Я подскочил к бесформенному комочку, прижавшемуся к стене: только одежда и копна густых спутанных волос до талии. Она пыталась накрыться парой грубых полиэтиленовых мешков. Ойана, младшая сестра.

Мы вытащили девочку из заполненного экскрементами склепа, и медики начали реанимировать ее прямо на полу квартиры. Семеро взрослых с ужасом наблюдали за мешочком костей, который едва реагировал на попытки привести его в чувство. Казалось, мы опоздали.

Затем произошло чудо.

Изможденная голодом, покрытая красной кирпичной пылью девочка начала кашлять и задышала. Еле слышно, почти незаметно. Ей надели кислородную маску и положили на носилки. Любой мог бы поднять ее одной рукой.

После того как Ойану вынесли, нас окружила плотная тишина и запах трупа ее сестры. У полудюжины отчаявшихся стражей порядка почти не осталось сил продолжать работу в этой гробнице.

12. Таверна «Ла Романа»

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Оннека подошла ближе, зачарованно глядя на великолепную золотистую кобылу.

– Никогда не видела такого красивого животного. Как она попала в город?

– Их разводят в землях Альмохадов[29]. Я велел привезти Ольбию в качестве свадебного подарка, но его пришлось отложить из-за похорон твоего отца. Когда я проснулся на рассвете, твоя половина постели уже остыла, и я решил, что ты примеряешь коньки – подарок кузена Гуннара.

– Ольбия… – прошептала Оннека, с благоговением поглаживая блестящую гриву.

Мой брат довольно улыбнулся. До настоящего момента я не задумывался о том, что их сблизило, кроме удобного брака.

– Тут целая история, – продолжил Нагорно самым пленительным тоном. – Помнишь, в летописи, что я тебе подарил, Геродот упоминает скифскую колонию? Ольбия – имя опытной наездницы, такой же, как и вы, моя госпожа. Она была кровожадной предводительницей и умела на скаку стрелять из лука, а кроме того, владела кнутом и акинаком, изогнутым скифским мечом.

– Ты слишком увлечен идеей войны, брат, – вмешался я. – Оннеке вряд ли придется размахивать мечом.

– Она не похожа на наших северных лошадей, – сказала Оннека, пропустив мое замечание мимо ушей.

– Ольбия из породы аргамаков. Их разводили далеко отсюда, в землях тюрков, еще до пришествия Христа. Она – прямой потомок коня Александра Македонского.

– Буцефала?

– Верно. – Нагорно довольно улыбнулся. – Теперь она твоя. Возвращайся в город верхом, если хочешь; я пойду рядом.

– Поедем вдвоем, – предложила Оннека.

– Приглядись. Она совсем не похожа на местных лошадей. Ольбия – королева, и к ней следует относиться с уважением, подобающим ее родословной. – Нагорно послал мне предостерегающий взгляд.

Я кивнул, не желая вступать в спор.

– Пожалуй, прогуляюсь в «Ла Роману».

– Заниматься развратом, брат? Ты так жаждешь любви?

Вместо ответа я ограничился улыбкой. Меня ждало расследование и назначенная встреча с одним из немногих родственников, которому я доверил бы свою жизнь.

Вообще-то в прошлом мне неоднократно случалось это делать.

Оннека тоже ждала моего ответа – безрезультатно.

– Встретимся позже в зале совета, Нагорно. Я вызвал нотариуса; алькальд и еще несколько человек подтвердят, что я по-прежнему дышу и готов вернуть себе титул, который ты в мое отсутствие так ревностно оберегал… Господь свидетель, я тебе за это благодарен. Дорогая невестка… – Я почтительно склонил голову, а затем, поправив штаны, зашагал на север по нетронутому снегу.

* * *

Таверна «Ла Романа» служила временным пристанищем для паломников из Гипускоа, Аквитании и Наварры. Постоялый двор также был известен своей не столь благотворительной, зато куда более доходной деятельностью. Он несколько раз переходил из рук в руки; порой здесь разгорались нешуточные стычки, и даже хозяин не был застрахован от ножевого ранения.

Накануне отъезда я объявил публичные дома в городе вне закона, поэтому не ждал в таверне теплого приема.

Проходя мимо конюшен, я заметил у стены подвыпившего фермера, перед которым на коленях стояла пышнотелая девица. Похоже, они решили не терять времени даром.

Внутри женщина без носа и со скошенным подбородком убирала со столов.

– Вам вина? – спросила она, едва удостоив меня взглядом.

– Я ищу старого друга. Меня кто-нибудь ждет наверху?

– Поднимайтесь, уже оплачено.

– Хорошо. Пускай нас не беспокоят. Хотя… Не подскажете, где здесь найти средство из нарывника?

Женщина принялась натирать стол с удвоенным рвением.

– Похоже, вы что-то напутали. Мы предлагаем только еду и напитки. Вы граф дон Вела, не так ли? Воскресший…

– Для этого мне пришлось бы сначала умереть, – повторил я в сотый раз. – Поскольку вы знаете, кто я, перефразирую свой вопрос: заходил ли сюда в последнее время мой брат Нагорно?

Хозяйка отвела взгляд и закусила губу. Возможно, Нагорно ей угрожал?

– Я облегчу вам задачу. Мой брат бывает здесь каждую пятницу и всегда водит наверх трех девушек. И щедро платит. Он когда-нибудь просил у вас кантариду?

– Судя по рассказам моих сестер, ваш брат не из тех, кто в этом нуждается. Не знаете, вернется ли он к нам теперь, будучи женатым человеком?

– Даже не сомневайтесь, он не изменяет привычкам.

По своей давней традиции, Нагорно каждую пятницу отдавал дань богине Венере вместе с тремя женщинами. В душе он всегда оставался язычником, и число три было для него священным. Нагорно, как и автор этих строк, цеплялся за свои ритуалы, подобно мху на стволе тысячелетнего дерева.

Я поднялся по лестнице, на всякий случай сжимая рукоять кинжала у пояса, и постучал в дверь. Скрипнули половицы, раздались быстрые шаги, и едва я отступил на шаг, как дверь распахнулась.

– Дьяго! – воскликнул мой кузен Гектор и тут же на пороге тепло обнял меня. Я ответил ему взаимностью. – Так и знал, что ты не умер. Но задержись ты еще немного, я отправился бы на поиски.

– Знаю.

Гектор Дикастильо был сеньором одной из деревень к югу от города. Наши семейные узы уходили корнями в глубь веков. В отличие от большинства дворян, Гектор не испытывал желания переезжать в Викторию, довольствуясь спокойной жизнью в маленьком замке в Кастильо.

Я сразу перешел к делу:

– Ты принес то, что я просил?

– Сначала объясни, что происходит и почему ты не пожелал встретиться в городе?

– Не хотел, чтобы ты столкнулся с Нагорно прежде, чем я расскажу, в чем дело.

– Я не пошел на свадебную церемонию из уважения к тебе. Женщина, с которой ты был обручен…

– Это в прошлом, – прервал я. – Теперь она его жена. Я попросил тебя о встрече в столь укромном месте, потому что хочу узнать, является ли письмо короля Санчо подделкой.

Я вручил сложенный лист Гектору; он в свою очередь достал из сумки пару свитков.

– Здесь у меня королевские грамоты, устанавливающие пошлины и другие налоги для жителей Кастильо.

– По-твоему, они написаны той же рукой?

Гектор развернул бумаги на соломенном тюфяке. То же самое я проделал с письмом, в котором сообщалось о моей смерти.

– Хризма[30] идентична. Крест с чертой и буква «Р». Буквы альфа и омега. Именно такой символ используется при дворе Наварры.





Он продолжил сравнивать два документа.

– «In nomine omnipotentis Dei, Ego Sancius Dei gratia, rex Navarre…»[31] Та же самая формула. А подпись чья? – Гектор заглянул в конец письма. – Его верного нотариуса Феррандо: «Ego quoque Ferrandus domini regis notaries eius iussione: han cartam scripsi et hoc Signum Feci»[32].





– Дьяго, это символ короля Санчо Мудрого. Имеется ли у него причина объявить тебя мертвым?

– Не знаю, но у меня нет желания ехать в Туделу и выяснять это. По крайней мере, сейчас.

– Почему?

– Во-первых, я боюсь, что он снова отправит меня с какой-нибудь миссией в дальние края или в крестовый поход, а я хочу спокойно пожить здесь, в Виктории. Во-вторых, в городе происходит что-то непонятное. Ползут слухи… Это не та процветающая Виктория, которую я оставил. И наконец нужно выяснить, кто убил графа де Маэсту.

– Ты намекаешь, что Нагорно было бы выгодно?..

– Нет. Даже мой брат не опустился бы до того, чтобы жениться на дочери графа и тут же его отравить.

Гектор неловко поднялся.

– Ты знаешь, я всегда защищал Нагорно, однако не одобряю того, что он делал в Виктории во время твоего отсутствия. Куда ни пойди – всюду жалобы. Рабочие, покинувшие Вильяфранка-де-Эстибалис из-за ссоры с монахами, теперь живут в предместье Сан-Мигель и стонут под гнетом налогов. Некоторые понятия не имеют, смогут ли заплатить мартовские подати.

– Знаю. В городе что-то назревает. Люди, всю жизнь прожившие в Вилье-де-Сусо, с подозрением смотрят на вновь прибывших. А богатые семьи выкидывают торговцев за ворота, словно пешек с шахматной доски. Мы должны их остановить, прежде чем опустеют оба района. Мне понадобятся союзники, Гектор. Лира меня поддерживает; она хочет мира в городе, как и я. Гуннар, как всегда, попытается усидеть на двух стульях, но не предаст Нагорно.

– Мы братья, в наших жилах течет одна кровь, – ответил Гектор. – Я на твоей стороне, только не забывай: города завоевывают и сдают, возводят и бросают. Цепь насилия тянется с незапамятных времен, и нам ее не остановить. Но семья незыблема.

– Никогда этого не забуду, Гектор.

Он встал с измятой постели и собрал свитки.

– Что ж, тогда пойдем, пока нас не обвинили в мужеложестве.

* * *

Выйдя из таверны, я заметил во дворе паренька со скошенным подбородком и копной светлых волос. Он развлекался тем, что бросал небольшой топорик в тюк соломы. В тот день я уже видел такой подбородок.

– Ты сын одной из хозяек, верно?

– Я Лопе, господин. Моя мать Астонга управляет делами. Вы тоже хотите послушать ее историю?

Я подошел ближе. Во время нашего разговора парень продолжал бросать топор, демонстрируя похвальную меткость. Он напомнил мне Гуннара в юности, пока тот еще не превратился в гиганта.

– Какую историю? – спросил я без особого интереса.

– О том, как ей отрезали нос.

– Позволь, угадаю: ее наказали за воровство. Я уже видел подобное. В Кастилии и Леоне вор теряет руку; в тавернах на Пути Сантьяго наказание более суровое: Римская церковь не хочет распространения слухов о том, что на дороге опасно.

– Видать, вы много путешествовали.

– Все так и было?

– Хотите знать правду?

– Конечно. В последнее время вокруг слишком много лжи.

– Обычная история про бедняков. Вам, наверное, доводилось такие слыхать. Дед с бабкой держали таверну на Пути паломников. Они рано умерли от карбункула[33], оставив семь дочерей. Моей матери, старшей, в двенадцать лет пришлось присматривать за сестрами. Однажды, пользуясь ее доверчивостью, компания пьяных наваррских солдат во главе со своим сеньором съели всю провизию, а платить отказались. Этот господин также позволял себе вольности с младшей сестрой матери. Мать хотела, чтобы сеньор предстал перед судом, а он обвинил ее в воровстве. Естественно, суд вынес решение в его пользу. Матери отрезали нос, а постоялый двор сожгли дотла. Сестры поклялись никогда не разлучаться. Попытав счастья в Памплоне, они в конце концов осели здесь и трудятся не покладая рук, как видите. Сюда приходят важные люди, – сообщил мальчишка с серьезностью, несвойственной столь юному возрасту. – И я наверняка сын важного человека. Моей матери не придется работать в старости.

Несчастный бастард, сын шлюхи и неизвестного отца… Учитывая, что младенца после рождения не бросили в лесу умирать от холода, его отцом, вероятно, являлся женатый человек из города, заплативший за благополучие мальчика.

– И как же ты намерен это устроить?

Он улыбнулся, словно давая понять, что умеет хранить секреты, и поманил меня подойти ближе. Я так и сделал, хотя поднес руку к кинжалу на случай заготовленной ловушки.

– Вам нужно средство для мужественности? Вы ушли, не воспользовавшись услугами моих тетушек.

Я искал в таверне, а виновник все это время находился снаружи…

– Ты можешь его достать?

– У меня есть порошки, которые решат вашу проблему.

– Рог единорога или жук-нарывник?

– Вижу, вам не впервой, – сказал он. – Я не продаю рог единорога: слишком дорого, только богатые господа могут его себе позволить. Да и вообще он бесполезен. Из-за этой чертовой штуки мне подбросили змею, и я чуть не лишился правой руки – она распухла и почернела.

– Кто-то из городских подкинул сюда змею? Тебе известно кто?

Лопе нервно переступил с ноги на ногу, затем подошел к тюку с соломой и выдернул топор.

– Сын Руя, кто ж еще. Знаете, такой, с гладкими щеками и багровыми, как побеги лозы, венами на носу. У него еще взгляд безумца.

– О ком ты?

– О Руисе де Матурана.

– Паренек Матурана?

Видимо, за время моего отсутствия он превратился в мужчину. Даже в юности Руис обладал дурной репутацией. Он гонялся за кошками, которых позже находили выпотрошенными. Его отец любил распускать руки, и, по слухам, Руис был внебрачным ребенком одной из служанок, которую скотина Руй избивал.

– Да, он самый. Приходится его терпеть. На днях он купил три щепотки.

– Три щепотки чего?

– Средства из нарывника.

– Даже быку хватило бы одной.

Парень пожал плечами.

– Должно быть, он готовится к долгой зиме. Я не задаю вопросов, господин. Если берут на один раз, я продаю. Если надо для целой армии, я постараюсь набрать. Так вы будете покупать или нет?

13. Lau Teilatu[34]

Унаи

Сентябрь 2019 года

Мы уложили Дебу в теплую берлогу ее спальни. За пределами нашей маленькой квартирки стоял почти зимний холод, и оконные стекла запотели из-за перепада температур.

– Как он мог?.. – произнес я, погруженный в свои мысли.

Я сидел на деревянном полу в гостиной, прислонившись к стене рядом со стеклянной дверью на балкон. Альба устроилась напротив. Мы часто выбирали такие симметричные позы для разговоров, иногда перетекавших в долгое молчание. Находясь у себя дома, мы в то же время могли наблюдать за внешним миром и тем, что происходит у наших ног, в самом центре города.

Альба купила рамку для семейного фото, сделанного в день презентации книги, и теперь обрезала его так, чтобы уместить наши улыбающиеся физиономии в деревянные границы. Однако ее мысли были где-то далеко. Я знал, что она беспокоится о матери – за последние годы их связь окрепла, как быстросохнущий цемент, который не поддается даже землетрясениям. Операция прошла успешно, Ньевес оставалось только пройти реабилитацию перед возвращением в Лагуардию.

Был вечер четверга, и компании молодых людей спешили через площадь Белой Богородицы в сторону Куэсты, к барам на Кучи или Пинто, чтобы приблизить конец недели. Как по мне, лучше б она закончилась еще в понедельник. Слишком много плохих новостей.

Младшая сестра, Ойана Найера, выжила. Врачи успели ее спасти, однако предупредили нас, что пройдет минимум неделя, прежде чем девочка окрепнет и сможет с нами поговорить. Пока же нам оставалось только исследовать новое место преступления. По предварительной оценке Мугурусы, шефа криминалистического отдела, квартиру зачистили и вымыли. На полу не было даже намека на следы, а стену, вероятно, возводили в перчатках, которые мы не нашли. Экспертиза не дала никаких зацепок.

Сестер принесли в полиэтиленовых мешках, вроде тех, какие обычно используются на стройках. При осмотре внутри обнаружили волосы девушек. Других вещей в том свинарнике, где на шести квадратных метрах содержали двух несовершеннолетних, не оказалось. Две недели без воды, еды и воздуха. Отложенное убийство. Их оставили умирать от жажды и голода.

Насколько хладнокровным нужно быть, чтобы сотворить подобное с девочками?

Размышляя над этим, я вертел в руках керамическую безделушку – трехмерную копию Средневекового квартала. Такие сувениры продавались в магазинчиках по всей Витории. Глиняные миниатюры воспроизводили белые фасады и оранжевые крыши Старого города. Я мог провести пальцем по рельефам домов, церквей, улиц и кварталов, представляя, как Бог наблюдает за происходящим с высоты птичьего полета.

– Каким образом ублюдок похитил двух девочек из дома, перевез на стройку и замуровал так, чтобы никто ничего не заметил? – задумчиво прошептал я.

Альба бросила на меня странный, исполненный тоски взгляд.

Для нее день выдался вдвойне трудным. Сначала операция Ньевес, затем пришлось сообщить новость родителям сестер. У Альбы это неплохо получалось. Ее спокойствие и уверенность дарили родственникам надежду, что злодея поймают. Мать обняла ее, а отец ударил кулаком о дверь, разбив костяшки пальцев. Альба сказала, что кровь была повсюду.

Когда я вернулся домой, ее белое пальто сушилось на вешалке в душе. Брызги крови так и не отстирались. Они шли по восходящей линии, напоминая мазок экспрессиониста-изувера. Пытаясь стереть пятно, Альба только помяла ткань. Она так любила это белое пальто, а теперь на нем останется несмываемый отпечаток того дня… Возможно, лучше было избавиться от него и от воспоминаний, въевшихся между волокон.

«Это не должно повлиять на нашу семью. Не впускай ублюдков в свой дом», – в сотый раз приказал я себе. Таков был мой принцип с тех пор, как родилась Деба, в тех обстоятельствах, при которых она появилась на свет: не позволять работе становиться помехой. Мы и так дорого за все заплатили, поэтому в конце дня старались не обсуждать текущие дела. Вот только закончится ли это когда-нибудь или наша жизнь – бесконечное расследование, а мы раз за разом будем передавать улики и подозреваемого следственному судье?

Я по-прежнему вертел в руках модель средневековой Витории, ощупывая крыши и вершины четырех церковных башен, когда зазвонил мобильник Альбы и раздалась мелодия «Lau teilatu».

Сколько воды утекло с того дня, как мы впервые вместе слушали ее на крыше, в нескольких метрах над этой гостиной, во время нашего первого праздника Белой Богородицы, еще до того как стали парой. С тех пор мы редко поднимались наверх, а после рождения Дебы и вовсе забросили эту традицию. Не было и речи о том, чтобы выйти на крышу, оставив дочку одну в квартире. Да и времени на себя не хватало, даже когда за Дебой присматривали дедушка, Ньевес или Герман…

И тут меня осенило: «Lau teilatu». Четыре крыши.

Семья Найера жила на улице Пинторерия, а девочек нашли в доме на Кучильерии. Крыши двух улиц соприкасались. Во многих домах Старого города на крышах имелись небольшие люки в качестве дополнительного источника света, которого не хватало на узких улочках гильдий.

Я поискал в картах «Гугл» более актуальный, чем на средневековой модели, вид сверху.

Вернулась Альба с сияющим от облегчения лицом.

– Это Милан. Она вызвалась подежурить в больнице, чтобы я немного отдохнула. Говорит, маму накачали обезболивающими, и она спит. Лучше я тоже лягу пораньше, а завтра с утра навещу ее. Если соберешься на пробежку в шесть, я дождусь твоего возвращения, а потом заскочу в больницу по дороге на работу.

Я с облегчением выдохнул. Моя теща была сильной женщиной и многое пережила. Падение с лестницы не остановило бы ее так легко, однако в силу возраста ей требовалось больше времени, чтобы вернуться в строй.

Погруженная в свои мысли, Альба вновь села напротив, спиной к стене. Потом заметила блеск в моих глазах.

– В чем дело, Унаи?

– Я знаю, как похититель проник внутрь. «Lau teilatu», Альба. Четыре крыши. Он вошел через люк в крыше и через него же вытащил девочек. Был конец августа, поэтому многие соседи уехали из города. Его никто не видел. Он пронес их по крышам, а затем спустил в другую квартиру. В том здании также есть люк. В квартире шел ремонт. Стена была почти достроена, за исключением отверстия, которое он потом заложил. Наша монахиня тоже сбежала через крышу Сан-Мигеля, и весьма проворно. Что, если преступник хорошо знает крыши Витории в силу своей профессии либо по другой причине, которая дает ему преимущество?

– В твоей теории есть несколько лакун. Это все равно преступление в запертой комнате. Не забывай: квартира была закрыта изнутри, окна тоже. За годы работы я всякое повидала, но до сих пор не понимаю, как можно было так жестоко поступить с двумя девочками.

– Нет, не с двумя девочками – с двумя мешками, – заметил я.

– Не оправдывай его. Обе сестры в момент похищения были живы.

– Верно. И все-таки я настаиваю, что использование мешков говорит о способности убийцы к состраданию. Он не хотел думать, что лишает жизни двух девочек, поэтому завернул их в мешки.

– К чему ты клонишь?

– Он испытывает сочувствие, следовательно, он не психопат. Убийство нужно ему для достижения определенной цели. Для него цель оправдывает средства. Таков план. Речи об удовольствии не идет.

Она нахмурилась.

– Это хорошо или плохо?

– Плохо, и даже очень, – сказал я. – Он уже приступил к выполнению плана.

Альбу мои слова не обрадовали. Кого угодно встревожила бы мысль о новых чудовищных убийствах, совершенных средневековыми методами вроде отравления шпанской мушкой или замуровывания.

Однако мыслями Альба явно находилась где-то еще.

– Альба, в чем дело? Рано или поздно нам придется поговорить. Ты в последнее время какая-то отстраненная. У меня такое чувство, что я снова живу один.

Скрестив руки на груди, она посмотрела на памятник Битве при Витории.

– Я подумываю вернуться в Лагуардию, чтобы помогать маме.

– Когда ее выпишут?

– Да. Она не сможет управлять отелем в одиночку, а для пяти семей ее сотрудников важно, чтобы мы не закрылись. В силу возраста маме скоро придется отойти от дел, а оставить отель не на кого. Кроме разве что меня. Я с детства занималась бронированием и оформлением документов, поэтому легко со всем справлюсь, когда она выйдет на пенсию.

– Погоди… То есть мы говорим не о том, что ты съездишь в Лагуардию на несколько дней, когда Ньевес выпишут из больницы, так? Что ты пытаешься мне сказать?

Альба глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

– Не знаю, хочу ли я и дальше здесь работать, Унаи. Хочу ли оставаться заместителем комиссара, изо дня в день видеть трагедии и уродливую изнанку человечества. После рождения Дебы я смотрю на вещи по-другому. У меня только одна жизнь, и у нее тоже: одна жизнь, один отец и одна мать. Ты всегда на линии огня, тебя знает вся Витория. Деба – дочь Кракена, или того хуже… – Она замолчала.

– Хуже? – повторил я. – Что ты имеешь в виду? Я за тобой не поспеваю. О чем именно идет речь? О профессиональном кризисе или о будущем Дебы? Ты намерена попросить о переводе в полицейский участок Лагуардии? Там ты уже не будешь заместителем комиссара. Никто лучше тебя не знает, как трудно было пробить чертов стеклянный потолок. В подразделении ты живая легенда, самая молодая женщина, получившая эту должность. Тебя все уважают. А теперь ты говоришь о том, чтобы взять отпуск на неопределенный срок и помогать матери управлять отелем?

– Именно. Я хочу снова жить среди гор, в более размеренном темпе. Приходить домой на ужин не в брызгах крови. Закрывать глаза и не видеть гниющий труп девочки-подростка. Моя мать с каждым днем все сильнее во мне нуждается. Мы с ней очень сблизились, и я хочу провести эти годы вместе. Хочу, чтобы Деба выросла рядом с ней и со своим прадедом. Если мы переедем в Лагуардию, то будем ближе к Вильяверде. Ты знаешь, что Деба и твой дедушка неразлучны. Она придаст их жизни новый смысл.

– А что насчет ее отца? Разве Деба не должна расти с отцом? Какое место отведено мне?

Альба по-прежнему сидела на полу, я же в какой-то момент разговора поднялся на ноги. В какой-то момент повысил голос – потому что появилась Деба в своей мышиной пижаме и с широко распахнутыми глазенками.

– Можно мне спать с вами? – спросила она заплетающимся языком.

– Конечно, малышка. Папа уже собирался в постель, – сказал я. – Альба, завтра в шесть я пойду на пробежку. Увидимся на работе. – Я поцеловал ее в губы, и она легонько ответила тем же. Потом подхватил дочку за талию и понес в нашу спальню, словно маленький подарок.

В плохие дни я находил утешение, наблюдая за спящей Дебой. Видимо, в прошлой жизни я сделал что-то очень хорошее, раз теперь имел возможность держать на руках такое сокровище. Быстрый ритм ее крошечного сердечка дарил необходимое тепло.

Но в тот вечер моей дочери тоже не спалось.

– Папа, а двайцать два – это много? – прошептала она.

– Смотря двадцать два чего. Двадцать два объятия – мало. По утрам я обнимаю тебя гораздо больше. Двадцать два жареных каштана – много. Помнишь, что произошло, когда ты съела целый кулек?

– Двайцать два покойника, – сказала Деба.

Эти слова, произнесенные тонким голоском моей дочери, произвели на меня ошеломляющий эффект. Я похолодел.

– Каких еще двадцать два покойника, дочка?

– Я услышала это в садике, когда делала пи-пи в туалете. Один взьослый сказал, что у моего отца за спиной двайцать два покойника. Можно их увидеть?

Черт. Вот что имела в виду Альба… Вот в чем причина. Для некоторых Деба была дочерью Кракена. Другие же видели в ней дочь того, кто убил двадцать два человека.

– Меня раскрыли! Как они узнали? – беззаботно ответил я.

– Что узнали, папа?

– О моем костюме на Хэллоуин. Я собирался стать охотником на зомби и носить на спине мешок с двадцатью двумя куклами-зомби… Но это секрет. Как они узнали?

– Папа, от людей из магазина костюмов.

– Точно! От них. Больше туда не пойдем, Деба, – сказал я, поглаживая ее мягкие светлые волосы, отчего дочка обычно засыпала за считаные минуты.

– Нет, не пойдем, папа… – пробормотала она и вскоре задышала ровнее.

В дверях, скрестив руки на груди, нас уже некоторое время слушала Альба. Слова были излишни.

Почти три года назад мы с Альбой дали обещание, которое объединило нас против всего мира: всегда придерживаться одной версии, без расхождений. Единым фронтом. Только это могло уберечь Дебу от гибельного влияния извне.

14. Эррерия

Унаи

Сентябрь 2019 года

Ночь выдалась тяжелая. Я любил их обеих, и никого дороже у меня в жизни не было. Но речь, как я уже начал догадываться, шла не о том, что Альбе нужно отдохнуть несколько дней в деревне.

Я не спал до пяти утра, изучая тени на потолке. Затем, приняв душ, прокрался в потемках поцеловать в лоб своих любимых женщин, натянул кроссовки и выскочил на асфальтированную дорожку. Раннее утро встретило меня ледяным дыханием. Я надел наушники и побежал трусцой под аккомпанемент «Cold Little Heart».

Я миновал площадь Белой Богородицы, намереваясь нырнуть под зеленые своды парка Флорида, когда возле поворота на Эррерию мой путь пересекли две странные фигуры. Странные, потому что одна из них была в сутане – деталь, показавшаяся мне как минимум неожиданной в шесть часов утра в пятницу. Рыжие волосы другой фигуры я узнал с первого взгляда. Оба непринужденно смеялись, хотя не выглядели пьяными.

– Доброе утро, Лопес де Айяла! Совершаете утренний обход? Горожане под надежной защитой? – спросил Альвар с неподдельной радостью. Он узнал меня, лишь когда мы оказались нос к носу.

– Дон Альвар, доброе утро… или лучше сказать – доброй ночи? – Я вопросительно посмотрел на Эстибалис.

– Вчера вечером мы пошли на выставку сутан в Музее сакрального искусства в Новом соборе, а потом я решила показать Альвару ночную жизнь Витории, – ответила Эсти и недоуменно уставилась на свой телефон. – Уже десять минут седьмого? Как такое возможно?

Только Эстибалис была способна вывести священника в сутане на прогулку по Витории. Она всегда действовала по наитию. Ей все-таки удалось вытащить Альвара из башни. Я знал, что за кружечкой в баре Эсти изучала и препарировала его. Не совсем по правилам, однако у нас было два тела в морге и девочка в больнице, поэтому я не возражал.

– А ты в курсе, что раньше улица Эррерия называлась Феррерия? Альвар знает прежние названия всех улиц Старого города. А Сапатерия писалась через «З». А Коррерия называлась Пеллехерия в честь кожевников, обрабатывавших шкуры, и…

– Прочти уже наконец роман, Эсти, – прошептал я ей на ухо, затем крепко пожал руку Альвару на прощание и побежал дальше.

Притворный энтузиазм Эстибалис действовал словно бальзам на раздутое эго Альвара, однако мы с ней знали, что она опытная охотница и умеет расставлять силки. В течение ночи Эсти неусыпно наблюдала за Альваром вне его зоны комфорта и запомнила каждую деталь, чтобы позже написать выводы в своем отчете.

Для моей напарницы рабочий четверг еще не закончился.

* * *

Днем, после того как я навестил тещу в больнице и с облегчением убедился, что она идет на поправку, я сел в машину и снова поехал в Вальдеговию. Нужно было кое-что проверить.

К моему удивлению, деревянная дверь оказалась заперта, и никто, даже гид, не ответил на звонок по стационарному телефону для посетителей. Мне лишь предложили оставить сообщение на автоответчике.

Тогда я прибегнул к архаичному методу и постучал дверным молотком. Наверняка Альвар дома – паркуясь на стоянке возле рва, я заметил, как кто-то закрыл окно в кабинете, но занавески мешали разглядеть фигуру.

Продолжая упорствовать, пока дверной молоток в форме кулака не нагрелся в моей ладони, я уже подумывал разбить лагерь снаружи, когда дверь наконец открылась. Незнакомый и тихий мужской голос произнес: «Сейчас, сейчас…»

Я ожидал появления нового обитателя башни, однако мне навстречу вышел Альвар, завернутый в теплое одеяло, которое волочилось за ним по округлым камням двора.

На нем были очки с толстыми линзами, из-за чего близорукие светло-голубые глаза казались меньше. Но даже они не могли скрыть темные круги и большие мешки под глазами – последствия бессонной ночи. Его светлые волосы не были зачесаны назад, несколько волнистых прядей падали на широкий лоб и закрывали правый глаз. Похоже, Альвар этого не замечал.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Голос тоже меня потряс. Дело не только в том, что он говорил тихо, почти шепотом, словно боялся нарушить дневной сон матери. Голос был тоньше и моложе, чем я запомнил. Вот что делает похмелье…

– Добрый день, дон Альвар. Извините за беспокойство, я оставил у вас одну вещь и пришел ее забрать…

– Прошу прощения, мы знакомы? Ты из деревни?

– Э-э… Нет, не из деревни. Я инспектор Унаи Лопес де Айяла. Вчера я приходил сюда вместе со своей напарницей Эстибалис Руис де Гауна. Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, разумеется. Хотя немного устал, если честно. Наверное, у меня была тяжелая ночь. Но, пожалуйста, обращайся ко мне на «ты», иначе я чувствую себя стариком, а ведь я моложе тебя… Ты не зайдешь? Похоже, Клаудии нет. Не помню, чтобы у нее был выходной… Вероятно, сегодня нет посетителей, поэтому здесь только мы с тобой. Ты назвался инспектором. Могу ли я чем-то помочь? Полагаю, так принято спрашивать? – сказал он и перед моим изумленным взором еще плотнее закутался в тяжелое одеяло.

Слегка опешив, я тем не менее не мог упустить такую прекрасную возможность.

– Вообще-то да, – ответил я. – Давай зайдем внутрь и спокойно поговорим. Здесь довольно прохладно, тебе не кажется?

– Да, конечно. Извини, надеюсь, ты не сочтешь меня невоспитанным… Поднимемся в мою квартиру.

Мы вошли через другую дверь, на этот раз справа от прихожей, и зашагали по каменным ступеням на третий этаж. На каждой площадке валялись разномастные археологические объекты: обшарпанные известняковые балки, сломанные колонны и даже огромная купель, опрокинутая на бок и перекрывающая путь.

– Последний ремонт, – пробормотал Альвар извиняющимся тоном. – Не представляю, куда пристроить все эти излишки.

– Не волнуйся; многие убить готовы, чтобы жить в таком музее.

Он повернулся и выдавил смущенную улыбку.

– Мне здесь тоже очень нравится. Обожаю прошлое. Я отдаю себе отчет в том, что эта башня – кусочек живой истории, и делаю все возможное, чтобы стать достойным наследником своих предков.

Альвар казался болезненно застенчивым, и я посмотрел на него почти с нежностью. Почти.

Он провел меня через лабиринт коридоров башни. Некоторые я узнал, другие вели в помещения, которых накануне мы не видели. Комнаты с изразцами, детские, заброшенные несколько столетий назад, обеденные залы с накрытыми столами…

Когда мы поднялись на третий этаж, Альвар решительно направился в конец коридора – вероятно, в другой кабинет. Проходя мимо вчерашней комнаты с гобеленами, я улучил момент и вошел без приглашения.

– Моя книга! Надеюсь, она тебе понравилась. Однако это подарок моей жены, который мне очень дорог. Вообще-то за ним я сюда и пришел. – Не дожидаясь, пока меня остановят, я пересек комнату и взял свой экземпляр «Повелителей времени».

– А-а… так она твоя. Разумеется, – пробормотал он, наблюдая за тем, как я засовываю книгу во внутренний карман куртки, словно краду у него яйцо Фаберже. – Спасибо, что дал почитать. Правда, я только начал… Обязательно куплю себе экземпляр. Но скажи, что на самом деле тебя привело?

– Может, уйдем из этого коридора и поговорим в более теплом месте, Альвар?

– Рамиро. Рамиро Альвар. Прошу в мою библиотеку. Обогреть всю башню очень сложно, а я, как видишь, не выношу холод. Но ни за что на свете не переехал бы отсюда.

Я последовал за ним в его берлогу. Ничего общего с тем, что он показал нам накануне. Темно-красные и серые оттенки. Стиль более современный, чем вчера, но гостеприимный, свойственный человеку с хорошим вкусом. Объемное кресло располагало к приятным часам чтения в этом уединенном уголке. На огромном письменном столе лежали книги. Я заметил «Комментарии к „Семичастию“[35] Альфонсо X» и «Размышления» Марка Аврелия. Стены были заставлены книжными полками, доходившими до потолка. Имелось и несколько древних пергаментов в рамках.

Я подошел к одному из них.

– Это документ о привилегиях, дарованных сеньорам Нограро в тысяча триста шестом году. За подписью Фердинанда Четвертого, – объяснил Альвар. – Видишь тяжелую металлическую печать? Это королевская печать: разделенный на четыре части щит, украшенный замками и могучими львами. На реверсе, хотя его и не видно, изображена рельефная фигура короля верхом на коне. Подобные древние документы чрезвычайно ценны. У меня всего лишь копия; оригинал хранится в Историческом архиве Алавы, в Витории.

Я попробовал расшифровать написанное, однако быстро сдался.

– Это испанский? Не могу разобрать ни слова.

Альвар застенчиво улыбнулся.

– Здесь нужна практика. В этом отрывке говорится: «Да не ступит он в тюрьму и не будет осужден, дабы в роду его не переводились достойные люди». Это наша частная семейная библиотека. Здесь я храню завещания, брачные договоры, сведения о приданом, назначения, доказательства дворянства, судебные иски и дела. Но позволь наконец узнать причину твоего визита.

– Мне сообщили, что ты сотрудничал с издательством «Малатрама». В связи с какой-то выставкой в ратуше.

– Верно, им требовалось разрешение на фотоматериалы, и я помог. У Прудена большой опыт работы с подобными публикациями. У него проблемы? Ты поэтому здесь?

– Нет-нет, у него все хорошо. Дело в другом, Альвар. Буду честен: этот роман попал к нему под псевдонимом. И он думает, что автор – ты, учитывая твои обширные знания о Средневековье. Что скажешь?

– Рамиро, Рамиро Альвар, – вновь поправил он. – И могу тебя заверить, что никакой роман в издательство я не отправлял. Клянусь именем своей семьи, что впервые вижу эту книгу. Не отрицаю: кое-что я сегодня прочел. Сюжет мне знаком, как и некоторые персонажи. Однако я ее не писал. Есть сотни других авторов и историков. Почему издатель подозревает именно меня?

– Не люблю лгать, – перебил я, – поэтому скажу прямо: Пруден получил рукопись по электронной почте, и наши технические специалисты определили, что письмо отправлено отсюда, из этой башни.

– Что?

Я увидел на его лице недоумение, растерянность и почти первобытный ужас.

– Рукопись отправил ты?

– Конечно же, нет! Я не писал этот роман и тем более не просил его опубликовать. Мне…

– Да-да, знаю, деньги тебе не нужны, это очевидно, – вмешался я.

– Дело не в деньгах. Я хотел сказать другое… – Он отчаянно вздохнул. – Просто я никогда не опубликовал бы именно эту историю, понимаешь?

Альвар плотнее закутался в одеяло. Мне хотелось обрушить на него тысячу вопросов. «Неужели ты не помнишь, как вчера вечером ходил по барам с инспектором полиции? Где твоя сутана? Почему ты вдруг стал мерзнуть? Сколько раз ты солгал и что тебя останавливает, мучает и разрывает на части?»

Однако я решил оставить Альвара наедине с его страхами, чтобы он сам вывел меня из этого лабиринта. Я хотел посмотреть, какие вопросы он мне задаст.

– Инспектор Унаи…

– Просто Унаи.

– Зачем ко мне приходит инспектор и спрашивает, не я ли автор этой книги? Кто-нибудь подал жалобу? Или возникла проблема с авторскими правами?

– Очевидно, ты не понял. Я из уголовного розыска. Специалист по профайлингу.

– Профайлинг… Ты психолог?

– Хотя у меня есть диплом психолога-криминалиста, я не психолог в обычном понимании.

– Я изучал психиатрию. Дистанционно. У меня есть университетские степени в области истории, юриспруденции, экономики… В том, что я считал полезным для управления семейными делами. Я по мере сил распоряжаюсь имуществом и финансами. И весьма удовлетворительно… Однако вернемся к цели твоего визита: расследованию преступления. Что произошло?

– Несколько дней назад погиб бизнесмен. Причина его смерти весьма необычна: отравление шпанской мушкой, средневековым афродизиаком. Вчера мы нашли двух девочек-сестер замурованными в квартире в Старом городе. Старшая умерла от истощения. Младшая чудом выжила и сейчас в больнице.

Альвар согнулся пополам и схватился за живот.

– Две девочки? Не понимаю. Зачем кому-то убивать детей? – прошептал он. – Прости, я с трудом переношу мысли о смерти. Дай мне немного времени…

– Конечно.

Я терпеливо ждал. На несколько секунд он погрузился в горе. Я бы отдал двадцать два плюшевых медведя своей дочери, лишь бы узнать, что в этот момент происходит у него в голове. Я хотел сфотографировать Альвара, запечатлеть выражение его лица, но не нашел предлога, чтобы вытащить телефон.

– Значит, кто-то убивает людей средневековыми методами, – пробормотал он наконец.

– Это одно из направлений расследования, – признал я.

– Могу только сказать, что я не публиковал роман, не связывался с издателем и тем более никого не убивал. Полагаю, ты попросишь предоставить алиби, что, конечно, будет не так просто. В основном я работаю один. Не знаю, когда произошли убийства, но Клаудия может подтвердить, что я постоянно здесь. Ко мне время от времени приезжают родственники; возможно, они чем-то помогут. А еще мэр, члены совета, жители Угарте… Я не знаю, что нужно для расследования.

– Ладно. На сегодня хватит. Я вернусь через несколько дней, и мы всё проясним.

Альвар с облегчением кивнул, и мы молча спустились вниз. Казалось, вся тяжесть мира легла на его гранатово-красное одеяло.

Когда мы прощались на крыльце, он схватил меня за локоть, как утопающий.

– Унаи… Мне правда жаль, ужасно жаль погибших. Я желаю тебе удачи в расследовании.

Этот Рамиро Альвар не имел почти ничего общего с самоуверенным священником, которого Эстибалис водила по барам. Он сжал губы, словно человек, который скрывает слишком много тайн и боится ненароком что-то сболтнуть.

У него на лице отросла щетина, хотя накануне он был гладко выбрит. И голос… Этот тихий голос извинялся за то, что существует, за то, что занимает пространство. Я мог бы поклясться, что уловил в его глазах безмолвный крик, нечто вроде: «Не оставляй меня здесь одного!»

Я до сих пор не уверен, что было в этих светлых испуганных глазах: мольба о помощи или предупреждение держаться подальше. До сих пор себя спрашиваю.

По пути к машине меня не покидало ощущение, что обитатель башни наблюдает за мной из своего укрытия. Сев за руль, я набрал номер напарницы.

– Эсти, ты уже пришла в себя?