Я продолжал говорить:

– Или ты можешь отдать ее прямо сейчас и заявить в суде о раскаянии. Мы добьемся смягчения приговора. Вряд ли ты захочешь провести за решеткой хоть один лишний день, зная, что тебя там ждет. Как по-твоему, что с тобой сделают, когда станет известно, что ты похитил двухлетнюю девочку?

– Этого не произойдет, – отчеканил Тасио. – Ты не вооружен и не рискнешь подойти ближе. И ты отпустишь меня, если только…

– Никаких «если», – прошипела Альба ему на ухо. Без малейших колебаний она прижала дуло пистолета к его шее и обездвижила Тасио свободной рукой. – До конца своих дней ты не подойдешь к Дебе ближе, чем сейчас. Ты арестован за похищение несовершеннолетнего и покушение на убийство. Сантьяго Лопес де Айяла находится в крайне тяжелом состоянии. Молись, чтобы он прожил еще несколько лет и мог заботиться о своей правнучке.

* * *

Двери машины «скорой помощи» закрылись. Мы с Альбой сели по обе стороны от Дебы, каждый из нас держал ее за руку. Тасио отрезал светлые кудри малышки, и теперь Деба походила на маленького озорного мальчика и казалась чужой. Снотворное, которое дал ей Тасио, все еще действовало: наша дочь крепко спала.

– Ты все слышала? – спросил я у Альбы.

– Откуда тебе известно, что Деба не твоя дочь? Ты сделал тест ДНК, не сказав мне?

– Я бы никогда так не поступил. Ты ни разу не спрашивала, какая у меня группа крови. Вторая. После рождения у Дебы взяли кровь, стандартная процедура. У тебя вторая группа, а у нее третья. У твоего мужа была третья группа – я знал это, поскольку читал отчет о вскрытии. Я соврал тебе. Сказал, что у меня третья. Ты не хотела выяснять, кто отец, и я уважал твое решение.

– Кто еще знает?

– Дедушка, который, как известно, хитрее лисы. Я не мог скрыть это от него. Но когда я взял Дебу на руки, мы с ней сразу решили, что будем отцом и дочерью. И этого ничто не изменит, независимо от группы крови. Не знаю, поймешь ли ты когда-нибудь нашу с ней связь, точно так же, как я никогда не пойму, что чувствовала ты, вынашивая ее девять месяцев.

– А моя мама?

– Нет, Ньевес ушла в неведении. Тем лучше. Деба была ее внучкой, твоя мать считала меня биологическим отцом. Наши семьи тесно связаны, мы самые близкие для Дебы люди; не меняй этого сейчас из-за нескольких белковых цепочек. Это всего лишь ДНК, Альба. Я не позволю какому-то физическому параметру определять, кого мне следует любить и с кем делить свою жизнь.

– Не боишься, что Деба унаследовала психопатию от отца?

– До сих пор я не заметил никаких признаков. Она проявляет сочувствие, не манипулирует и спонтанно выражает свои эмоции, не притворяясь. Но если это когда-нибудь произойдет, она родилась в правильной семье, ты так не считаешь? Мать – в прошлом заместитель комиссара, отец – профайлер. Если кто-то и способен увидеть первые признаки и привить ей необходимые ценности, так это мы. Доктор Лейва поможет. Существуют программы по перевоспитанию детей-психопатов.

– Ты сказал «в прошлом»? – повторила Альба, поглаживая спящую Дебу по щеке.

– Я знаю, что рано или поздно ты уйдешь. И ты заслужила свой замок посреди моря виноградных лоз. Деба тоже заслуживает спокойной жизни. Здесь ей прохода не дадут, после того как ее фотография облетела весь город. Вам обеим лучше вернуться в Лагуардию.

– Это разделит твою жизнь надвое. Тебе необязательно растить ее как свою, если не хочешь.

– Ты в своем уме? – разозлился я и сжал руку Дебы сильнее, чем следовало. – Что бы ни случилось, мы трое связаны красной нитью.

Но правда заключалась в том, что ни красная нить, ни эгускилор не смогли защитить самых дорогих мне людей.

Дома меня ждал костюм охотника на зомби, который я так и не успел надеть в тот злополучный Хэллоуин. Я был вынужден и дальше разыгрывать спектакль перед дочерью, делая вид, что ее отец носит на спине мешок с двадцатью двумя живыми мертвецами.

Так и было: число людей, погибших по моей вине, стремительно приближалось к этому количеству.

Утаивать, притворяться, лгать – вот глаголы, которые доминировали в моей жизни.

Даже такой слепец, как я, понимал, что долго так продолжаться не может.

53. Верный Мунио

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Оннека проснулась посреди ночи от холода. Дождь прекратился, однако она продрогла до костей. Ощущение усугублялось лихорадкой, сотрясавшей ее избитое тело.

– Что произошло с Гарсией? – спросила она.

– Вам больше не о чем беспокоиться, – ответила Аликс, словно подводя черту под этой темой.

– Где мы?

– На старой мельнице у реки. Оставаться в таверне было небезопасно, и мы не можем попросить у короля Альфонсо разрешения вернуться в город. Он захочет знать, почему с нами нет епископа.

– А как насчет послания короля Санчо? Нам нужен документ, чтобы убедить горожан сдаться.

Аликс закашлялась. Она чувствовала себя неважно, однако скрыла это от невестки.

– Что нам теперь делать? – настаивала Оннека.

– Попробую подойти к стене. А вы ждите здесь и не высовывайтесь, – приказала Аликс.

С этими словами она выскользнула в холодную ночь. К счастью, грозовые облака ушли и небо разъяснело; над головой сияла Мать-Луна, как ее называл муж.

Аликс подобралась к городским стенам и несколько раз свистнула.

Ничего не произошло.

Медленно текли ночные часы, но Аликс не покидала свой пост. Наконец прибыл ее ангел-хранитель, на миг заслонив небо огромными крыльями.

– Мунио! – прошептала она вне себя от радости.

Ее верная сова, которая за минувшие годы постарела и уже не могла сама ловить мышей, откликнулась на зов любимой женщины.

– Мунио, отнеси это Дьяго и приведи его сюда, – скомандовала Аликс, отрывая полоску ткани от промокшей юбки и привязывая ее к лапке совы.

Затем она пошла за Оннекой и из последних сил дотащила ее до стены, боясь, как бы не наткнуться на вражеский патруль.

Незадолго до восхода солнца Гуннар спустился на веревке, которую держали Нагорно и автор этой хроники. Два графа горели желанием поскорее воссоединиться со своими женами.

54. Яблочная могила

Унаи

Ноябрь 2019 года

Мы воссоединились с одной Лопес де Айяла, но вот-вот могли потерять другого.

Дедушка до сих пор находился в реанимации без каких-либо признаков улучшения. В палату даже явились люди из страховой компании, которых я грубо вытолкал, хотя медсестры посоветовали заранее уладить формальности с похоронным агентством. Патриарх доживал свою последнюю осень.

Поздним вечером в пятницу, когда все вокруг успокоилось и шум больничной суеты затих, я приступил к выполнению своего заключительного долга в качестве внука. Мне потребовалось некоторое время, чтобы натереть загрубевшую кожу деда четвертинками яблок, тайком пронесенных в больницу Германом. Мы разговаривали – точнее, я говорил – о домиках, которые строили из тюков соломы после августовского сбора урожая в Лас-Льекас. Или о том, как я будил его в четыре утра, возвращаясь с празднований в Бернедо, и мы шли ставить разбрызгиватели, потому что год выдался засушливый.

В конце концов, не в силах и дальше выносить его молчание, я сел в машину и поехал в Вильяверде.

После того ужасного дня мы забрали Дебу из больницы и увезли из Витории. Не помню ее более несчастной и рассерженной, чем в тот момент, когда она увидела себя в зеркале с мальчишеской стрижкой.

Тасио Ортис де Сарате провел ночь в камере, ожидая ордера на предварительное заключение. Вряд ли его скоро освободят. Я решил не думать о нем, поскольку со вчерашнего вечера мои мысли целиком были заняты Дебой и дедушкой. Как только мы приехали в Вильяверде, моя дочь нашла один из беретов деда и отказывалась его снимать, хотя тот был ей слишком велик. Измученная, она так и уснула в нем рядом со своей матерью. Я сделал для нее еще один красный браслет, чтобы показать судьбе, что сам обо всем позабочусь.

Первого ноября отмечался День поминовения усопших. В этом месяце наступил черед нашей семьи звонить в церковные колокола – к мессе, в знак чьей-то смерти или для молитвы.

В этот день в деревне было принято звонить каждые три часа в память об ушедших, поэтому мы с Германом взяли большой железный ключ и направились в сторону колокольни. Отперев церковную дверь, поднялись по винтовой каменной лестнице. Наверху было тесно и небезопасно: к колоколу вели всего несколько старых досок. Перед нами грозной черной громадой вырисовывались холмы, а желтоватый свет уличного фонаря едва освещал близлежащие крыши.

Дальше – только непроглядная ночная мгла.

Мы с Германом молча принялись звонить в колокол, как учил нас дедушка. Оглушительный звон тяжелого металлического языка над нашими головами на несколько минут успокоил мои мысли – то, чего мне так не хватало в те мрачные дни. Ни о чем не думать.

– Помнишь, как много лет назад он учил нас рисовать солнце? – спросил Герман, когда мы отпустили веревку, и кивнул на северную стену колокольни.

Я совсем про это забыл. Приглядевшись, смог различить грубые очертания маленького солнца.

«Смотрите, мальчики, хочу вам кое-что показать, на случай если однажды меня не станет», – сказал нам дед одним жарким августовским утром на этой самой колокольне. Снаружи под безоблачным небом комбайн убирал спелую пшеницу.

«Почему вдруг тебя не станет? – выпалил я, не подумав. – Мне не нравится, когда ты так говоришь!»

Герман с дедом терпеливо дождались, пока я замолчу.

«Думаю, дедушка хочет раскрыть нам семейную тайну, вроде той, где на Сан-Тирсо растут горные травы для чая», – предположил Герман, более рассудительный из нас двоих.

«По семейной традиции, эта тайна передается, когда наступает наш черед звонить в колокол, – сказал дед, почесав затылок. – Только не говорите соседям. Здесь, на камне рядом с колоколом, есть крохотный рисунок. Думаю, это солнце. Дедушка Сантьяго рассказал о нем моему отцу. Похоже, для него это имело большое значение».

«Тот, который ушел, когда твоему отцу было десять?» – спросил я.

«Он самый. Отчего-то ему казалось важным сообщить нам про этот цветок или солнце. Я был маленьким, когда отец привел меня сюда, и не обращал особого внимания. Не помню, как точно отец его называл: бабушкино солнце или бабушкин цветок. Говорил, что он защищает Вильяверде. И что так принято в нашей семье испокон веков».

С тех пор, когда наступала наша очередь звонить в колокол, мы с Германом поднимались по ступеням башни и время от времени повторяли ножом высеченные в камне линии, если видели, что они исчезают под слоем пыли.

Я взглянул на экран телефона. Время текло неумолимо, и я решил сменить тему.

– Ты знаешь Бельтрана Переса де Аподаку? Он твой коллега, недавний выпускник.

– Да, мы пару раз пересекались в суде. Почему ты спрашиваешь?

– Расскажи мне о нем.

– Молодой волк, голодный, прыткий. Еще совсем зеленый. Ему пока не хватает хитрости, которая приходит с опытом, но он научится. Я в этом уверен. Мы неплохо ладим.

– Ты со всеми неплохо ладишь… Скажи, а ты устроил бы его к себе?

Мой брат на мгновение задумался.

– Нет.

– Почему? Думаю, у него блестящее будущее.

– Наверняка, – ответил Герман. – Но я нанимаю только честных людей и всегда придерживаюсь этого правила. Хочу, чтобы меня окружали этичные коллеги. С годами учишься видеть людей насквозь, если понимаешь, о чем я.

– Прекрасно понимаю. Ты мне очень помог. А теперь пойдем вниз, меня сегодня ждут еще кое-какие дела.

– Ты его подозреваешь?

– Он добровольно сдал образец ДНК наряду с другими жителями Угарте, и мы не нашли совпадений. Похоже, он не убивал Матусалема. Нет, я просто пытаюсь составить более полное представление о нашем главном подозреваемом, – объяснил я.

– Значит, ты намерен и дальше вести дело «Повелителей времени»?

– Кому-то ведь нужно этим заниматься.

– Неужели, кроме тебя, некому?

– Знаю, это наносит тяжелый урон нашей семье… – начал я.

– Если попадаешь в эпицентр урагана, в конечном итоге он уничтожит все вокруг тебя, – прервал брат. – Почему из всех профессий, из всего, что ты хорошо умеешь делать, ты выбрал работу в отделе уголовных расследований, Унаи?

– Кто-то должен защищать людей, – повторил я. – Возможно, это у меня в крови. Дедушка много лет был мэром Вильяверде. Он принял эту должность, когда другие не захотели, потому что чувствовал ответственность. Именно так он нас воспитал. Ты занимаешься тем же самым, что и я, только из своего кабинета: помогаешь людям. Домашнее насилие, незаконные увольнения…

– Я не ношу оружие или бронежилет, вот в чем разница. И был бы только рад, стань ты юристом.

Не имело смысла объяснять ему…

– Давно хотел спросить тебя кое о чем, – сказал я вместо этого. – Извини, что сую нос в твою личную жизнь, но сложно не заметить, что последние два года у тебя никого нет. Ты поставил жизнь на паузу, ожидая, пока я не брошу уголовный розыск?

Он не ответил.

– Поэтому? – настаивал я. – Ты боишься за потенциальных возлюбленных?

– Я такого не говорил. И не виню тебя в том, что произошло, но…

– Но ты так думаешь, – заключил я.

Из-за меня брат стал монахом. Он всегда очень любил детей и души не чаял в Дебе. Я знал, что он мечтает о собственной семье. И ждет, что я уйду с работы.

Мы молча спустились с колокольни, не горя желанием разговаривать. Я зашел к дедушке домой, чтобы взять корзину с разрезанными на четвертинки яблоками. Не найдя старых газет, воспользовался листами бумаги, на которых дочка рисовала целый день. Они с Альбой еще спали. Я прокрался в комнату, поцеловал обеих в лоб и тихо спустился по лестнице.

* * *

Я вошел в дедушкин сад с корзиной яблок, завернутых в бумагу и перевязанных бечевкой: дед всегда так делал перед тем, как предать их земле. Затем взял мотыгу и принялся рыть яму под огромной грушей. Уличный фонарь заливал мне спину золотистым сиянием, бросая тень на могилу, которую я копал.

Бабушка иногда вскользь упоминала о римских монетах, однажды найденных ее отцом во время пахотных работ. В детстве я слышал тысячу похожих историй, одна невероятнее другой. Про зарытые две тысячи лет назад маленькие мешочки из дубленой кожи. Про обнаруженные крестьянами сокровища, которые те передавали властям, а зачастую и нет. В музеях было полно мелких находок: монеты, керамика, другие археологические ценности.

В детстве мы с Германом месяцами искали мешочки с монетами. Рыли повсюду ямы и в порыве оптимизма даже накопили на металлоискатель, гипотетически призванный облегчить нам работу. Потом мы выросли и забыли о сокровищах, сокрытых под землей. Все погребенное казалось инертным и тусклым. Мы усвоили разницу на собственном горьком опыте.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Затем опустился на колени и стал бросать кусочки яблок в землю. Я хотел, чтобы они разложились как можно скорее.

И только тут заметил, что именно нарисовано на листах бумаги, в которые я завернул яблоки. Чудовище с головой петуха, телом льва и хвостом змеи. Стряхнув землю, я посветил на изображение фонариком телефона.

Стоило мне увидеть химер и монстров, как мозг принялся лихорадочно вспоминать, где ему недавно попадалась одна из них.

– Где же?

Я собирал, запоминал и классифицировал так много деталей с мест преступлений, о подозреваемых и свидетелях, что порой было трудно извлечь их из того уголка памяти, где они терпеливо ждали, помеченные должным образом, иногда совершенно бесполезные.

– Что делаешь? – прервал меня голос Эстибалис.

Я вздрогнул от неожиданности и встал, опираясь на мотыгу.

– Лучше скажи, что ты здесь делаешь в такой час? – спросил я, оправившись от испуга.

– Хотела навестить племянницу. Я уже побывала в доме, она спит. Герман сказал, что ты в саду. Знаю, меня отстранили от расследования, но я привезла тебе список сотрудников городского совета Кеханы. Милан вчера собиралась его отправить…

– Дай-ка взглянуть.

Я сел на низкую каменную ограду и просмотрел имена. Все незнакомые. Все, кроме… Клаудии.

– Клаудия Мухика? Гид из башни? – спросил я вслух.

– Если честно, понятия не имею, какая у нее фамилия.

– Она значится на стойке администратора возле входа. Конечно, у Клаудии есть ключи от башни, так что она могла проникнуть внутрь и украсть копию хроники. Правда, она очень худая, зато высокая. Как по-твоему, могла она на тебя напасть?

– Я ничего не видела в темноте, и все произошло слишком быстро, однако нападавший определенно был крепкого сложения и физически сильным.

– У нее также имелся доступ к одежде монахини-доминиканки, – продолжил я, – хотя человек, которого я преследовал, был куда ниже ростом, и вряд ли память меня подводит. С другой стороны, судя по списку сотрудников, два года назад Клаудия Мухика работала экскурсоводом в музее доминиканского монастыря в Кехане. Значит, у нее был доступ к ключам от комплекса; правда, она не подходит под описание, которое дал священник… В любом случае нужно позвонить ей и прояснить несколько моментов. Завтра утром узнаем, есть ли у нее алиби на те дни, когда были совершены преступления.

Однако Эстибалис уже встала, чтобы идти.

– Зачем ждать? – спросила она, видя, что я не двигаюсь с места. – Давай прямо сейчас позвоним Пенье, пусть съездит в Угарте и проверит ее алиби. Плевать, что уже поздно. Дело срочное.

– Напоминаю: наш главный подозреваемый сбежал из больницы с помощью врача или кого-то другого в медицинском халате, а вовсе не женщины, – заявил я.

– Милан говорит, что никто из персонала не смог опознать его со спины. Что, если это была женщина? Ты одержим теорией об альтере, который убивает в реальной жизни, чтобы избежать смерти в книге, и потому не видишь несоответствий.

– Ты о чем?

– О жертвах. Как и все профайлеры, ты настолько зациклен на убийце и его образе действий, что забываешь о жертвах.

– Разве не твоя работа как специалиста по виктимологии напоминать мне о них?

– Вот я и здесь – хотя пришлось побывать одной ногой в могиле, чтобы ты меня услышал. Итак, первая жертва, Андони Ласага, соответствует твоей теории о сходстве образа действий, места и рода занятий. Он – двойник графа де Маэсту, отца Оннеки. Тогда как Матусалем, твой помощник, носил фамилию Матурана и умер, как Матурана в романе. Что касается девочек… Сестер Найера замуровали так же, как и сестер Оннеки, хотя они не имеют никакого отношения ни к альтеру Рамиро Альвара, ни к тому, что происходит с епископом Гарсией.

– При чем тут епископ Гарсия?

– Епископ имеет некоторое сходство с Альваром. Думаю, он смоделирован по образцу Альвара. Молодой священник, привлекательный и богатый. Ходит в одной сутане даже в зимнюю стужу, любит ездить верхом, обожает блюда из субпродуктов…

– Надо же… Не замечал, – признался я.

– Потому что провел больше времени с Рамиро Альваром, чем с Альваром. Я лишь хочу сказать, что человек, имитирующий убийства из романа, возможно, не имеет представления о диссоциативном расстройстве Рамиро Альвара, как и о причинах, побудивших его написать свою версию хроники.

– Эсти, Рамиро Альвар сбежал. Что, если Альвар вернется? Что, если в больнице он снова запудрил тебе мозги? Вдруг это он сбросил тебя с высоты, а потом инсценировал кражу рукописи?

Эсти подтянула колени к груди и обняла их.

– Ты понятия не имеешь, что за человек Рамиро Альвар. Ни малейшего. Мы часами разговаривали в больнице. У нас было полно времени. И хотя меня отстранили от дела, я не забыла свои навыки. Рамиро хороший человек, это невозможно подделать.

– Что ж, тогда просвети меня, – попросил я.

– Он пожертвовал костный мозг.

– Альвару? Мне он сказал другое.

– Нет, не Альвару, – пояснила она. – Сыну Альвара.

Я не сразу понял, о чем она говорит.

– У Альвара есть сын?

– Да, парень, который управляет баром.

– Гонсало Мартинес?

– Он самый. После исчезновения матери полтора года назад он приехал в Угарте. Узнав, что бабушка и дедушка умерли, Гонсало отправился в башню. У него нет никакого образования, но Рамиро Альвар дал ему денег, чтобы он занялся баром.

– А что насчет костного мозга?

– Меньше года назад у Гонсало диагностировали талассемию в самой тяжелой форме. Будучи его единственным живым родственником, Рамиро без колебаний стал донором. Уверяю тебя, он говорит правду: я видела шрам на его спине в ночь, когда… В ту ночь.

– Гонсало – племянник Рамиро Альвара? – повторил я, понизив голос.

– Они оба не хотят, чтобы об этом узнали. Угарте – маленькая деревня. Нограро заплатили матери Гонсало, чтобы она уехала и сделала аборт. Вряд ли можно гордиться подобной семейной историей.

– Да уж, точно, – задумчиво согласился я.

– В чем дело? Почему ты побледнел? Думаешь, Гонсало имеет какое-то отношение к убийствам?

– Нет, он добровольно сдал образец ДНК. Мы исключили его из числа подозреваемых, – объяснил я. – Дело в другом…

Черт бы побрал эту деревню с ее тайнами и ложью! Рамиро Альвар скрыл от меня, что ребенок его брата жив и вернулся в Угарте…

«Сколько еще ты намерен лгать? О чем еще ты умолчал?»

– Проклятье! – выругался я вслух. – Химера…

Извлек из кармана джинсов смятый рисунок дочери и в изумлении уставился на него, словно это был алеф[74], заключающий в себе целую Вселенную.

– В чем дело?

– Черт побери, Эсти… Как там говорится? «Если отбросить все невозможное, то, что останется…»

– «…и будет истиной, какой бы невероятной она ни казалась»[75], – закончила Эстибалис.

– Статистически маловероятной, но возможной. Это задокументировано.

– Что задокументировано?

– Химера, Эстибалис. Химера.

– Будь добр, выражайся яснее, я ничего не понимаю!

Я взволнованно вскочил на ноги.

По словам нейробиологов, когда вы решаете головоломку, мозг вознаграждает вас дофамином, гормоном счастья, даря приятные ощущения, которые вызывают привыкание. Похоже, зависимость от состояния «эврики» поразила и меня.

«Спасибо, дедушка», – вознес я мысленную молитву, проходя мимо яблочной могилы.

– Куда ты? – крикнула Эстибалис.

– Мне нужно поговорить с доктором Геварой! – ответил я, взбегая по каменным ступеням.

Она все поймет.

55. Круг

Унаи

Ноябрь 2019 года

Весь следующий день я провел в офисе. После разговора с доктором Геварой мне многое стало ясно, теперь оставалось только замкнуть круг. На столе лежали фотографии с похорон Матусалема. Я искал похожие лица, и наконец поиски увенчались успехом.

Я позвонил Милан.

– Мне нужен доступ к базе данных службы экстренной помощи Алавы.

– Что мы ищем? – спросила она.

– Пойму, когда увижу. Сможешь устроить это сегодня?

– Запросто.

Через некоторое время раздался звонок. Я посмотрел на экран телефона: Яго дель Кастильо.

– Добрый день, Унаи. Как твой дедушка?

– Все еще в реанимации. Нам сказали, это вопрос нескольких дней. Ему почти сто лет, и врачи недоумевают, как он вообще дожил до такого возраста. Они думают, что его сердце будет постепенно замедляться и в конце концов остановится.

– Это сердце бьется уже целый век, и вы правильно делаете, позволяя ему окончить путь в своем ритме, – мягко произнес он. – Теперь о приятном: я искренне рад, что Деба вновь с вами. Ни один родитель не должен пережить ужас потери своего ребенка.

– Спасибо, Яго… Вообще-то я собирался позвонить тебе утром. Хочу кое-что спросить. Не считая автора «Повелителей времени», только ты знаешь разницу между реальными событиями, изложенными Дьяго Велой, и романом.

– Спрашивай.

– По версии твоего предка, епископ Гарсия умирает?

– Нет. Хроника в точности соответствует рассказу Хименеса де Рады в его «De Rebus Hispaniae»[76], хотя тот написан в первой половине тринадцатого века. Вот почему рукопись дона Велы имеет такую большую историческую ценность: это живая история, рассказанная от первого лица одним из ее участников.

– Значит, в этом «Повелители времени» расходятся с оригиналом?

– Да. Епископ Гарсия вернулся в Викторию с одним из местных дворян и уведомил осажденных о разрешении короля Санчо Сильного сдаться. Хроника об этом не упоминает, но, согласно другим документам той эпохи, в тысяча двести втором году Гарсия находился в Памплоне, где сдавал земли в аренду дону Фортунио, архипресвитеру Салинаса.

Эта деталь не давала мне покоя.

По мнению Эстибалис, Альвар был реинкарнацией Гарсии. Рамиро Альвар наделил епископа чертами брата, его навязчивыми идеями и пристрастиями. Если в романе Гарсия умер… кого Альвар винит в его смерти? Кого он хочет уничтожить? Стоило ли волноваться насчет альтера, который исчез после кражи хроники? Меня беспокоило то, что я не знаю, где находится Рамиро Альвар и какие у него намерения. Может, он просто сбежал?

Когда через некоторое время Яго вежливо кашлянул на другом конце линии, я вынырнул из своих размышлений и продолжил:

– Не мог бы ты прояснить еще кое-что насчет документа о привилегиях сеньорам Нограро? Упоминается ли в нем о праве внебрачных детей на наследство?

– В этом нет необходимости. В настоящее время закон не делает различий, все дети имеют равные права наследования имущества. Однако три года назад Верховный суд вынес решение, согласно которому внебрачные дети лишены права наследовать дворянские титулы и привилегии. А в нашем случае обладание титулом сеньора Нограро является обязательным условием для наследования всего имущества в соответствии с классической формулой майората, как я уже тебе объяснял. Но в документе Фердинанда Четвертого есть следующая оговорка: «При отсутствии подходящего законного наследника очередь переходит к старшему внебрачному сыну, если таковой имеется». Не знаю, помог ли я тебе…

– Даже не представляешь, насколько. Не буду тебя задерживать, у меня самого много дел.

– Удачи. Я позвоню на днях, чтобы узнать насчет дедушки.

– Спасибо за поддержку, – сказал я и повесил трубку.

Когда в дверях появилась Эстибалис, я не поверил глазам. Хотя ее рука вновь обрела подвижность, моя напарница все еще находилась на больничном. И, разумеется, ее отстранили от расследования. Впрочем, для Эстибалис «правила» были всего лишь словом из семи букв.

Она села на стол, уронив на пол несколько фотографий, и заявила со смесью триумфа и волнения:

– Кажется, я знаю, где Рамиро.

– Я тоже, но нам понадобится помощь, чтобы его поймать.

После долгого обсуждения мы наметили стратегию.

Вскоре я позвонил в бар, которым управлял племянник Рамиро Альвара.

– Гонсало, добрый день. Это инспектор Лопес де Айяла.

– Как дела, инспектор? На этой неделе приедете на заседание книжного клуба?

– Вообще-то я звоню по другому поводу. Дело куда более серьезное.

– Я слушаю, – ответил он, тяжело сглотнув.

– Ты, наверное, уже знаешь, что Рамиро Альвар Нограро сбежал и находится в розыске. Думаю, в скором времени он выйдет с тобой на связь. Мы не можем приставить к тебе охрану: если он узнает, это сорвет нашу операцию. Однако я оставлю свой номер телефона и посоветую, как обезопасить себя на ближайшие несколько дней. А также дам инструкции на случай, если он позвонит. Мы подозреваем, что своей следующей жертвой он выбрал тебя.

56. Бутылочное море

Унаи

Ноябрь 2019 года

В ту же ночь в баре настойчиво зазвонил телефон.

– Дядя, – нервно пробормотал Гонсало, – тебя ищут.

– Знаю. Мне нужна твоя помощь, чтобы выбраться из страны.

– Не бойся, я тебе помогу. Правда, денег мало… Ничего, что-нибудь придумаем. Я бы никогда не оставил тебя в беде. Ты спас мне жизнь, и я этого не забуду.

Рамиро Альвар на другом конце провода вздохнул.

– Спасибо.

Минуту спустя Гонсало уже звонил мне.

– Инспектор, Рамиро Альвар вышел на связь. И я должен сказать вам кое-что еще…

Итак, момент настал.

– Подозреваемый сейчас рядом? Он тебя слышит? – спросил я.

– Нет, я в баре. Но сразу же отправляюсь туда, где он скрывался последние несколько дней. Он очень нервничает, – добавил Гонсало.

– Кто-нибудь еще в курсе? Мне нужно определиться, сколько брать людей.

– Я не знал, что делать, поэтому позвонил Бельтрану Пересу де Аподаке. Я ему доверяю, он юрист. Правильно ли я поступил?

Я на мгновение задумался.

– Хорошее решение. Рамиро Альвар тоже ему доверяет, и мне будет спокойнее, что вас двое. Я скажу, как действовать, когда вы встретитесь с ним лицом к лицу. Мы окружим здание, так что вам ничего не угрожает. Будем там меньше чем через час.

* * *

Мы прибыли на место с последними лучами солнца. Милан, Пенья и я надели бронежилеты и вооружились. Когда отряд полицейских незаметно оцепил старую кузницу, я позвонил Гонсало. Он уже двадцать минут не выходил на связь, и я начал волноваться.

– Всё в порядке? – спросил я, как только он взял трубку.

– Мы в гостиничном коридоре на первом этаже. Рамиро Альвар прячется в подсобке стекольной мастерской. Он очень нервничает, мы с Бельтраном пытаемся его успокоить.

– Но как он туда попал? – спросил я.

– Он позвонил из больницы Себасу, парню Ирати, – прошептал Гонсало. – Себас работает водителем на «скорой». Рамиро сказал, что его выписали, и попросил отвезти домой. Он убедил Себаса, что из-за инвалидной коляски ему будет проще остаться в кузнице. Ирати и Себас не знали, что укрывают беглеца от правосудия. Я им только что сообщил.

– Да, Рамиро Альвар всеми манипулирует, – спокойно объяснил я. – Пожалуйста, задержите его в комнате. Он станет импровизировать и говорить все что угодно, лишь бы выбраться оттуда. Не позволяйте себя обмануть, не выпускайте его. Мы входим.

Ирати ждала нас у двери гостиницы. Я жестом велел ей не шуметь и убрал пистолет в кобуру. На ее кукольном личике отобразилась тревога: должно быть, мы выглядели устрашающе в полном обмундировании.

Она провела нас через стекольную мастерскую. Десять полицейских рассредоточились вдоль полок, заставленных бутылками из синего стекла и круглыми декоративными вазами, надутыми, как воздушные шары.

Когда мы достигли подсобки, я глубоко вздохнул и постучал в дверь. Милан и Пенья стояли по обе стороны от меня с пистолетами наготове. Было важно, чтобы никто в комнате их не заметил: одно неверное движение, один лишний взгляд – и все погибло. Я осознавал, что имею дело с эмоциональным нитроглицерином, и в этом бутылочном море все могло взлететь на воздух.

– Входите! – раздался голос Бельтрана, молодого адвоката.

Мы с Ирати вошли. Рамиро Альвар сидел в инвалидной коляске своего брата. При виде меня он тяжело сглотнул. Рядом с ним стояла раскладушка, на которой он, вероятно, спал последние несколько ночей. На этот раз я узнал в Себасе не только парня Ирати, но и здоровенного водителя «скорой помощи», который помогал восьмидесятилетнему священнику в Кехане.

Гонсало шагнул вперед.

– Мне очень жаль, дядя. Все кончено.

Я направил пистолет на Рамиро Альвара. Тот даже не удосужился поднять руки, ошарашенно глядя на Гонсало.

– Ты меня предал? Я дал тебе денег, чтобы ты мог работать, я пожертвовал костный мозг ради спасения твоей жизни… И вот как ты отплатил своему единственному родственнику? – В его голосе сквозило все разочарование мира.

– Ты не пустил меня жить в башню, наш семейный дом! Отправил меня в деревню, как Нограро второго сорта, как еще одного ублюдка…

Мы с изумлением посмотрели на Гонсало. Никто не ожидал такой гневной тирады от столь уравновешенного и воспитанного молодого человека. Однако в данный момент его кулаки были сжаты, а голос дрожал.

– Я сделал это, чтобы тебя уберечь. Ты даже не представляешь, как низко пала наша семья, – ответил Рамиро, тоже повысив голос.

– Уберечь меня? От чего именно?

– От моего другого «я», от моего диссоциативного расстройства, которое преследовало всех наших предков. Ты воскресил Альвара, самое худшее в Альваре. И я не знал, как он к тебе отнесется. Он мог тебя возненавидеть за то, что ты родился, или стал бы презирать, сделал твою жизнь невыносимой, как это произошло со мной. Поэтому я избегал тебя и стал реже появляться в Угарте. Я не хотел стать еще одним священником-ловеласом, который разрушает семьи, как другие мужчины Нограро.

– Что ты несешь? – растерянно спросил Гонсало.

– Многие члены вашей семьи страдали диссоциативным расстройством идентичности, – вмешался я. – Или, по-другому, множественным расстройством личности. Дядя считал, что твое возвращение спровоцировало его болезнь и породило личность твоего отца. Он помогал тебе всем, чем мог, но в то же время защищал от себя и от семейных демонов.

Затем я скомандовал:

– Входите.

Пенья, Милан и еще несколько полицейских ворвались в комнату и направили оружие на всех, кроме Рамиро Альвара. Я дал четкие инструкции.

– Гонсало Мартинес, ты арестован за убийство Самуэля Матураны. Бельтран Перес де Аподака, ты арестован за убийство Андони Ласаги. Ирати Мухика и Себастьян Арготе, вы арестованы за убийство Стефании и Ойаны Найера.

57. У подножия стены

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Обе женщины спали до позднего утра. Увидев свою жену в столь плачевном состоянии, Нагорно проклял всех богов, как языческих, так и распятого на кресте.

Аликс чувствовала себя не лучше. Она взяла малышку на руки, и втроем мы легли возле теплого очага. Ту ночь я провел без сна, молясь, чтобы мои худшие опасения не воплотились в жизнь на следующий день.

Усталые и голодные горожане стучались в нашу дверь, с нетерпением ожидая известий. Всех удивляло отсутствие достопочтенного епископа Гарсии, который за считаные часы превратился в мученика. Его почитали святым, принесшим себя в жертву ради нашего спасения.

К тому времени как Аликс проснулась, я уже знал, что с ней не так. У нее в моче была кровь, а когда я открыл ей рот, то увидел волдыри в горле.

– Что с тобой случилось, любовь моя?

– Гарсия, – прошептала она мне на ухо. – Я бросилась на него в таверне, потому что он избивал Оннеку. Он засунул мне в рот коричневый порошок. Я вызвала рвоту, чтобы не глотать и не сжечь себе кишки, как граф де Маэсту.

Аликс кашлянула и поморщилась. Я мог только представить, какой пыткой было каждое слово.

– Лопе, сын трактирщицы, подсыпал порошки графу, – объяснила она. – Епископ согласился признать Лопе своим сыном, если тот выполнит поручение. А печать… Оннека мне все рассказала. Именно Гарсия подделал письмо о твоей смерти, используя копию королевской печати. Не сдавайте город. Мы с Оннекой не встречались с королем; Гарсия говорил с ним наедине. Он принес документ, освобождающий жителей и наместника от клятвы. Епископ сказал, что получил разрешение на сдачу, но теперь я не уверена, что это правда. У него была копия печати нынешнего короля.

Я кусал губы от бессилия. Спасая Оннеку, Аликс обрекла себя на смерть. Пытаясь вызвать рвоту, она сожгла порошками рот и горло. Мне оставалось только дать ей белладонну, чтобы облегчить последние минуты – о часах речи не шло.

– Отдохни, Аликс. Я схожу за бабушкой Лусией. Она очень расстроена и постоянно спрашивает о тебе.

Я оставил жену с нашей маленькой дочкой и поспешил в дом бабушки.

* * *

Аликс умерла, обняв бабушку и ребенка, который, несмотря на голод, упорно цеплялся за жизнь.

Я попросил Лиру отправить по домам горожан, расположившихся на улице у нашей двери. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как я выйду с завернутой в саван Аликс. Затем я надел ей на запястье свой красный браслет: настало время им с Йеннего воссоединиться.

Пока я шел по Астерии, жители в знак уважения закрывали деревянные ставни. Гуннар помог мне отодвинуть крышку гробницы под стеной рядом с церковью Сан-Мигель, куда Аликс каждое утро приходила молиться о возвращении нашего сына. Несмотря на снегопады и бури той проклятой зимы, на камне кое-где еще лежали засохшие семена лаванды, которую приносила Аликс.

Я собрал сколько мог и осыпал ими свою жену, прежде чем мы запечатали гробницу. Мое горе было так велико, что я не нашел в себе сил помолиться каким бы то ни было богам.

В таком плачевном состоянии я отправился в дом брата. Раны Оннеки зажили, и выглядела она значительно лучше.

– Как Аликс?

– Я только что похоронил ее. Епископ Гарсия заставил Аликс проглотить порошок из нарывника. Яд убил ее так же, как и твоего отца. Не хочешь рассказать, как все было, невестка? – спросил я, присаживаясь возле кровати.

– Кузен виновен в смерти моего отца, сестер и брата. И я спрошу с него, когда мы встретимся на том свете. Но теперь надо сообщить наместнику, что король дал согласие на сдачу города. Он и не думал присылать никакого подкрепления, дорогой зять. Документ остался в таверне. Попросите разрешения у короля Альфонсо забрать бумагу или пусть он пошлет туда своих людей.