— Мудила этот из телика, — продолжает Терри, почесывая яйца через полиэстер.

Я с усилием открываю опухшие глаза. Сжимаюсь от ужаса, когда вместо солнца, пробивающегося сквозь тюлевые занавески Мэри, вижу только беленые кирпичи и яркую лампочку над головой. Я в погребе. Голова болит, она словно набита камнями с острыми краями. Я сажусь.

— Какой еще?… — бормочет Толстолобый, оценивая гору чемоданов многочисленной азиатской семьи.

Кенни издает проклятие, а Чарли вздрагивает. Оба они стоят в изножье старого матраса, уставившись на меня так, словно впервые видят.

Он надеется, что их обгонит вышагивающий следом мужчина и тогда Толстолобому не придется грузить всю эту поклажу. Пускай Терри с ними разбирается. Длинное кашемировое пальто на мужчине расстегнуто, из-под него выглядывает темный костюм, белая рубашка и галстук, он носит очки в черной оправе и, что совсем уж странно, ирокез.

Мужчина неожиданно вырывается вперед толпы, и вот Толстолобый уже воспрял духом. Но тут мужчина останавливается как вкопанный и смотрит на часы, пока азиатская семья, прокатившись мимо, сыпью покрывает Толстолобого.

– Где Мэри и Кейлум? – Голос у меня хриплый, горло болит.

— Пожалуйста, пожалуйста, побыстрее, пожалуйста, — упрашивает глава семейства, а в ограждение вдруг картечью начинает биться дождь.

– С ними всё в порядке, – отвечает Чарли. – Они с Брюсом Маккензи.

Терри наблюдает, как его друг надрывается с чемоданами.

– Почему? – В погребе прохладно, но мне жарко. Кенни напоминает статую. Он смотрит на меня не мигая, открывает и закрывает рот, не говоря ни слова.

— Да этот стендап-комик, с Четвертого канала. Он еще фачил эту пташку, как ее там, сочная такая. — Он обрисовывает в воздухе песочные часы и встает за ограждение, чтоб не промокнуть.

– Что ты помнишь, Роберт? – спрашивает Чарли. Сегодня он не улыбается мне обычной веселой улыбкой. Плотно сжатые губы и фиолетово-темные тени под глазами. – Что ты помнишь о прошлой ночи?

Пока Толстолобый тужится с чемоданами и хрипит, Терри наблюдает, как нелепая прическа мужчины в очках и длинном пальто разлетается во все стороны на ветру, а пальцы, вбивая цифру за цифрой, мутузят телефон. Терри понимает — где-то он его уже видел, в группе, что ли, он какой играл. Он также замечает, что мужчина старше, чем можно было подумать по прическе. Внезапно появляется его затюканный помощник, коротко стриженный блондин с напряженным лицом, и опасливо встает рядом.

Я качаю головой.

— Мне очень жаль, Рон, но машина, которую мы заказывали, сломалась…

– Я не… Я не…

— Исчезни! — рявкает бизнес-панк (как его уже мысленно окрестил Терри) с американским акцентом. — Я возьму это долбаное такси! Проследи, чтобы мои чемоданы доставили в номер.

Даже не взглянув на Терри через розоватые линзы своих очков, бизнес-панк забирается на заднее сиденье такси и с силой захлопывает дверь. Его пристыженный помощник не издает ни звука.

– Чушь собачья! – кричит Кенни, его сильные руки сжимаются в кулаки. Его взгляд становится пристальным и оценивающим, и я вздрагиваю, когда он внезапно шевелится, лезет в карман и что-то достает. – Ты думаешь, Чарли, будто можешь поступать так, как тебе хочется, и все мы просто подчинимся? – Его губы сжимаются, а затем искривляются в усмешке. – Ты высокомерный сукин сын. И всегда им был.

Терри садится в машину и включает зажигание.

Он поворачивается к лестнице; перила протестующе скрипят, когда он хватается за них. И тут же останавливается, его плечи на мгновение поникают.

— Куда катим, шеф?

— Что? — Бизнес-панк смотрит на скрываемый копной кудряшек затылок поверх своих фотохромных очков.

– Думаешь, я не знаю? О тебе и Айле? Думаешь, Мойра не знает?

Терри разворачивается в кресле:

— Куда. Бы. Вы. Хотели. Чтобы. Я. Вас. Отвез.

Когда Чарли ничего не отвечает, Кенни поднимает голову, разворачивается и бросает в Чарли то, что у него в руке, – слишком быстро и сильно, чтобы тот успел поймать. Оно ударяется о земляной пол с глухим стуком, и я понимаю, что это ключ от люка.

Бизнес-панк понимает, что этот кудрявый таксист разговаривает с ним как с ребенком. Гребаный Мортимер, не может ни за чем уследить. Вот уж влип так влип. Он сжимает ремень безопасности. Напряженно сглатывает:

— Отель «Балморал».

Кенни стоит на нижней ступеньке и смотрит в стену – и никуда больше.

Аморал!

— Хороший выбор, приятель, — произносит Терри и прокручивает в голове список своих сексуальных приключений в этом отеле, которые обычно выпадают на два коротких промежутка в году; по части гарнира к его обычному рациону из мохнаток на районе и заезженных порноактрис нет ничего лучше, чем Эдинбургский международный фестиваль в августе и Хогманай[1]. — И чем же ты промышляешь?

– Нужно позвонить в полицию.

Рональд Чекер привык, что его узнают. Он не только крупный застройщик, но и звезда реалити-ТВ, хорошо известный по успешному шоу «Продажи». Отпрыск богатой семьи из Атланты, выпускник Гарварда, он пошел по стопам отца и занялся недвижимостью. Рон Чекер никогда не был близок с отцом и потому широкими связями старика пользовался с особой корыстью. Вот так сын стал успешнее отца и вырвался из «солнечного пояса» США на мировой рынок. Рон решил, что предложит телеканалам шоу, в котором предстанет эдаким молодым южанином, панкующим Дональдом Трампом, чье шоу «Кандидат» пользовалось заметным успехом. Друг Рона, стилист, придумал ему образ с ирокезом, а сценарист с телеканала придумал слоган: «Яйца в бизнесе нужны». Теперь «Продажи» транслируются на весь мир, идет уже третий сезон, и Чекер знает, что в Британии его тоже показывают. Смутившись, он спрашивает у таксиста:

А потом с топотом поднимается по лестнице и уходит в дом.

— Вы «Продажи» не смотрели?

— Вживую — нет, но я знаю, о чем речь, — кивает Терри. — Клип на «Smack Ma Bitch Up» был чересчур лихим, но некоторые пташки такое любят. Шоб пожестче, ну ты врубаешься. Нет, я, конечно, не сексист, ничего такого. Дамы в своем праве. Они изъявляют желание, ты его удовлетворяешь, так ведь и поступают настоящие джентльмены, верно, приятель?

Я смотрю на кухню сквозь открытый люк. Смотрю на Чарли. Камни в моей голове скрежещут о кости, о нервы и друг о друга.

Чекер с трудом понимает этого таксиста. В ответ ему остается только просипеть:

— Да уж.

– Почему ты здесь? – Голос у меня заторможенный и отрешенный. Он больше не похож на мой голос. Черные тени подкрадываются ближе. – Что я сделал?

— Сам-то ты женат, приятель?

Чекер ошарашен, он не привык, чтобы незнакомцы вроде этого простого шотландского таксиста так самонадеянно с ним разговаривали. Он уже собирается отрезать: «Не твое дело», но вспоминает, что команда пиарщиков настойчиво советовала ему вернуть расположение публики после фиаско в Нэрне. При застройке уничтожили небольшую прибрежную пещеру, снесли пару вилл из списка охраняемых объектов и переселили редких гнездящихся уток. Но вместо того чтобы порадоваться новому гольф-клубу, квартирам и рабочим местам, большинство жителей не одобрило все эти начинания.

* * *

Загнав оскорбленные этим вторжением в личное пространство чувства в мрачную улыбку, Чекер отвечает:

– Вы держали его в заточении?

— Разведен, трижды, — и с какой-то озлобленностью припоминает Сапфиру, свою третью жену, затем — с острой, мучительной болью — Марго, свою первую.

Чарли качает головой, потом останавливается.

Он пытается вспомнить Монику, недолго исполнявшую обязанности в промежутке, но ему едва удается вызвать ее образ в памяти, что одновременно веселит его и пугает. В голове мелькает только осклабившееся лицо адвоката да семь жирных нулей. Для мужчины, которому через год еще только исполнится сорок, три — это тревожная статистика.

— Опа! Знакомо! — понимающе бросает Терри. — С тем чтобы их подцепить да повозить их хорошенько, у меня никогда проблем не было, — торжествующе заливается он. — Мой Верный Друг, — доверительно похлопывает он себя между ног, — работает без выходных, это я тебе без всяких говорю! Без этого никуда, верно, приятель? — Терри расплывается в улыбке, ну а Чекер наслаждается тем, как его спина растекается по жесткому сиденью, такому удобному после всех этих нескончаемых путешествий в представительских самолетах и лимузинах. — Всегда есть несколько на выбор, естессно, но… сам знаешь, чего это стоит! Самое страшное — это влюбиться. Начинаешь врать себе, что всю оставшуюся жизнь будешь пялить только эту пташку, и никого боле. Но против природы не попрешь. Через несколько месяцев блудливый глаз и горящий дрын снова вступают в игру! Железно!

– Этого не должно было быть – просто… так получилось. После того как мы нашли их… после того как Макдональды узнали о Лорне, Алек впал в ярость. В безумие, словно берсерк. Мы отнесли Роберта обратно в дом, и Алек едва не выбил дверь, чтобы добраться до него. Потребовались усилия пятерых человек, чтобы оттащить его от Роберта; повезло, что он его не убил. Фиона умоляла нас не звонить в полицию – не хотела рисковать потерять не только сына, но и мужа. А я… я чувствовал себя слишком виноватым, чтобы отказать. Потому что я уже давно знал, что с Робертом что-то не так. Я знал, что ситуация ухудшается.

Чекер чувствует, как к щекам приливает кровь. В какую, черт возьми, новомодную геенну вверг его Мортимер? Сначала из-за технических неисправностей в «лир-джете» ему пришлось лететь унизительным регулярным рейсом, а теперь еще и это!

— Для меня всякие там церемонии остались в прошлом. — Терри понижает голос и резко оборачивается. — Слушай, приятель, если тебя интересуют местные закоулочки, только скажи. Я тот, кто тебе нужен. Могу подогнать все, что захочешь. Чисто так, к сведению!

– Почему он убивал своих овец?

Рон Чекер едва улавливает, о чем человек за рулем говорит ему «чисто так, к сведению». Этот придурок в самом деле не догадывается, кто я! Однако сквозь захватившую его волну презрения к этому таксисту пробивается что-то еще: Рональд Чекер чувствует смутное возбуждение оттого, что он плывет по течению, что он, совсем как в студенческие годы, снова стал путешественником, а не избалованным туристом в бизнес-классе. И как же хорошо его спине на этих негнущихся сиденьях! К своему удивлению, Чекер признает, что какая-то его часть, та, что оказалась на свободе после недавнего развода, наслаждается происходящим вокруг! Да и почему бы ему не наслаждаться? Вот он мчится вперед, совершенно один, вдали от бездарных подхалимов вроде Мортимера! Разве должны его давить и ограничивать чужие представления о том, кто такой Рональд Чекер? Разве не здорово ненадолго почувствовать себя кем-то другим? А тут еще и спина! Возможно, сейчас самое время дать зеленый свет.

– Однажды утром, в январе, когда Джимми был наверху на Торр-Дисирт, он увидел Роберта с его отарой на соседнем участке. И видел, как тот присел за восточной кладбищенской стеной на несколько минут, а потом уехал на своем квадроцикле. Джимми даже не задумывался об этом, пока через несколько часов не пошел обратно и не обнаружил на том самом месте овцу с глубокой ножевой раной на животе. Поняв, что ничем не может ей помочь, он разыскал меня и Кенни. Но когда мы вернулись туда, она исчезла.

— Благодарю… вас…

— Терри, дружище. Терри Лоусон, но все зовут меня Джус Терри.

Чарли закрывает глаза.

— Джус Терри… — Чекер взвешивает это имя на языке. — Что ж, рад знакомству, Джус Терри. Я Рон. Рон Чекер.

Он пытается в зеркале заднего вида разглядеть на лице таксиста хотя бы какие-то признаки узнавания. Ни намека. «Этот клоун настолько поглощен своей жалкой, пустой жизнью, что и в самом деле не имеет ни малейшего представления о том, кто я такой». Но в Шотландии с Ронни такое уже случалось, во время катастрофы в Нэрне.

– У Роберта… у него были все эти… увлечения. Навязчивые идеи. В основном – скандинавская мифология. Не знаю, верил ли он во все это в глубине души, но… он был таким человеком, которому требовалось чувствовать себя хозяином положения, потому что он никогда им не был. Ему нужны были его суеверия, его ритуалы. Его талисманы. Это Мэри рассказала мне о вандр-варти. Она беспокоилась за него. У него в Абердине было что-то вроде срыва. Но мы ее не слушали. Не слушали достаточно внимательно.

— Ты зацени-и-и! — ревет Джус Терри, увидев стоящую на переходе вполне заурядную, с точки зрения Чекера, молодую женщину.

— Да… очаровательная, — неохотно соглашается Чекер.

– Он рассказал тебе о шторме в семьдесят седьмом, о том, как думал, будто погубил всех тех рыбаков. – Я пытаюсь скрыть гневные нотки в своем голосе, но безуспешно. Вся эта ложь, которую Чарли мне наговорил, подбрасывая мне мизерные крохи правды… – Я видела маяк, Чарли.

— У меня от этой мохнатки уже пожар в штанах!

— Точно… Послушай, Терри, — начинает Чекер, почувствовав внезапный прилив вдохновения, — мне нравятся эти кэбы. Здесь очень удобные сиденья для моей спины. Я бы хотел нанять тебя на эту неделю. Покатаешь меня по городу, покажешь несколько туристических мест и отвезешь на пару деловых встреч к северу от города. У меня кое-какие переговоры на винокурне в Инвернессе, к тому же я люблю поиграть в гольф. Несколько раз нужно будет заночевать по пути — в самых лучших отелях, разумеется.

Он бросает на меня отчаянный взгляд, как будто хочет, чтобы я поняла то, чего не могу понять. Или не хочу.

Терри заинтересован предложением, но качает головой:

— Прости, чувак, у меня все смены расписаны.

– Люди – сложные существа, Мэгги. Я знаю, что ты это понимаешь. Я думаю, что в детстве он верил, будто убил тех людей, поскольку ему казалось, что его мать верит в это. Может быть, она опасалась того, что может случиться, если их друзья и соседи услышат его дикие заявления, ведь единственная возможность для людей пережить подобные трагедии – это держаться вместе, помогать друг другу. А может, она просто обезумела от горя… Не знаю. Но какова бы ни была причина, я думаю, именно поэтому Эндрю придумал тонкое место, полное богов и призраков, где все может быть правдой. Где можно обстрелять маленькими камнями маяк высотой в сто футов и заставить его разбиться – просто потому, что ты этого хочешь. – Он вздыхает. – Но она умерла, когда ему было восемнадцать, и, возможно, тогда он почувствовал, что наконец-то может быть свободен. Он уехал. Нашел жену, которая любила его. Жизнь. Будущее… Роберт задушил Эндрю.

Чекер не привык к несговорчивости в других, он воспринимает этот ответ с недоверием.

— Я заплачу тебе в два раза больше, чем ты зарабатываешь в неделю!

В ответ на него смотрит широкая улыбка, обрамленная копной кудряшек.

– Ты думаешь, он убил маленького мальчика, потому что ненавидел себя? Потому что верил в богов, призраков и тонкие места? – Но я не могу сильно возмущаться подобному дикому предположению, поскольку прекрасно знаю, что такое ненависть к себе. Толстая и непроницаемая оболочка, из которой невозможно выбраться; бесконечные порочные круги, из которых невозможно вырваться.

— Ничем не могу помочь, парнишка!

— Что? — Голос Чекера скрипит от отчаяния. — В пять раз! Скажи, сколько ты получаешь в неделю, и я дам в пять раз больше!

Чарли кивает.

— Сейчас самое жаркое время в году, чувак, такая беготня перед Рождеством и Хогманаем — хуже, сука, чем во время фестиваля. Я делаю по две тонны в неделю, — врет Терри. — Сомневаюсь, что ты заплатишь тысячу за то, чтобы тебя просто покатали на такси с неделю!

– Он сказал мне, что так и было. Я думаю, что, когда Роберт раскрыл свое настоящее имя, свою настоящую историю, он воскресил Эндрю. – Его взгляд внезапно становится спокойным, неподвижным. – А я ничего не сделал. Я был единственным, кто знал о нем. Я видел, как Роберту становилось все хуже, и ничего не сделал. И когда Лорн умер, я захотел сделать хоть что-то.

— Считай, что мы договорились! — рычит Чекер, лезет в карман и достает чековую книжку. Размахивая ею перед затылком Терри, он орет: — Мы ведь договорились?

– Ты хотел помочь ему? – Потому что я понятия не имею, что он имеет в виду. Я вспоминаю тот холодный и затхлый подвал без окон и вздрагиваю. – Помочь Роберту?

— Слушай, чувак, дело же не только в деньгах; у меня есть постоянные клиенты, они на меня рассчитывают. Другой род деятельности, сечешь? — Терри оборачивается и похлопывает себя по носу. — Говоря по-деловому, нельзя действовать в ущерб основному бизнесу ради единовременной выгоды. Нужно заботиться о длительных деловых отношениях, приятель, стабильном финансовом потоке и не ввязываться в сторонние проекты, какими прибыльными бы они ни казались в ближайшей перспективе.

– Да. – Маклауд тяжело качает головой. – Нет. Я… Мы были в шоке. Вся деревня. Это длилось всего неделю. Мы продержали его в «черном доме» неделю. Но это была… долгая неделя. А потом… – Выражение лица Чарли меняется. Все спокойствие исчезает, как солнце за тучами. – А потом Роберт заговорил.

В зеркале заднего вида Терри видит, что Чекер задумался над услышанным. Терри доволен собой, хотя он всего лишь цитировал слова своего друга, Больного, снимающего порнофильмы, в которых Терри время от времени участвует.

— Но я могу предложить…

Мое сердце бьется медленными ритмичными толчками, настолько мощными, что я чувствую, как пульс отдается в моей шее.

— Я все равно вынужден отказаться, приятель.

Чекер поражен. И все же в глубине души он чувствует: в этом таксисте что-то есть. Возможно, это «что-то» как раз то, что ему нужно. Эта мысль вынуждает Рональда Чекера выдавить из себя слово, которое не слетало с его губ с тех пор, как он закончил младшую школу:

– Что ты имеешь в виду?

— Терри… пожалуйста… — Чекер задыхается, оттого что произнес это слово.

— Ладно, приятель, — говорит Терри, сверкнув в зеркале улыбкой, — мы ведь деловые люди. Уверен, мы сможем прийти к какому-нибудь соглашению. Только одно «но», пожалуйста, имей в виду, — Терри оборачивается, — насчет упомянутых тобой ночевок в отелях… на жопосуйство можешь не рассчитывать!

Чарли сглатывает. Смотрит на меня почти умоляюще.

— Что?! И в мыслях не было, — протестует Чекер, — я не какой-нибудь чертов педик…

– Иногда то, что мы делаем, гораздо хуже того, во что мы верим.

— Ничего не имею против, вдруг это по твоей части, я и сам иногда не прочь зайти с заднего хода, но волосатое дупло и болтающиеся под ним кокосы — это, знаешь ли, совсем не для Джуса Терри. — Терри яростно мотает головой.

— Нет… об этом можешь не беспокоиться! — произносит Чекер, содрогаясь от неприятного послевкусия, но вовремя проглатывая таблетку антиозверина.

Такси подъезжает ко входу в «Балморал». Носильщики, очевидно, ожидали приезда Рона Чекера и теперь буквально на полпути бросают свои дела, в том числе багаж одного из гостей, чтобы ринуться к такси, как только из него выйдет американец. Ветер усилился, и, пока Чекер разговаривает с Терри, порыв взметает его засаленные, крашеные черные волосы вверх и удерживает их в таком положении, из-за чего они становятся похожи на траурный павлиний хвост.

И я понимаю, что он говорит не о десятилетнем мальчике, который обстреливал маяк камнями, желая смерти своему отцу.

Мужчины обмениваются контактами, и под взглядом нависших над Чекером носильщиков Терри неспешно, с чувством вбивает цифры в свой телефон. Они жмут друг другу руки, и Терри, полагая, что Чекер как раз из тех, кто целенаправленно отрабатывает на других крепкое рукопожатие лидера, первым до предела сдавливает костяшки пальцев Чекера, а затем выдергивает руку, не оставляя Чекеру возможности переломать свои ускользающие пальцы.

— Я позвоню, — улыбается Рональд Чекер, и на лице у него то непривлекательное выражение, которое у большинства людей возникает только в том редчайшем случае, когда, находясь в задумчивости и наедине с собой, им вдруг посчастливится увидеть, как глубоко ненавистный враг падает под колеса автобуса.

– Чарли… – Я прижимаю ладонь к шее, чувствую биение пульса под пальцами. – Что вы сделали?

Терри провожает Чекера взглядом, пока тот, самодовольно вышагивая, тщетно пытается под порывами штормового ветра пригладить свою прическу и с заметным облегчением проходит мимо подобострастно улыбающегося швейцара.

* * *

К своему удивлению, носильщики не обнаруживают в такси багажа и смеряют Терри подозрительными взглядами, словно он имеет к этому какое-то отношение. Терри уже было ощетинился, но у него есть другие неотложные дела. Сегодня похороны его старого друга Алека. Терри едет домой, в свою квартиру в Саутсайде, переодевается и звонит Толстолобому, чтобы тот отвез его на кладбище Роузбенк.

Роберт

Толстолобый пунктуален, и Терри с благодарностью устраивается на заднем сиденье такси. Однако этот кэб, хотя он и той же модели, что и любимая TX4 Терри, выпускавшаяся Лондонской транспортной компанией, все же более старой версии, он не такой роскошный и прилизанный; в таких спартанских условиях Терри в своем черном бархатном пиджаке, в застегнутой на все пуговицы желтой рубашке без галстука и серых фланелевых брюках чувствует себя чересчур разодетым. Он собрал свои пружинистые кудряшки на затылке резинкой, но парочка из них уже выбилась, и теперь они надоедливо прыгают перед глазами, пока Терри сканирует женщин, которые движутся вдоль парка в сторону обветшалого и заиндевевшего центра. Пока Терри выходит из машины и прощается с Толстолобым, налетает холодная морось. Терри впервые присутствует при погребении, его удивила новость о том, что церемония будет проходить не в обычном крематории в Уорристоне или Сифилде. Как выяснилось, место для семейного захоронения было выкуплено еще много лет назад и теперь Алек должен быть похоронен рядом со своей женой Терезой, трагически погибшей при пожаре. Терри никогда ее не видел, хотя и знал Алека со своих шестнадцати лет. Много лет спустя в приступе пьяных стенаний, слез и раскаяний Алек рассказал Терри, как однажды в подпитии включил фритюрницу, устроив пожар, в котором и погибла его жена.

Я не помню, как убивал овец, но знаю, что это сделал я. Потому что под верстаком в погребе лежит комбинезон, заляпанный застарелой кровью. И потому, что я не помню, как убивал всех этих птиц, но их всегда было так много, они были скрыты глубоко внутри той древней каменной расщелины, заросшей зеленым мхом… И поэтому мне приходится верить, что я убил и Лорна Макдональда. Не только потому, что Чарли сказал мне об этом дрожащим голосом, при этом по его лицу текли слезы. А потому, что я чувствую ужасную правду этого, даже если не могу вспомнить.

Терри поднимает воротник пиджака и направляется туда, где вокруг могилы собрались многочисленные скорбящие. Здесь людно; впрочем, похороны Алека и должны были стать партийным собранием для всякого сброда. Удивительно, но многие из тех, кого Терри считал умершими или отсиживающими срок, как оказалось, просто не выходили дальше местного супермаркета, с тех пор как был введен запрет на курение в общественных местах.

Я сплю и просыпаюсь. Один раз от резкого запаха хлорки и шума на кухне, другой – от лязга металла и пластика, шепота людей. Я сплю и просыпаюсь; надо мной яркие звезды, маяк Ардс-Эйниш – темная тень в углу, воспоминание о белом луче, медленно движущемся по стенам, неизменном и надежном. И все это время я нахожусь в ловушке под водой; тьма снова накатывает на меня, как цунами, и все, что я могу сделать, – это попытаться всплыть, попытаться дышать. Но все равно я вижу его черные блестящие глаза, как у овцы, когда ее дыхание замирало в холодном воздухе; я ощущаю в своей тогдашней ярости силу, которую никогда не находил в покое. И знаю, что это правда. Все это правда.

Вокруг отнюдь не только третий сорт. Похрустывая гравием, в ворота уверенно въезжает зеленый «роллс-ройс». Остальные автомобили припаркованы на прилегающей улице, но, к огромному недовольству растерянных сотрудников кладбища, «роллс-ройс» останавливается в считаных сантиметрах от первых надгробий, и только тогда из него чинно выходят двое мужчин в плащах и костюмах. Один из них гангстер, которого Терри знает под именем Пуф. Его сопровождает парень помладше, с хитрым прищуром и тонкими чертами лица, для телохранителя он слишком невыразительных размеров, думает Терри.

На третий день ко мне приходит Мэри, и я так рад, что чувствую, как тьма немного рассеивается. Потому что именно Мэри спасла меня от прошлого цунами. Именно она вытащила меня на сушу.

Этот парадный выход определенно завладел вниманием собравшихся, но только не Терри — уже в следующее мгновение его взгляд устремляется в другом направлении. Его опыт показывает, что горе может по-разному влиять на людей. Наряду со свадьбами и торжествами похороны предоставляют лучшие условия для съема. В этой связи он припоминает, что советник Мэгги Орр вернула свою девичью фамилию, отказавшись от поименования Орр-Монтаг, где вторая часть принадлежала ее мужу, адвокату, с которым она недавно развелась. У Терри на руках два факта. Первый — Мэгги хорошо сохранилась, второй — разрыв отношений плюс тяжелая утрата равно двойная уязвимость. Возможно, у него получится вернуть себе прежнюю Мэгги, смущенную девчонку из Брумхауза, вместо той прилизанной, самореализовавшейся деловой женщины, в которую она превратилась. Эта мысль его возбуждает.

Она не подходит к матрасу. Вместо этого садится на табурет рядом с моим верстаком и смотрит на меня, как на чужого человека. Она похожа на мою мать. После. Сутулая и слабая. И полная гнева.

Почти в ту же секунду Терри замечает, что Мэгги стоит возле надгробия с большим кельтским крестом и разговаривает с какой-то группой родственников, на ней унылый темный костюм, и она легонько затягивается сигаретой. Очень даже, думает про себя Терри, слизывая с верхней губы слой выкристаллизовавшейся соли. Он встречается с Мэгги глазами и вначале пускает в ход слабую улыбку, а затем печальный кивок, выражающий соболезнование.

К Терри подкатывает Стиви Коннолли, сын Алека. Стиви — жилистый парень с вечным полувозмущенным выражением лица, которое он унаследовал от отца.

– Почему? – Шепот ее тоже звучит слабо. Слезы быстро капают с ее подбородка на колени. Из-за меня у нее тени под глазами, морщины вокруг рта. Из-за меня в ее голосе звучат эти усталые нотки темной ярости.

— Ты, что ли, батю моего нашел?

— Ага. Тихая типа смерть.

– С Кейлумом всё в порядке? Я могу его увидеть?

— Ты был его дружком, — с упреком произносит Стиви.

Терри помнит, что отец с сыном никогда не были близки, и в чем-то ему сочувствует, поскольку и сам находится в похожем положении, но не знает, как реагировать на заявление Стиви.

– Можешь ли ты его увидеть? – Мэри встает, обретя достаточно сил, чтобы расправить плечи и сжать челюсти. – Нет, Роб, ты не можешь его увидеть. – Ее глаза все еще блестят, но слезы остановились. – Ты убил маленького мальчика.

— Ну, окнами вместе занимались, — вежливо отвечает он и вспоминает еще одну насыщенную событиями главу своей жизни.

Сомневающийся хмурый взгляд Стиви, кажется, говорит: «Ага, и гребаным домушничеством», но, прежде чем он успевает озвучить эту мысль, над кладбищем пробегает рябь из голосов и знаков, призывающих скорбящих медленно собраться вокруг могилы. Священник (Терри мысленно благодарит Алека за то, что, будучи католиком, он все же завещал, чтобы его похороны были как можно более краткими и светскими, а это значит — по канону пресвитерианской церкви Шотландии) отпускает несколько бессодержательных реплик, в основном о том, каким общительным был Алек и как ему не хватало его любимой Терезы, которую у него жестоко забрали. Теперь они наконец-то будут вместе не просто в символической форме, а навечно.

Я закрываю глаза, потому что вода снова заполняет мои легкие. А когда открываю их, Мэри уже нет, и надо мной только черное мрачное море.

Поются псалмы, и священник самоотверженно пытается поддержать энтузиазм лишенного церковной акустики и, вероятно, самого слабого и робкого хора в истории христианского мира. Затем небольшую речь произносит Стиви. Ему едва удается скрыть свое отвращение к Алеку, учитывая роль, которую он сыграл в смерти его матери, после чего он приглашает желающих произнести речь, подняться к микрофону. Повисает нервозная пауза, и начинается тщательное исследование мокрой травы под ногами.

Наконец, после недолгих уговоров сына и племянницы Алека, Терри поднимается и встает на ящик за микрофоном. Он смотрит на море лиц перед собой и изображает обаятельную, как ему кажется, улыбку. Затем он постукивает по микрофону, как это делали стендап-комики на выступлениях во время Эдинбургского фестиваля экспериментальных театров.

— Когда Алек получил результаты анализов и понял, что дороги назад нет, он пустился в эпический запой и вылакал половину запасов со склада местного «Лидла»! Уж такой это был человек, — громогласно выдает Терри, предвкушая взрыв хохота.

Но собравшиеся вокруг могилы в основном молчат. Те немногие, кто все же решается как-то отреагировать, разделяются на издающих сдавленные смешки и задыхающихся от ужаса. Мэгги сочувственно качает головой и смотрит на Стиви, который сверкает побелевшими костяшками пальцев и со свистом процеживает сквозь стиснутые зубы:

Я медленно всплываю на поверхность. Так медленно, что сначала не замечаю этого, пока не осознаю́, что снова могу дышать. Я снова могу чувствовать, видеть и слышать. Столько боли и шума, что я почти тоскую по тяжести воды. Лорн – это все, что я вижу. Маленький мальчик, который даже не начал жить. Я понимаю, что не могу смотреть на свои руки, не могу смотреть на свою кожу. Я вообще не могу смотреть на какую-либо часть себя.

— Он думает, что это, сука, речь шафера на свадьбе какого-нибудь забулдыги!

Терри решает не сдаваться и продолжает поверх усиливающегося недовольного ропота:

– Чарли… – На него я тоже не могу смотреть. Вместо этого смотрю на еду, которую он мне принес: термос с бульоном, который, как я знаю, приготовила Мэри, и свежий белый хлеб. – Пожалуйста, не сообщайте полиции. Пожалуйста, не позволяйте им забрать меня. Я умоляю вас. Пожалуйста.

— Ну а потом он решил засунуть голову в духовку. Но Алек есть Алек, — хрипит Терри, — этот пиздюк так нажрался, что перепутал духовку с холодильником. Простите за мой французский, но так и было. И вот полез он, значит, в этот морозильный отсек, но не смог впихнуть туда свой сраный котелок из-за корзины с чипсами «Маккейн» и засунул голову в пластиковый ящик по соседству, а потом заблевал его нахрен! — Смех Терри прокатывается по холодному, промозглому кладбищу. — Будь это, сука, кто-нибудь другой, можно было бы свалить все на таблетки, но это же был Алек!

А Чарли просто опускает голову на руки и покачивает ею.

Стиви вслушивается, морщит лицо, у него начинается приступ удушья. Он смотрит на Мэгги и других родственников, словно взывая о помощи.

— Что он несет? А? Что вообще происходит?

Но балом правит Терри, ветер взметает его кудряшки, его несет на всех парах, и ему уже нет дела до реакции присутствующих.

– Я знаю, что сделал. Я знаю, что никто никогда не простит меня за это. – Я пытаюсь отстранить от себя всю эту боль и весь этот шум, заставить их подождать хотя бы до тех пор, пока Чарли не уйдет. Пока я не скажу то, что хочу сказать. – Меня нужно наказать. Но не так. Я не могу… Я не смогу этого выдержать, Чарли. Пожалуйста.

— В общем, дверца была открыта, но ночь выдалась такая холодная, что, когда я нашел его утром, башка его, сука, уже вмерзла в глыбу замороженной блевотины, от подбородка до самого загривка. Не знаю почему, но вместе с его головой туда вмерзло яблоко. Как-будто, прежде чем откинуться, он пытался поймать его зубами! Но Алек есть Алек, да! — Терри замолкает. Раздаются неодобрительные возгласы, некоторые качают головой. Терри бросает взгляд на Стиви, которого удерживает Мэгги, крепко вцепившись ему в руку. — В общем, тот еще алканавт! Но я рад, что его хоронят рядом с его любимой Терезой… — говорит Терри и указывает на соседнюю могилу. Затем его внимание привлекает островок травы между ними. — А вот здесь лежит та самая фритюрница, прямо между ними, — произносит он с каменным лицом, вызывая приступы гадливости и едва сдерживаемый гогот. — Короче, я на этом заканчиваю. Увидимся за стаканчиком в пивной, почтим, так сказать, память. — И Терри спрыгивает в толпу, которая расходится перед ним, как перед зачумленным.

Я вспоминаю здание без окон, полное шума, крови и стали.

Он смотрит на меня сверху вниз, глаза у него красные.

Оставшаяся часть службы проходит без происшествий, хотя некоторые и пускают слезу, когда из покосившегося музыкального центра доносится неизменная «Sunshine on Leith»[2], пока гроб опускают в землю. Терри слишком замерз, чтобы ждать заключительной молитвы. Он волочит ноги к выходу и направляется в сторону паба «Виновница Лили», где пройдут поминки. Он первым добирается до пивной и наслаждается теплом помещения после ветреного и промозглого дня на улице. Еще нет и четырех, а за окном уже кромешная тьма. Хмурая женщина за барной стойкой указывает на два покрытых белой скатертью стола, один из которых ломится от бокалов с пивом, виски и вином, а другой заставлен неизменными поминальными закусками: сосисками в тесте и сэндвичами с сыром и ветчиной. Терри сворачивает в туалет, чтобы взбодриться дорожкой, после чего возвращается и берет бутылку пива. Пока он устраивается у стойки, в паб строем входят скорбящие. Терри не сводит глаз с Мэгги и поэтому не замечает недовольства на лице Стиви. Мэгги изящно подходит к большому камину у дальней стены, и Терри пытается угадать, сколько пройдет времени, прежде чем Мэгги подсядет к нему.

– Просто скажи нам почему, Роберт. Почему ты это сделал?

Утешая и успокаивая едва сдерживающего себя Стиви, Мэгги отводит его подальше от Терри, в надежде, что он остынет. Когда она бросает взгляд на Терри, перед ней встают их первые свидания и то, как она (напрасно, как она теперь понимает) предпочла его милому и успешному Карлу Юарту, который был так безнадежно в нее влюблен. Но в Терри была эта напыщенная самоуверенность, которая, разумеется, никуда не делась. И, нужно отдать ему должное, сидя в своей дерзкой манере за барной стойкой, выглядит он отлично. Он определенно следит за собой и каким-то невероятным образом сохранил копну неуправляемых кудряшек. Кажется, они ничуть не истончились и даже не поредели, хотя, подозревает Мэгги, Терри и проходится по ним оттеночным шампунем.

– Ты знаешь почему.

Теперь Мэгги, притворившись, что всматривается в темноту за высоким окном, бросает незаметный взгляд на свое отражение. В молодости ее миниатюрное тело и грудь никогда не доставляли ей особой радости, но стоило подобраться к пятому десятку, и Мэгги возблагодарила судьбу. Прожорливым силам гравитации негде было разгуляться, а любое возможное обвисание Мэгги пресекла жестким режимом из четырех тренировок в спортзале каждую неделю, одержимостью здоровым питанием и строгой дисциплиной умеренных порций. Кроме того, Мэгги трудно пройти мимо спа-салона, и она никогда не отказывает себе в профессиональных средствах ухода за кожей и отшелушивающих процедурах. Зачастую ее действительно принимают за старшую сестру собственной дочери, что является главным предметом тихой гордости этой эльфийки.

Но Чарли продолжает качать головой, притворяясь, будто не знает. И еще он притворяется, будто не знает, почему я все еще здесь. Почему он запирает меня в этом погребе каждую ночь.

Мэгги поворачивается и видит, что Терри поймал ее долгий, оценивающий свое отражение взгляд. Ее сердце уходит в пятки, потому что Терри расплывается в улыбке, и вот уже он идет к ней, нравоучительно покачивая пальцем.

– Скажи нам ради Мэри. Она любит тебя. Она хочет тебе добра.

— Ага, подловил, смотрела на свое отражение! Но я тебя не виню, мне тоже нравится то, что я вижу перед собой!

Мэгги чувствует, как невидимая рука растягивает ее лицо в улыбке.

Я смотрю на поднос, суп, хлеб, пока мое зрение не затуманивается.

— Что ж, ты тоже неплохо выглядишь, Терри.

— Стараюсь, конечно, ага. — Терри вычурно подмигивает.

– Нет. Она любит Роберта.

Он не изменился, думает Мэгги. Он вообще не меняется. Она оглядывается на камин. У Стиви в руках стакан виски, и он благодарит каких-то пожилых гостей за то, что они пришли.

— Как поживаешь? — спрашивает Терри и, прежде чем Мэгги успевает ему что-нибудь рассказать, отвечает вместо нее: — Большие перемены, развод, девчушка уехала учиться в колледж, — по крайней мере, так говорят.

— Ну что ж, у тебя безупречные источники. — Мэгги подносит ко рту бокал с виски.

Когда Чарли ничего не отвечает, я встаю на шаткие ноги. Иду к подножию лестницы, оглядываюсь на маяк Ардс-Эйниш. В этом погребе слишком много того, что дарит мне комфорт; это крепость, а не тюрьма. Вместо этого я смотрю вверх, на светлые сосновые стены «черного дома». Солнечный свет, падающий сверху, согревает мою кожу, мои руки. Мои руки. Я все отравил. Всех – всех, – кого я когда-либо любил. И я должен искупить вину. Мы жертвуем, чтобы нас не принесли в жертву. Вот что я сделал. Я убил – умертвил – маленького мальчика, который даже не начал жить, потому что хотел убить Эндрю. Я всегда хотел убить Эндрю.

— Осталась совсем одна, — сияет Терри, произнося это с утвердительной интонацией.

Мэгги отвечает так, словно это был вопрос:

– Истина обитает в тонких местах, Чарли. Глаз за глаз, ожог за ожог, рана за рану. – Я смотрю вверх, в Блэкхауз, и чувствую, как мои легкие расширяются, наполняясь огромным количеством воздуха. – Жизнь за жизнь.

* * *

— С чего ты взял, что я осталась совсем одна?

— А, так у тебя есть новый дружок? Вот счастливчик! Говорю без всяких!

– Самоубийство, – догадываюсь я. – Роберт имел в виду самоубийство.

— Этого я тоже не говорила.

— Тогда как же?

Чарли единожды кивает. Его руки сцеплены так крепко, что костяшки пальцев белые.

— Это моя жизнь, и тебя она не касается!

– Ему нужна была помощь, Чарли! Он никак не мог быть в здравом уме. Ни когда убил Лорна Макдональда, ни когда решил покончить с собой. И вместо этого вы сказали «хорошо»? Вы не сообщили в полицию, не сказали врачу? Вы заперли его на неделю, а потом просто сказали «ладно»?

Терри разводит руками:

Ужас и возмущение, которые я испытываю, относятся не только к Роберту, я знаю это. Это касается и мамы, и ее собственных мифов и тонких мест. И столь же сильно это касается меня – меня, которую вечно тянет в двух направлениях, и ни одно из них я не могу назвать домом.

— Ну приехали! Неужели я не могу утешить старую подругу в трудную минуту?

Мэгги уже собирается парировать, что попытка Терри провести сеанс группового утешения на похоронах едва не сделала его изгоем, но в этот момент к ним сквозь толпу с жаждой расправы в глазах несется Стиви.

— Что все это значило? Эта речь, — с вытаращенными от бешенства глазами наезжает он на Терри.

– Он бы сошел с ума в тюрьме, Мэгги. Или в какой-нибудь больнице. Когда он был совсем юн, с ним случилось несчастье, и он так и не смог это пережить, никто не помог ему с этим справиться. – Чарли смотрит на меня. – Просто вернуться на материк было бы для него… Ему нужно было это место, эта земля, это небо, даже это море. Это была его часть. Это часть всех нас. – Он протяжно вздыхает. – Я хотел помочь ему. И это правда. Правда, которую я никому не говорил, ведь он только что убил восьмилетнего мальчика.

— Это был тонкий баланс, — кивает Терри и, кажется, даже не замечает, что Стиви кипит от злости. — Я хотел, чтобы речь была достойной Алека и в то же время примирила семью с утратой. — Он самодовольно кивает. — Не хочу показаться нескромным, но, по-моему, я справился. — Терри достает свой телефон и начинает листать фотографии. — Я немного пофоткал на мобильник, типа как у этого хера, Дэмьена Херста. Зацени. — И он тыкает экраном в лицо Стиви.

Стиви никогда не был близок с Алеком, но смотреть на голову отца, вмерзшую в глыбу льда, с желтой блевотиной, тянущейся изо рта, — это уже слишком.

— Я не хочу на это смотреть! Проваливай отсюда к хуям собачим!

– Если вы это сделали – если допустили это, – значит, то, что сказал Кенни, было правдой. – У меня в горле пульсирует тупая боль. – Роберт был убит. Вы убили его.

— Да ладно, приятель! Примирение!

Стиви бросается на Терри, чтобы выхватить телефон, но Терри толкает его в грудь, и Стиви, спотыкаясь, пятится.

Взгляд Чарли внезапно становится яростным, горячим.

— Перестань, чувак, хватит устраивать представление… Это день Алека, вообще-то… — предупреждает Терри.

— НАХУЙ… ИДИ НАХУЙ, ЛОУСОН! — запинается Стиви, пока двое родственников берут его под руки и оттаскивают в сторону. — Сукин, блядь, сын, ненормальный… да вы посмотрите, что у него в телефоооооне… — Голос Стиви достигает предельной громкости, он протестует, но его отводят в другой конец помещения.

– Роберт Рид хотел искупить вину за содеянное. Он хотел понести наказание. Чтобы его простили.

Терри оборачивается к Мэгги:

— Стараешься примирить этих долбоебов, семью то есть, с утратой, и никакой, сука, благодарности!

– И ты рассказал всем остальным, что он хотел сделать? Или просто позволил ему сделать это?

— Ты сумасшедший, — произносит Мэгги, и это не комплимент, она не верит своим глазам. — Ты не изменился!

– Я рассказал всем. Конечно, рассказал. Я рассказал им все, что он мне поведал, о своем настоящем имени, об Ардшиадаре, о том, почему он поступил с Лорном так, как поступил. – Чарли опускает взгляд на свои руки. – Мы должны были принять решение.

— Все по-честному, — с гордостью произносит Терри, но Мэгги уносится в другой конец паба, чтобы утешить двоюродного брата.

Она всегда была высокомерной телочкой, думает Терри. К тому же Стиви никогда не ладил с Алеком, что за лицемерие, корчит из себя скорбящего сына!

Внутри у меня все замирает. Даже сердцебиение.

На этот раз взгляд Терри поймал Пуф и теперь направляется к нему. Пуф редко надевает что-то, кроме дорогих дизайнерских костюмов и расстегнутых рубашек, при этом вид у него всегда слегка замусоленный. Словно он проспал в одежде всю ночь и его только что привели в чувства. Это впечатление усиливается тем, что Пуф почти слеп, и его постоянно сощуренные, как у крота, глаза дополняют его сонный видок. Для человека, которому насилие доставляет патологическое наслаждение, он невероятно опаслив во всем, что касается его глаз. О лазерной коррекции не может быть и речи, он не решается даже вставить контактные линзы. Кроме того, Пуф страдает от чрезмерного потоотделения, поэтому его одежда скоро начинает выглядеть неопрятно. Он довел до отчаяния лучших портных Эдинбурга (и даже Лондона); как бы они ни старались, проходят три-четыре часа — и из щеголя он превращается в неряху. Молодой подручный Пуфа, чье лицо сделано из одних острых углов, стоит, прислонившись спиной к кирпичной колонне в центре паба, держит в одной руке выпивку и украдкой осматривает женщин из тех, что помоложе.

Терри поворачивается к Пуфу. Он вспоминает, как в семидесятые в старшей школе Форрестера всех подряд обзывали «пуфом». Тогда только «задрот» мог сравниться с «пуфом» в расхожести среди оскорблений. Но Пуф был пуфом с большой буквы. На него без конца наезжали, но, вместо того чтобы шаблонно поквитаться с миром, став копом, Пуф пошел против течения и стал гангстером номер один.

– Боже мой… – Я вспоминаю слова Уилла: «Обычно люди без голосования в кругу друзей не могут договориться даже о том, кто купит первую порцию пива после звона колоколов». – Вы проголосовали. – Чарли слегка вздрагивает и отводит взгляд. – Вы проголосовали за то, чтобы убить его.

Конечно же, Терри знает, что Пуф не гомосексуалист, как подразумевает кличка, и лишь немногие все еще пользуются этим старым школьным прозвищем. Теперь использовать его стало опасно, ведь Пуф добился своего положения благодаря тому, что был хитрым и злобным ублюдком. Но в сознании Терри какая-то часть Виктора Сайма навсегда останется тем маленьким тупым говнюком в коричневом пальто с капюшоном, у которого он на каждой перемене отбирал сдобную булочку и чипсы возле фургончика с выпечкой.

Пуф переломил ситуацию, когда взял и набросился с заточенной отверткой на Эвана Барксдейла. Барксдейл был громилой: вместе со своим братом-близнецом Крейгом он систематически и неустанно травил Пуфа, что и толкнуло того на яростное, безумное кровопролитие. В результате мир и сам Виктор Сайм немедленно пересмотрели расстановку сил на улице. Эван Барксдейл пошел по стопам доктора Франкенштейна и, сам того не понимая, создал монстра, существенно более опасного, чем те чудовища, которыми они сами с братом мечтали стать. Разумеется, после этого случая Пуфу еще предстоит пройти через горечь и боль на своем выстланном насилием пути прозрения, но гонения со стороны Барксдейла стали для него хорошей школой; все остальное не шло ни в какое сравнение с теми психологическими пытками, через которые он прошел за годы учебы.

– Мы проголосовали за то, чтобы помочь ему умереть. Это не одно и то же.

Ягодицы Терри непроизвольно сжимаются при приближении Пуфа. Попахивает неприятностями. Терри уже имел дело с Пуфом, он доставлял кокаин морякам на военно-морской базе в Хеленсбурге, пока система безопасности не закрутила гайки и работа не стала слишком опасной.

— Терри… — Знакомое капустное зловоние атакует его.

Но на этот раз в его словах нет огня. Нет убежденности.

— Прости, Вик. Я поразмыслил и понял, что взял дурной тон… в смысле, для речи, — уступает Терри, снова отыскивая глазами молодого пособника Пуфа.

— Да ни хрена подобного! Блестящая речь! Просто у кого-то нет чувства юмора, — мотает головой Пуф. — Алек смеялся бы до усрачки. Это был его день, а не их. — И Пуф презрительно ухмыляется, с упреком глядя на скорбящую семью.

И мое возмущение, мое праведное негодование тоже превращается в пепел в моих устах. Потому что я снова оказываюсь внутри серебряной нити света, протянувшейся от окошка к краю кровати, и прислушиваюсь к маминому хриплому дыханию. К звяканью флакона с таблетками в моем кулаке. «Заставь это уйти, Мэгги».

У Терри свалилась гора с плеч, и он так этому рад, что оставляет свою оборонительную позицию и проявляет куда большую восприимчивость к речи Пуфа, чем обычно.

– Мы – община, – говорит Чарли. – Мы – семья. – Он снова сжимает руки в кулаки.

— Слушай. Сделай мне одно маленькое одолжение. Я ненадолго улетаю в Испанию, на пару-тройку недель — может, чуть дольше. — Пуф понижает голос: — Между нами говоря, здесь сейчас немного жарковато. Нужно, чтобы ты присмотрел за сауной. «Досуг» на Лит-уок.

Если до этого Терри еще вяло кивал головой, то теперь он чувствует, как его подбородок медленно застывает в неподвижности.

– Все сказали «да»? – И я немного ненавижу себя за надежду и злость, которые звучат в этом вопросе.

— Э, вообще-то, я мало что знаю о саунах…

— Нечего там знать, — пренебрежительно машет покрытой кольцами рукой Пуф. — К тому же я слышал, что ты все еще промышляешь порнушкой вместе с этим придурком, как его там, ну, тот, что в Лондоне?

– Все, кроме Кенни, – отвечает Чарли. – Для Макдональдов – во всяком случае, для Алека – это была месть, а для всех остальных – справедливость. – Он снова смотрит на меня умоляющим взглядом, отчаянно желая быть понятым. – А что есть справедливость, как не нечто среднее между состраданием и местью?

— Больной, да. Время от времени. Так, просто маленькое хобби. Ничего серьезного на самом деле.

Пуф приподнимает в сомнении бровь.

— Просто заглядывай туда пару раз в неделю. — Пуф смотрит на своего молодого подпевалу, как тот укладывает сэндвич и сосиску в тесте на бумажную тарелку. — И возьми этого долбаного маленького говнюка, Кельвина, он младший брат моей жены, трахает по-тихому всех шустрых шлюшек… а может, и не по-тихому. — Лицо Пуфа сморщивается в улыбке. — Проследи, чтобы как следует размыкались только губы нижнего этажа, а верхние были на замке!

Он встает, прохаживается по бунгало из конца в конец, а потом обратно.

Терри понимает, что должен ответить на это заговорщицким смешком, но вместо этого его лицо стекает на пол. Вся эта возня ему ни к чему.

– Я думал, что так будет правильно. Для Роберта. Для всех. – Останавливается. – Но ты права. Кенни был прав. А я был неправ. – Когда он снова смотрит на меня, я вздрагиваю от затаенного ужаса в его глазах, и вся надежда и гнев вытекают из меня. – Боже, Мэгги… Я был ужасно, абсолютно неправ.

Пуф слишком хитер, чтобы не понимать: угрозы — последнее прибежище для того, кто хочет заручиться чужим согласием, вначале же всегда лучше заслужить симпатию и доверие.

— Разумеется, для тебя все перепихоны бесплатно, за счет заведения. В качестве бонуса типа.

— Все по-честному, — произносит Терри, не в силах остановить срывающиеся с губ слова, хотя в глубине души он в бешенстве. Он еще ни разу в жизни не платил за секс и говорит об этом Пуфу.

Глава 36

— Все мы так или иначе за него платим, — замечает Пуф.

Терри вспоминает три своих бракоразводных процесса и обвинение в сексуальном домогательстве к несовершеннолетним и не может не согласиться с этим утверждением.

Эндрю

— Твоя правда. Я заеду на днях.

— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, приятель, — ликует Пуф и достаточно сильно бьет Терри в плечо. — Кельвин! — зовет он подручного, тот оборачивается, как собака на ультразвуковой свисток, и бежит к ним вприпрыжку.

— Терри, это Кельвин. Кел, Терри будет помогать тебе в «Досуге», пока меня нет.

Мэри не хочет меня видеть. Она не хочет со мной прощаться. Моя отважная и чудесная жена, которая никогда не боялась столкнуться с чем бы то ни было. Пока я не притащил ее сюда, на край света. Когда Чарли выводит меня в прихожую, я все еще слышу ее плач в спальне Кейлума. Тихие горловые всхлипы, от которых у меня самого болит горло. От всех тех слёз, которые я заставил ее выплакать. Наше прощание прошло без единого слова; мы оба слишком старались для Кейлума – настолько старались, что это было совсем не настоящее прощание. Я слышу и Кейлума тоже. Его тоненький голосок, полный растерянности, – он пытается утешить Мэри, возможно, пробует взять ее за руку. Он всегда стремится взять тебя за руку.

— Я же сказал — мне не нужен…

— Разговор окончен, — отклоняет его возражения Пуф. — Будь вежливым, — предупреждает он.

Чарли открывает входную дверь. Снаружи дует прохладный ветерок. Пахнет морем. Дорога пуста, мыс безлюден. Брюс стоит на Гробовой дороге рядом с моими пасущимися овцами. Он оглядывается на меня и замирает; я киваю ему, и спустя долгое мгновение он кивает мне в ответ. Я рад, что теперь овцы в безопасности; я рад, что именно он присматривает за ними.

Кельвин обдумывает услышанное, прежде чем удостоить Терри короткого, солдатского кивка, на который Терри отвечает в такой же сдержанной манере. Пуф, почувствовав царящее настроение, пытается привнести в разговор непринужденность и вставляет несколько бессмысленных замечаний о футболе. Терри и раньше мечтал вырваться на свободу, но теперь он уже решительно намерен это сделать. Он любит футбол, смотрит трансляции и по-прежнему ходит иногда на игры «Хибз», но считает пустопорожние разговоры на эту тему совершенного бессмысленными. Терри извиняется и, решив, что пора налаживать мосты, уходит искать Мэгги. Она в одиночестве сидит за барной стойкой, пьет виски и кажется погруженной в глубокую задумчивость. Терри берет стакан со стола и протягивает его Мэгги.

— За друзей, которых с нами нет?

Она неохотно чокается.

Чарли направляется на запад; он даже не оглядывается, чтобы проверить, следую ли я за ним. Ветер усиливается, становится холоднее, когда мы приближаемся к Аче-Лурах. Я хромаю, и мои ушибленные ребра болят, а дыхание сбивается. Я чувствую мимолетное сожаление о том, что больше никогда не увижу махир – все эти краски и блики, – но это сожаление тусклое, далекое. Мы взбираемся на утесы, и я не обращаю внимания на то, как колотится мое сердце, когда передо мной открывается Атлантика, плоская и безликая. Позднее полуденное солнце стоит низко, как и вода в отлив; его отражение сверкает на бесконечной серости, словно алмазная пыль.

— Прости за это выступление. Просто я думал, что Алек чего-то такого и хотел бы.

— Да, ты не подумал, чего хотел бы мой брат?!

Терри счастлив видеть, что алкоголь смахнул с Мэгги профессиональную выправку и к ней прямиком из Брумхауза вернулись ее прежние манеры.

Мы спускаемся по тропинке. Чарли ругается, когда в самом низу теряет опору и скатывается на песчаные дюны. До береговой линии идти недолго – даже в низкий отлив море не отступает от суши. Когда мы наконец останавливаемся, мое сердце снова начинает колотиться, на этот раз громче. И когда Чарли поворачивается, чтобы посмотреть на меня, он чувствует это.

— Согласен, я был не прав. Об этом я не подумал, — кивает Терри.

Но по правде говоря, его речь была отчасти и задумана как пинок под зад ее кузену. Да, Алек действительно был алкашом, но сердце у него было доброе, чего не скажешь об отце Терри, а Стиви этого никогда не ценил.

– Ты не обязан этого делать.

— Вы с ним дружили, — говорит Мэгги.

— Он был одним из лучших, и мы долгие годы были не разлей вода, — соглашается Терри, и его лицо принимает дразнящее выражение. — А ты помнишь, как мы с ним познакомились? Благодаря тебе!

Я вдыхаю и выдыхаю, тихо и медленно.

Несмотря на румянец от выпитого виски, Мэгги краснеет еще сильнее.

– Нет, обязан. Я не могу вернуться.

— Ага… — произносит она как раз с той долей заигрывания, которая нужна Терри, чтобы почувствовать воодушевление, и для него воскресает юная, знакомая ему Мэгги.

Пару бокалов спустя они вместе уходят из паба и идут по Ньюхейвен-роуд. На улице сыро и холодно, вокруг ни единого такси. Они решают попытать удачу и дойти до Ферри-роуд, но и там нет ничего, кроме тяжелых грузовиков, грозно несущихся мимо них в сторону доков. Терри чувствует, что если у Мэгги и был какой-то запал, то теперь он быстро проходит, однако, на его счастье, появляется такси с Клиффом Блейдсом, собутыльником Терри из таксопарка в Паудерхолле, за рулем.

Чарли пытается сохранять тщательно выпестованную безучастность, но она не подходит к его лицу. Я понимаю, что мне не хватает той легкой улыбки, которую я так презирал, – теперь, когда я знаю, что больше ее не увижу.

— Запрыгивай, Терри! — радостно стрекочет с английским акцентом Блейдс, но потом замечает настрой, внешний вид и то, в каком месте он подбирает своих пассажиров, и у него в голове все сходится. — А… так вы из крематория… соболезную. Кто-то из родных?

— Не, мы с кладбища. Дядя ее, — Терри мрачно кивает в сторону Мэгги, — и мой очень близкий друг. Мэгги, это мой приятель, Блейдси. — И он с усилием берет непринужденный тон: — Только, ради всего святого, не заводи с ним разговор о шотландском национализме.

– Тогда мы можем сделать это по-другому, Роберт. Не так.

— Шотландской независимости, — замечает Блейдси.

– Нет. – Спокойствие внутри меня подобно кокону. – Это должно быть именно так.

— Хорошо, я не стану этого делать, — чеканя слова, отвечает Мэгги.

Клифф Блейдс англичанин, но, несмотря на это, ярый сторонник независимости Шотландии, в то время как Мэгги, хотя в душе и согласна с их аргументацией, в горсовете продолжает отстаивать позицию лейбористов.

Но я все еще колеблюсь. Не могу сделать эти последние несколько шагов. Смотрю на море, на белые волны вокруг моих ботинок.

Блейдси, как известно, лишнего не сболтнет, он высаживает Терри и Мэгги возле ее дома в Крэйглите. Терри удивлен, насколько Мэгги безудержна, как она без всяких любезностей ведет его прямо в спальню. Не думал же он, что Мэгги останется тем же целомудренным, застенчивым подростком, которой она предстала перед ним в схожей ситуации много-много лет назад? Похоже, Мэгги хочет, чтобы в нее просто хорошенько засунули твердый член и не задавали лишних вопросов. Терри слышал, что расставание с этим ее Колином затянулось и она потеряла много времени. Но теперь ее дочь в университете и Мэгги готова снова податься во все тяжкие.

И они делают это со смаком.

– Я не боюсь боли, Чарли. Я не боюсь смерти. Я боюсь страха.

Позже, когда они лежат в кровати и Терри смотрит на свои часы и гадает, сколько пройдет времени, прежде чем у него снова начнется эрекция, хотя он только что выжал из себя все, что мог (Терри ставит на три-четыре минуты), они слышат, как с первого этажа доносится звук вставленного в дверной замок ключа.

— Что… — Мэгги вынуждена прервать приятную посткоитальную дрему и сесть на кровати, — что это за?…