог.

Я внимательно слушала, кивая время от времени.

— Вам приходилось иметь дело с кем-либо из пропавших детей или их родителями? — продолжал он и, получив отрицательный ответ, уточнил: — Может, вы знаете их через своих клиентов?

– Чтобы это понять, нужно посмотреть произведения других студентов и выпускников консерватории тех лет. Быть может, стиль вашего прадеда был слишком новаторским, экспериментальным, даже революционным. Вы же знаете, какой бывает молодежь… Так вы говорите, что это произведение никогда не публиковалось и не исполнялось?

— Я никогда не общалась и не видела ни пострадавших, ни членов их семей, — ответила Бетти, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимый вид.

– Думаю, нет. Насколько я знаю, прадед начал писать его здесь, в Неаполе, когда жил здесь с женой. Затем он вернулся в Штаты и прислал партитуру в подарок дочери.

— Только во сне, — уточнил Эдгар.

— Только во сне, — согласилась Бетти и опять пожалела, что пришла: наверное, ее принимают за сумасшедшую.

– Странный человек. Почему он даже не попытался опубликовать это? Впрочем, он такой не один. Часто музыканты – ранимые и впечатлительные люди. Одна неудача может привести к тяжелому творческому кризису и отказу от дальнейших попыток. Я уверен, что если бы тогда, в 1911 году, Пьетро Малара отправил партитуру издателю, ее непременно опубликовали бы. Это очень зрелое произведение. Я показал его коллегам, которых очень уважаю, и все они согласились, что в этой работе удивительным образом сочетаются традиции неаполитанской мелодической школы и инновации начала ХХ века. Очень жаль, что ваш прадед решил заниматься дирижированием и отказался от карьеры композитора. Если это так, он совершил большую ошибку.

— Расскажите мне поподробнее о вашем даре, — попросил он, и от Бетти не ускользнула его ирония. Она вдруг перестала волноваться: она пришла сюда по доброй воле, и ей нечего трястись перед этим смазливым типом, место которому на съемочной площадке, а не в полицейском участке.

– Да, по-видимому, вы правы.

— Я не считаю себя экстрасенсом.



— Кем же вы себя считаете? — невинно поинтересовался Эдгар.

И вот великий день настал. Несмотря ни на что, ночью мне удалось поспать, но утром я нервничала и волновалась как никогда. Я прекрасно понимала: это мой последний шанс.

— Обыкновенным человеком.

Накануне вечером, извинившись перед Зиной, я ушла в свою комнату. Мне нужно было побыть в тишине. Зина тоже переживала, но старалась скрыть это. «Да ладно тебе, не суетись», «Иди-иди, дай мне спокойно посмотреть Джерри Скотти[94]», – говорила она. Однако через некоторое время я услышала стук в дверь, и на пороге показалась фигурка Зины. В руках она держала голубую коробочку.

– Я давно хотела тебе его подарить, – сказала она, протягивая мне прекрасное кольцо со змеями.

— Который видит во сне жертвы преступлений?

– Зина, оно великолепно, но я не хочу, чтобы ты расставалась с ним!

— Который иногда видит во сне людей и события, не имеющие к нему непосредственного отношения. Я бы скорее назвала это ясновидением. Я понимаю ваш сарказм и прошу об одном: выслушайте меня и, если сочтете возможным, воспользуйтесь этой информацией.

– Его подарила мне Костанца. Это кольцо принадлежало ее матери, и я буду рада, если оно перейдет к тебе.

— Продолжайте.

Я надела кольцо на палец и крепко обняла Зину.

— Весь месяц мне снятся страшные сны о пропавших детях.

– Спасибо, дорогая, я тебя люблю, – вот и все, что я смогла выговорить.

— Неудивительно: об этом пишут в газетах, говорят по радио и телевизору. Мэр и его конкурент используют дело, чтобы набрать дополнительные голоса в предвыборной кампании.

– Ладно, ладно, я ухожу, не теряй времени, завтра такой важный день, тебе нужно выспаться, – грубоватым тоном проворчала старушка, чтобы не показывать свои эмоции.



— Да нет, я вижу во сне совсем другое, — тщательно подбирая слова, пыталась объяснить Бетти обрывки своих снов. — Словно я там и вижу все со стороны как зритель…

8:00. Не опоздаю ли я?

— Что же вы сразу к нам не пришли? — с ходу обнаружил ее слабое место Райли. — Почему медлили?

— Сначала я видела только лица детей.

Когда я натягивала юбку, сломалась молния. Я в ужасе бросилась к чемодану, чтобы найти подходящую булавку и застегнуть юбку. Бросив взгляд в зеркало, я заметила, что кружево, которое должно выглядывать из-под черной блузки, немного отошло. Нитку удалось вдеть в иголку только с третьей попытки. У меня тряслись руки, но я все же кое-как пришила кружево. Я так нервничала, что все валилось у меня из рук. Накрасив губы ярко-красной помадой, я снова посмотрелась в зеркало. «Хороша дамочка», – подумала я, брызгая на запястья парфюмерной водой A la nuit от Serge Lutens. Мне подарила ее Йессика, когда мы встречались в отеле. «Это волшебный аромат! – сказала она. – Перед ним никто не устоит. Ты всех сразишь наповал! Гарантирую! А заодно он будет напоминать тебе обо мне».

— А теперь?

Несмотря на волнение, в Сан-Карло я вошла с высоко поднятой головой, расточая улыбки направо и налево, будто оперная дива. Я нервно вертела на пальце кольцо со змеями и ощущала в себе небывалую силу и решимость, неведомые ранее.

— Теперь я вижу всех пятерых детей. Вижу дом, где их держат взаперти. Их связали, заткнули рты кляпами, а спят они на каких-то тюфяках.

Я поднялась на сцену и отдала членам комиссии свои документы. Мне попались два сложных фрагмента, которые я довольно долго репетировала. Я почувствовала прилив адреналина, и ничто уже не могло меня удержать.

— В вашем рассказе есть одна неточность, — пристально глядя на Бетти, сказал Эдгар. — По нашим сведениям, похищено четверо детей.

Когда я закончила петь, никаких комментариев не последовало.

— Значит, ваши сведения неточные, — бесстрастным тоном сказала она. — Там три мальчика и две девочки. Младшему мальчику года три-четыре. Он светловолосый, голубоглазый, с острым подбородком и курносый. Одет в джинсовый комбинезон, рубашку с длинными рукавами и белые кроссовки.

– Хорошо, а теперь исполните что-нибудь на свой выбор, – попросил господин с бородкой.

Намеренно медленными движениями я вытащила из папки партитуру двух арий из «Цветущего сада». Взглянув на ноты, аккомпаниатор сразу понял, что это новое произведение, которое он никогда не исполнял. Он взглянул на меня с явным недовольством. И я его понимала, ведь он боялся ошибиться. Аккомпаниатор шепотом спросил: «Какой темп?» Я одарила его обворожительной улыбкой и взмахнула рукой, словно приглашая следовать за мной.

Эдгару показалось, что ему на голову упал кирпич. Бетти Эджерли в точности описала трехлетнего Фила Хогарта, которого выкрали из коляски, пока его мать заскочила в магазин за сигаретами. Просто они не связывали его с делом о пропавших детях. Остальные дети были значительно старше (от шести до девяти лет). Магазин, откуда его украли, находился совсем в другом районе, мама Фила надеялась, что сына выкрал ее бывший муж, да и в полиции придерживались того же мнения.

Когда я закончила, мне сказали спасибо и пообещали сообщить результаты позже. Но по лицам присутствующих я поняла, что прослушивание прошло отлично. Все сидели с разинутыми ртами.

— Вы утверждаете, что детей держат в доме. А поточнее можно? — с невозмутимым видом продолжал Эдгар.

Я всех поблагодарила, грациозно поклонилась и вышла, слегка покачивая бедрами.

— Там никто не живет, он старый, полуразвалившийся.

Не успела я пройти и трех метров, как меня окликнули. Я обернулась с милейшей из своих улыбок.

— А что вы можете сказать по поводу куртки?

– Да?

Бетти почувствовала тошноту, как и тогда во сне, когда увидела куртку.

– Извините, синьорина, но что это за арии, которые вы исполняли последними? Никто из членов комиссии не знает их! Кто их написал?

— Ярко-синяя куртка с капюшоном, подкладка белая, спереди сломана молния. Левый рукав весь в крови. Эта куртка младшей девочки, той, у которой темные глаза и волосы.

– Маэстро Пьетро Малара, – ответила я, не переставая лучезарно улыбаться.

У Эдгара мороз пробежал по коже: куртка на самом деле принадлежала маленькой девочке, и описание абсолютно точное. Но она явно что-то недоговаривает.

Эпилог

— Ну и где же находилась куртка, когда вы ее в последний раз видели?

— Девочка была в ней, когда ее похитили. А теперь куртки на ней нет.

Я смотрю на команду садовников, которая на самом деле состоит всего из двух человек – молодых братьев из соседнего района, открывших компанию по восстановлению заброшенных садов. В их опытных руках постепенно оживают старые розовые кусты и другие растения, которые я считала погибшими. Я с гордостью любуюсь прекрасным жасмином, усыпанным цветами. Это я попросила его посадить, чтобы отдать дань уважения женщине, которая захотела иметь его в своем саду вскоре после того, как поселилась здесь. Я представляю Костанцу среди ее любимых цветов и деревьев, что помогли ей построить новую жизнь. Думая о ней, я не вижу пожилую даму, прогуливающуюся по этому саду под руку с племянницей, или старую больную прабабушку, которая в отчаянии пишет дочери последнее письмо. Перед моими глазами предстает молодая женщина – высокая, стройная, решительная, серьезная, которую не волнуют выбившиеся из прически пряди волос и грязь под ногтями, когда она сажает цветы или выдергивает сухую траву.

— Ну, так где же куртка теперь?

Зина, устроившись на садовом стуле, подставляет бледное лицо весеннему солнцу и с любопытством наблюдает за возрождением сада. Она совсем не похожа на ту старушку, с которой я познакомилась полтора года назад. Сейчас она выглядит гораздо моложе и с удовольствием шутит с садовником. Видимо, я ошиблась, когда опрометчиво отнесла ее к категории «вещи, у которых истекает срок годности».

— Понятия не имею, а вот вы наверняка в курсе. — Бетти поднялась и почувствовала, что у нее дрожат колени. — Боюсь, мне больше нечего добавить к своему заявлению. Мне пора.

Вчера в Сан-Карло она выглядела потрясающе: с раскрасневшимися от волнения щеками, в неизменном дамастовом жакете, застегнутом на булавку с драгоценным камнем, и винтажной шляпке того же стиля, она сидела в первом ряду вместе с моей матерью, одетой в серый костюм от Armani.

На этот раз Эдгар ее не задерживал. Уже выходя, Бетти вдруг спросила:

Йессики не было. Она прислала мне роскошную корзину с цветами и открытку, на которой было написано: «Я всегда знала, что у тебя получится. У меня тоже получилось. Из Берлина, от Йессики».

— Надеюсь, мое имя останется в тайне?

— Можете не сомневаться, мисс Эджерли: сообщать всем подряд, что мы обратились за помощью к экстрасенсу, не входит в наши планы.

Когда вспыхнул свет, я не видела никого из зрителей, кроме Зины. Я была настолько ошеломлена, что не слышала ни аплодисментов, ни криков «Браво!», ни вызовов на бис и даже не поняла, чья рука вытолкнула меня обратно на сцену. Явно не рука Марко. Я вычеркнула его из своей жизни, и это оказалось гораздо проще, чем я думала.

Бетти посмотрела ему прямо в глаза— нет, на лгуна он не похож. Она попрощалась и вышла.

Кто-то вручил мне огромный букет цветов.

Эдгар прислонился к косяку и смотрел, как она, грациозно обходя столы, направилась к выходу. Вот ее-то только и не хватало! — сокрушался он. Мало мне обезумевших от горя родителей, бесконечных нападок прессы… Начальство дышит в спину. А здесь еще эта психопатка, которая к тому же, может, и сама причастна к похищению детей.

Дирижер поднялся на сцену и получил свою долю заслуженных аплодисментов. Потом он подошел ко мне, взял меня за руку и под одобрительные возгласы публики вывел на середину сцены.