За столом, на котором возник не только чай, но и невесть откуда взявшееся рассыпчатое печенье – поди, с собой притащила, – Бартенев продолжал заливаться соловьем, пока окончательно не притомился.
– Уф! Что-то я объелся. И обпился, – заявил он, вытерев пот, и наконец замолчал.
– Олег Петрович, – воспользовавшись паузой, начала Глафира. – Что вы имели в виду, когда сказали, что Елизавета Алексеевна не умерла?
– Я имел в виду, она не умерла в тысяча восемьсот двадцать шестом году в Белеве, как гласит официальная версия.
– Да как такое может быть?
– О! Это весьма интересная и мистическая история! Если вы готовы терпеть мои занудные рассказы, могу поведать.
– А в ней про нечистую силу, богоотступников и фармазонов ничего нет? – уточнила Мотя.
– Ни слова, уверяю вас, любезнейшая Матрена Евсеевна!
– Тогда отчего ж не послушать, милостивый государь.
Глафира покосилась на нее. С чего вдруг такой шелковой стала? Что за удивительные превращения?
– Видите ли, милые дамы, – начал Бартенев, привычно входя в образ лектора за кафедрой. – Необычные обстоятельства смерти Александра Первого в тысяча восемьсот двадцать пятом году и его супруги годом позже породили множество слухов и предположений. Уж больно странно выглядела эта неожиданная поездка в Таганрог, скоропалительная кончина императора, который никакими очевидными болезнями не страдал. Кроме того, было много других странностей. Отсутствие священника при смертном одре императора, подложная, как оказалось впоследствии, подпись доктора Тарасова под протоколом вскрытия… Потом похороны два месяца спустя в закрытом гробу… Да еще и отсутствие Елизаветы Алексеевны на панихиде в Петербурге… В общем, спустя какое-то время стали говорить о том, что Александр удалился от мира и продолжает жить под имеем старца Федора Кузьмича, который объявился в середине тридцатых и почил в бозе лишь в шестьдесят четвертом году в Сибири.
– Господи ты Боже мой, страсти какие, – перекрестилась Мотя.
– Это еще что! – тоном фокусника пообещал Бартенев. – Через год та же история повторилась с императрицей. Скоропостижная смерть в Тульской губернии, множество странностей, вплоть до того, что Дорофеева, хозяйка дома, где все произошло, утром увидела вместо блондинки Елизаветы тело жгучей брюнетки. А потом в Сырковом монастыре под Новгородом появилась некая Вера Молчальница, про которую сразу стали говорить, что она и есть удалившаяся от мира вслед за мужем императрица.
– Вот, значит, как, – задумчиво сказала Мотя. – Последовала, выходит, за венчаным супругом. Не захотела без него в миру оставаться…
– Именно так все и решили, – кивнул Бартенев. – Впрочем, вру – не все, конечно. Официальная версия осталась прежней: императорская чета захоронена в Петропавловской крепости в царской усыпальнице. Как положено.
– А вы сами какой версии придерживаетесь? – спросила Глафира, которая ловила каждое слово.
– Честно говоря, да сего дня занимал позицию сомневающегося. Не мог определиться.
– А сегодня что ж? – заинтересованно спросила Мотя.
– А сегодня, высокоуважаемая Матрена Евсеевна, меня лишило последних сомнений одно письмо.
– Что же за письмо такое? – продолжала допытываться она.
– Адресованное Елизавете Алексеевне и датированное тысяча восемьсот тридцать седьмым годом. А это явно говорит о том, что писавший не сомневался – она жива. Иначе к чему ей писать? Более того, он был уверен: письмо дойдет до адресата. Ведь не зря вложил в конверт сережку, которую хотел вернуть.
– Но, Олег Петрович, письма Елизавета Алексеевна так и не получила, – вступила Глафира.
– Верно, но тридцать седьмой год! Одиннадцать лет спустя после даты официальной смерти!
Бартенев помолчал, задумчиво поглаживая скатерть.
– С другой стороны, насколько я помню, Вера Молчальница умерла только в шестьдесят первом году. Что все эти годы мешало передать ей письмо? Почему оно оказалось забытым среди других бумаг, да еще укатило в Австралию? – словно самому себе сказал он и обвел взглядом слушательниц. – В любом случае, милые и почтенные дамы, история самого письма не отменяет того, что мы с вами узнали доподлинно. Пушкин не сомневался, что Елизавета Алексеевна жива, и его прощальные слова были обращены именно к ней.
– Какая любовь необыкновенная! – мечтательно произнесла Глафира.
– Любовь, достойная великого поэта, Глафира Андреевна!
– А кому же было велено письмо доставить? – вдруг спросила Мотя. – Чего же он, нерадивец, последнюю волю покойного не исполнил, маракуша этакий!
Глафира взглянула на взволнованную Мотю. Уж если начала обзываться, значит, задело за живое.
– Вдруг он вовсе не такой, Мотенька. Может, человек хотел, но не смог. Умер, например.
– Сам не смог, другому бы наказал, – не согласилась упрямая Мотя.
– Так ведь такое не каждому доверишь. То, что Елизавета Алексеевна жива, хранилось в глубокой тайне. Можно было и в тюрьму попасть.
– А с чего мы решили, что это был он, а не она? Конечно, в последние минуты рядом с Александром Сергеевичем находились его друзья, имена которых всем известны. Да, письмо нашлось среди бумаг потомков Николая Лонгинова, секретаря императрицы. Но это вовсе не означает, что поручение должен был выполнить кто-то из этих людей. Мало ли какой путь оно проделало! Лонгинов действительно был с императрицей до последнего вздоха. Но после ее официальной смерти сделал успешную карьеру при Николае Первом – я рассказывал Глафире Андреевне – и закончил свои дни действительным тайным советником. Если бы он придерживался версии, что императрица жива, ему бы никогда не дослужиться до таких высот! Если не сказать хуже!
– И все же мне кажется, Лонгинов все знал, – задумчиво сказала Глафира. – Именно поэтому и не доставил письмо адресату. Не хотел делать тайное явным, ведь если бы стало известно, что письмо дошло, слишком многие оказались бы посвящены.
– Возможно, Глафира Андреевна, возможно. Вы склонны к глубоким умозаключениям, и меня это несказанно радует, ибо в вашем лице я обрел умную помощницу.
– Не перехваливайте, Олег Петрович, ведь то, что именно Лонгинов был изначально выбран курьером, не доказано.
– Более того, – кивнув, подхватил Бартенев, – зная обстоятельства смерти Пушкина, я уверен, что такого поручения и даже просьбы он получить не мог.
– И что это значит? – спросила пытающаяся уловить нить разговора Мотя.
– Лонгинов состоял на службе у царской семьи, поэтому скандальным был сам факт обращения Пушкина к императрице, пусть и скончавшейся. Это ее компрометировало.
– Бог ты мой, да что такого-то? – возмутилась поборница справедливости. – Человек на смертном одре писал, ему Господь уже все простил!
Олег Петрович растерянно побарабанил по столу.
– Да, многое тут неясно. Однако так еще интереснее, и, главное, зацепки есть. Общеизвестно, что в судьбе Веры Молчальницы принимала деятельное участие Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, а она, между прочим, была камер-фрейлиной Елизаветы Алексеевны. Она вызволила Веру из тюрьмы и поселила в Сырковом монастыре. Было еще что-то, связанное с ней, но я уже не помню… Надо вернуться к ее биографии. И поможет нам в этом…
– Черт! – вдруг громко сказали в коридоре.
Все вздрогнули. В кухню ввалилось и шлепнулось посредине полубесчувственное тело трудяги Стасика. Мотя перекрестилась.
– Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног, – пробормотал Олег Петрович, подкатил к телу и осторожно коснулся его колесом кресла.
Стасик пошевелился, перевернулся на бочок и подложил под головушку сложенные ладошки.
«Сплошное умиление», – подумала Глафира.
– И что теперь с ним делать? – спросил Бартенев скорее самого себя.
– Может, пледом его укрыть? – предложила Глафира, осознавая тщетность попыток достучаться до Стасикова сознания.
– Еще чего! – вдруг веско заявила Мотя и поднялась во весь богатырский рост. – Нечего этому ендовочнику в чистом месте валяться.
В два больших шага она дошла до сладко посапывающего Стасика, взяла его за шкирку и легко поволокла прочь. Онемевшие от такого подхода к решению проблемы Глафира с Бартеневым двинулись за ней. Мотя дотащила тело до гостиной и, вздернув, свалила на диван.
– Авось не упадет, – сделала она вывод и пошла обратно, пробормотав совершенно незнакомое профессору слово: – Развисляй.
Глафира улыбнулась. «Славная Мотя, что бы люди без тебя делали?»
Ирка Титешница
– Фирка, стой там и никуда не ходи! Я сама к тебе подъеду!
Глафира повертела головой, пытаясь определить, откуда несется трубный глас подруги. Оказалось, она стоит на другой стороне Невского и обращается к ней с расстояния шестидесяти метров плюс тротуары, машины и пешеходы. Помахав рукой, Ирка бросилась куда-то в сторону и исчезла. Глафира была уверена, что та рванула к переходу и направилась в ту же сторону, но тут прямо перед ней остановилась белая «Ауди» и в открытое окно заорали:
– Ну и куда ты поперлась? Я же сказала, стоять на месте и бояться!
Тетенька, шедшая навстречу Глафире, выпучила глаза и замерла по стойке «смирно».
– Да я не вам, женщина! Идите уже спокойно, куда шли!
Ирка распахнула перед удивленной ее эффектным появлением Глафирой дверцу и снова заголосила на всю улицу:
– Да залезай уже! Тут стоять нельзя!
Глафира неловко плюхнулась на переднее сиденье.
– Ну чё? Прокатимся? – довольная впечатлением, которое произвела на подругу, крикнула Ирка ей в ухо.
– Поехали быстрей, а то народ пугается. Думает, воздушную тревогу объявляют.
Ирка нажала на газ, «Ауди» недовольно фыркнула и двинулась с места.
– Видала мою красотулю?
– Видала. В лотерею выиграла?
– Тобик подарил на день варенья.
– Так он у тебя в ноябре.
– А ему вовсе не обязательно об этом знать.
– Ну ты даешь! – рассмеялась Глафира.
– Именно за это подарки и получаю! – хихикнула Ирка.
Глафира только головой покачала. Она вовсе не была ханжой и к цинизму подруги давно привыкла, но последнее время он зашкаливал.
– Поедем поедим чего-нибудь? У меня с утра во рту, кроме… короче, ничего хорошего не было!
– Давай в наше любимое!
Крутя рулем и матерясь, как заправский водила, Ирка развернулась через две сплошные и вырулила на Дворцовую набережную. Глафира вцепилась в ручку над дверцей.
– Ты сумасшедшая! Нас сейчас остановят!
– Да двойную поздно заметила! Я же только второй день на колесах! Пусть останавливают! Тобик заплатит, если что!
Глафира незаметно перекрестилась.
В кафе было совсем немного народу, и их столик, сидя за которым можно любоваться на Неву, оказался свободен. Они заказали по большой чашке раф-кофе с карамельным сиропом и по кусочку дивного сливочного тортика. Великий пост закончился, худеть Глафире было ни к чему, а Ирке совершенно бесполезно, ибо сколько бы килограммов она ни набрала, все меркло перед ее бюстом шестого размера. Грудь Ирка сделала на деньги прежнего ухажера и считала это лучшей инвестицией в свою внешность. Мотя прозвала ее титешницей и каждый раз, когда Ирка грудью вперед заплывала в квартиру, фыркала. Мотя очень боялась, что эта ветрогонка и Глашу собьет с верного пути.
– Фирка, мне надо с тобой посоветоваться, – с ходу начала Ирка. – Думаю сменить себе имя.
– Зачем? – искренне удивилась Глафира.
– Ну что у меня за имя – Ирка-дырка! Тобиас – человек солидный. Бизнесмен. К тому же почти иностранец. Я должна соответствовать. Посоветуй, что лучше: Ирма, Инга, Ия, Инесса или Изольда? Первую букву я решила сохранить, – пояснила она.
Глафира растерялась.
– Может, просто Ирэн? Ну, чтобы звучало как иностранное.
– Ирэн Геннадьевна? Странно как-то.
– Можно подумать, Изольда Геннадьевна лучше.
– Точно. Про отчество лучше совсем забыть. Нужно придумать второе имя. Например, Роуз. Инесса Роуз Петрякова.
Глафира прыснула. Ирка посмотрела с возмущением.
– Так и знала, что ты все испортишь!
– Давай лучше закажем йогуртовый чизкейк. Один на двоих, а? – примиряющим тоном предложила Глафира.
– Давай. Я не наелась совсем.
После чизкейка Ирка подобрела.
– Ладно. Над этим вопросом я еще подумаю. Лучше расскажи, как твоя работа. Нравится?
Глафира с готовностью стала рассказывать. Ирка могла нести что угодно, но она была хорошей подругой и умела слушать. Может быть, именно поэтому мужики всех мастей и липли к ней, как мухи.
– Так, погоди-ка, я не поняла, – прервала она Глафиру, когда та с восторгом поведала ей, какое открытие они с профессором совершили. – Ты вроде сиделкой нанималась? То есть помыть, покормить, укольчик поставить, сказку на ночь почитать. А он из тебя пресс-секретаря сделал?
– При чем тут пресс-секретарь?
– Ну не секретаря, а ассистентку или аспирантку какую-то! А зарплату прибавил?
– Да я сама предложила помогать в работе. Мне не трудно, наоборот, интересно даже. Все равно целый день у него дома. Чего просто так сидеть.
– А ты не сиди! Ты лежи! Твое законное право!
– Мне интересно.
– А мне интересно, с какой стати этот старый хрыч эксплуатирует задарма рабочую силу в твоем лице!
– Да чего ты городишь, Изольда! И не задарма, а за хорошую зарплату!
– Не Изольда, а Ирма!
– Ты же говорила – Инесса!
– Фирка, не доводи меня, иначе я пойду и устрою твоему профессору полный аншлаг! Понял, наверное, что ты дура безответная и всегда рада помочь!
Глафира посмотрела на пылающую праведным гневом Ирку и подумала, что ей очень повезло с подругой. Ну кто бы еще стал так ее защищать?
– Давай по чашечке эспрессо? – предложила она.
– Черт с тобой! Давай!
– Не чертыхайся! Хорошо, что Мотя не слышит, а то бы отвесила подзатыльник. Причем обеим!
– Твоя Мотя меня терпеть не может!
– Не говори глупости! Просто она строгая.
– Только не к тебе. Для тебя она в лепешку расшибется. Не понимаю, как она позволяет, чтобы тебя эксплуатировали как африканского раба!
– Почему африканского?
– Потому что раб, он и в Африке раб!
– Не преувеличивай. Меня эта история с письмом захватила. Просто распирает узнать, что там случилось и как.
– Неужели сам Пушкин написал?
– Ага.
– И бриллиант настоящий?
– Конечно. Стала бы императрица стекляшки носить!
– Жалко, что серьга только одна.
– Это неважно. Ты только подумай…
– Как это неважно? Пару можно было бы продать за дорого!
– Ирка, ты совсем сдурела? При чем тут продать? Это же научное открытие мирового, нет, всепланетного уровня! Последнее письмо поэта! Да не к кому-нибудь, а к Елизавете Алексеевне, которую уж десять лет как похоронили!
– Блин!
Ирка вытаращила огромные глазищи.
– Так он не знал, что она мертвая?
– Да она живая была!
Кажется, выпучивать глаза было уже некуда, но Ирка умудрилась.
– Живой закопали?
Глафира набрала воздуху, посидела с надутыми щеками и с шумом выдохнула.
Ирка поняла, что ляпнула не то, и сразу обозлилась.
– Ненавижу твое щеконадувательство, Фирка! Сама ничего толком объяснить не можешь, а на меня надуваешься, как будто я дурачок!
Глафире стало немного стыдно. Действительно, чего она тут изображает из себя интеллектуала высочайшего уровня?
– Ируля, – заискивающим тоном начала Глафира, – а ведь у меня скоро днюха. Не забыла?
Ирка тут же разгадала ее нехитрый маневр и фыркнула. Надо же, сделала из нее дуру набитую, а теперь подлизывается! Однако душа массовика-затейника сразу среагировала на заманчивое слово «днюха», и в голове невольно закрутились сценарии праздничных мероприятий.
Ирка еще немного пообижалась, демонстративно выскребывая маленькой ложечкой то, что осталось от чизкейка. А затем, оттаяв, предложила на девятое мая сначала полетать на воздушном шаре, потом покататься на лошадях, потом пообедать в плавучем ресторане, ну а потом забуриться в клуб и отвести душу в караоке.
Для Глафириных финансовых возможностей даже с учетом солидной прибавки в зарплате всего этого было слишком много. Она прикинула и так, и этак…
– Давай лучше у нас с Мотей. Она пирогов напечет.
– Да отстань ты со своими пирогами! Сколько можно! Я на Мотиных пирогах и так раздобрела до невозможности! Если ты из-за денег не хочешь, то Тобик за все заплатит! Ты только согласись!
Глафира была совершенно уверена, что Тобик, если он, конечно, в здравом уме, не станет оплачивать день рождения совершенно незнакомой ему девицы.
А с другой стороны, в самом деле, что дома сидеть!
– Давай возьмем Мотю и поедем на залив. Соберем огромную корзину с едой, компотами и устроим пикник!
Ирка закатила глаза.
– Ты, Вознесенская, так и просидишь всю жизнь, привязанная к тети-Мотиной юбке. Тебе замуж надо выходить, а ты все компоты варишь.
– Ну и как катание на воздушном шаре поможет мне замуж выйти? Или, думаешь, заслышав наше завывание в караоке-баре, женихи так и сбегутся? А компоты мои ты, кстати, больше всех любишь.
– Отстань со своими компотами! Короче, Мотю ты берешь на себя, а все остальное я придумаю!
– Без Моти я не могу. Ты же знаешь, мой день рождения – это ее праздник.
– Хорошо, с тетей Мотей я договорюсь сама.
Глафира испугалась по-настоящему.
– Ты что! Не надо! Она нежная и обидчивая. Ты ляпнешь, а мне потом год вину замаливать.
– Ну ладно, ладно… Чего ты? С компотом так с компотом! Не кипешуй!
Ирка успокаивающе погладила Глафиру по руке и попросила у проходящей мимо официантки счет.
– Слушай, я ничего не говорила. Твой день рождения, тебе и решать. Я вмешиваться не буду.
Глафира посмотрела на безмятежное лицо подруги и не поверила.
Надо держать ухо востро.
Шведовы
Старший Шведов появился неожиданно.
Впрочем, первым появился…
– Волкодав, – сказала Мотя и замерла с открытым ртом. Глафира подняла голову и поступила точно так же: застыла мраморным изваянием.
На площадке сидела собака. Пес был огромным и жутко страшным. Они таких не встречали. Смесь аллигатора с росомахой, нет, скорее, с дикобразом. Уж больно дикий у него был вид.
– Что за порода такая? – шепотом спросила Глафира.
– Я говорю – волкодав, – сдавленно ответила Мотя.
– Не похож.
– Тогда диавол в собачьем облике, восставший из ада.
– А чего он к нам приперся? – поинтересовалась Глафира, стараясь дышать реже.
– За грехи мои тяжкие наказание, – выдохнула Мотя.
Собака облизнулась и клацнула зубами.
Глафира с Мотей содрогнулись. От чудовища их отделял один лестничный пролет. Сейчас как прыгнет сверху!
– Святый Боже, спаси и помилуй мя! – пискнула Мотя и подняла руку, чтобы перекреститься.
– Гав! – сказала собака.
У женщин, застывших на нижней площадке, подогнулись колени.
– Умрем без покаяния, аки последние отеребки, – жалобно провыла Мотя.
Внезапно открылась соседская дверь.
– Ты чего не заходишь? – услышали они, а потом на площадку вышел здоровый бугай в майке и джинсах.
Он погладил аллигатора по лохматой голове, почесал за ухом и тут заметил Глафиру с Мотей, прижавшихся друг к другу на нижней площадке.
– Здравствуйте. А я думаю, кого Шарик встречает?
Шарик? Похож, что ни говори!
– Мы домой хотим попасть, – хрипло выдавила Глафира.
– А кто ж вам не дает? – удивился мужик.
Издевается?
– Пса уберите.
– Так вы Шарика испугались? Не бойтесь, он добрый. Без команды кусать не станет.
– Жаль, мы этого не знали, – пробормотала Глафира.
– Простите, если напугал. Пошли, Шарик.
Пес величественно поднялся и зашел в квартиру.
– Простите еще раз, – сказал мужик и скрылся вслед за чудовищем.
Откуда он взялся, интересно?
– Ну и страху я натерпелась!
Мотя свалила сумки на пол и прислонилась к вешалке.
– Кто такой, как ты думаешь? – поинтересовалась Глафира.
– Почем я знаю. Надо у Надежды спросить. Она с утра дома была. Не отец ли нашего мальчонки?
– Мне кажется, это он.
– Давно пора. Одичал мальчишка вообще.
– И не говори. А собачища-то?
– Ужась! Думала, преставлюсь! Как мы теперь жить-то будем?
– Весело, Моть!
Мотя перекрестилась и пошла готовить обед.
Не успели они сесть за стол, как раздался звонок.
– Никак твоя Ирка пришла, титешница!
Глафира кивнула и пошла открывать. Она повернула ключ и вдруг поняла, что за дверью стоит вовсе не Ирка. Как? Да так. Просто поняла, и все.
Когда дверь открылась, у Глафиры было строгое лицо и равнодушный взгляд.
– Прошу прощения, если потревожил, но я решил, будет невежливо не представиться.
Все с тем же безразличным видом она кивнула.
– Сергей Шведов, ваш сосед.
– Глафира Вознесенская. Проходите.
– Не стоит. Я просто…
– Через порог нельзя разговаривать, а особенно знакомиться.
– Мне просто неловко стало за Шарика. Показал себя невоспитанной собакой. Я подумал, надо как-то…
– Это кто к нам пожаловал? – услышав густой баритон и догадавшись, что пришла вовсе не Ирка, спросила Мотя, появляясь в прихожей.
– Сергей Шведов, ваш сосед, – повторил мужик.
– Матрена Евсеевна, – с достоинством представилась та и поклонилась. – Милости просим.
Оказалось, для знакомства Шведов-старший прихватил коробку конфет, да не каких-нибудь соевых, а настоящих, с твердой начинкой, из хорошего шоколада. Именно таких, какие любит ее Глаша. Угадал. Молодец.
Мотя пригляделась к соседу повнимательнее. Здоровый мужик, еще не старый, не красавец, конечно, но и не страхолюд. Симпатичный даже. Не насупа, улыбается хорошо. И сразу видно, что не фуфлыга. А ручищи какие! Такими только быка с ног сбивать! Не бандит ли? Да нет, глаза слишком добрые. А с другого боку посмотреть, нынче бандиты такие пошли, что от нормального мужика не отличишь. Бывает, со всех сторон приятный и в обращении обходительный, а потом оказывается – курощуп и мухоблуд, прости Господи!
Мотя так старательно рассматривала соседа, что тот наконец это заметил.
– Не по нраву пришелся вам, Матрена Евсеевна? – спросил он и улыбнулся.
Мотя застыдилась. Вот ведь глазопялка бестолковая! Уставилась на гостя так, что тому кусок в горло не лезет!
– Что вы, Сергей… Как вас по батюшке?
– Иваныч, но можно просто по имени. Какие чины между соседями!
– Вы, Сергей Иванович, смотрю, мужчина самостоятельный. А по жизни чем занимаетесь? – поинтересовалась Мотя, наливая соседу густой имбирный чай.
Глафира заерзала на стуле. Ну, Мотя! Прямо с места в карьер! Сейчас все выпытает, не надо и на исповедь ходить!
– Я врач, – просто ответил Шведов.
– Зубной? – уточнила Мотя и взглянула с надеждой.
– К сожалению, нет. Хирург.
– Хирург? То-то я смотрю, у вас ручищи, как лопаты. Только жар загребать.
– Мотя!
Глафира решила, что Мотю пора приструнить, а то разойдется, потом не остановишь!
– Сергей Иванович, не хотите ли кофе? – обратилась она к соседу и встала, готовая немедленно рвануть к плите.
Он посмотрел на нее снизу вверх, и в тот же миг в ее голове что-то лопнуло, а сердце застучало слишком быстро. Подозрительно. Ей даже показалось, что сосед услышал это лихорадочное бумканье. Господи, спаси и сохрани!
– С удовольствием выпил бы, – сказал Шведов.
Совершенно спокойно, даже равнодушно. Или ей так показалось?
Пока варился кофе, она стояла спиной к гостю. Хорошо, что готовится медленно. Сердце успело немного успокоиться и уже стучало гораздо тише. Послушное, как видно, оно у нее.
Между тем Мотя вела главную партию.
– А как же вы, Сергей Иванович, на войну попали? Соседка Надя нам сказывала про вас. Так, мол, и так: ранен был в сражении.
– Да нет, не в сражении, к сожалению. Оперировал как раз одного бойца, а тут налет. Я рану зашить не успел, мальчишка под наркозом, сам о себе не позаботится, пришлось ложиться на него сверху, иначе потеряли бы. Ну и принял на спину.
– Что? – глупо спросила Глафира.
– Тридцать четыре осколка. Ребята потом замаялись вытаскивать. Так что ничего героического, как видите.
Ничего героического?
Глафира искоса глянула на соседа. Не похоже, что рисуется. Говорит, словно о чем-то самом обычном. Она посмотрела на Мотю. Та молча мешала ложечкой чай. Она же не кладет сахар, чего там мешать?
– А что, кофе готов? – неожиданно обратился к ней Шведов.
Глафира взглянула на турку и еле успела подхватить ее. Кофе уже набух пенкой и был готов перевалить через край. Глафира подула на пенку, усмиряя, и разлила по чашкам.
– Хорош, – крякнув, похвалил сосед, сделав глоток. – Отлично у вас получается кофе варить.
И снова глянул прямо в сердце.
Да что же это такое?!
Она быстро села вполоборота к окну и сделала отсутствующий вид.
Сергей пил кофе и, удивляясь на самого себя, думал, что никогда и никому не рассказывал сразу историю своего ранения. А тут взял и все выложил. Запросто. С лету. Как будто за этим и пришел. Видно было в этих женщинах что-то располагающее к откровенности. Надя Губочкина уже просветила его насчет монастыря. Может, из-за этого?
Он покосился на солидно прихлебывающую из блюдечка тетю Мотю. Раньше ему казалось, что люди, живущие при монастыре, все, как один, строгие, с постными лицами и поджатыми губами, а изъясняются непременно на церковнославянском. Мотя своим простодушным и немного наивным видом его представлениям не соответствовала совершенно. Про чудесную девушку по имени Глафира и говорить не стоило. Ничего монастырского в ней нет. Зато есть много женского, милого и душевного. И еще такого, чего он сформулировать не может… Вот если бы… Черт! О чем он только думает, старый осел!
– Еще что-нибудь хотите? – неожиданно спросила милая и душевная Глафира, поворачиваясь к нему.
– Да. То есть нет, спасибо. Премного благодарен за прием. Рад знакомству. Было очень приятно.
Шведов резко и шумно – табуретка заскрежетала по полу – встал, еще раз поблагодарил и быстренько откланялся.
Глафира даже до двери проводить гостя не успела, так стремительно он ушел.
Она посмотрела на Мотю.
Та, отдуваясь, пила чай и глядела в окно.
Вид у нее был задумчивый.
На следующий после знакомства с Сергеем Шведовым день случилось еще одно, не менее знаменательное событие.
Мотя как раз подходила к дому с сумками, в которых лежало килограммов пять картошки и булькала трехлитровая банка томатного сока, очень уважаемого ею напитка. У самого подъезда ее обогнал Ярик и, как всегда не поздоровавшись, проскочил вперед, чтобы первым зайти в лифт и быстренько уехать. Сразу разгадав его маневр, она решила, что спешить уже некуда – пока лифт вернется, устанешь сумки держать, – и остановилась у лесенки, поставив на нее свою драгоценную ношу. Вдруг из подъезда выскочил Ярик и, буркнув «здрасте», подхватил сумки. «Здрасте, здрасте, губки накрасьте», – чуть не ответила она, но даже рта не успела раскрыть, как пацан попер пакеты к лифту. Изумленная Мотя последовала за ним. Пока ехали до шестого этажа, молчали. Мальчонка предусмотрительно сунул в уши наушники и начал притоптывать в такт неслышной музыке. Мотя напрашиваться на светский разговор не стала, стала молча искать в сумке ключи. Последние два пролета Ярик пролетел птицей – Мотя еле за ним успевала, – поставил сумки у двери и собрался было шмыгнуть в свою квартиру, но она не дала.
– Уж как я тебе благодарна, добрый молодец, и высказать нельзя! – певучим голосом завела Мотя и поклонилась.
Ярик, не ожидавший такого захода, слегка опешил и остановился.
– Уж думала, не сдюжу такую тяжесть. Подай, думаю, Господи, мне помощника великодушного и душой чистого, чтобы совершил благородное дело!
«Великодушный», а особенно «душой чистый» произвели на добровольного помощника еще более ошеломляющее действие. Он переступил с ноги на ногу, понимая, что после такого славословия просто смыться совершенно невозможно.
Мотя на это и рассчитывала.
– Позволь отблагодарить тебя по христианскому обычаю, – приложив руки к груди, проникновенно продолжала она. – А то ведь тяжесть на душе останется, что не приветила самаритянина любезного. Не побрезгуй, мил человек, отведай моих пирогов.
Преданно глядя в глаза любезному самаритянину, Мотя снова поклонилась.
И Ярик сломался.
– Да чё… я не знаю…
– Да ведь я от всей души предлагаю. В благодарность, – дожимала Мотя.
– А чё делать-то?