– То есть, по сути, ты многоженец. Ты, кстати, в курсе, что по нашим законам это преступление?

– Как? Нет! У меня все хорошо с документами! – воскликнул Иван.

– И что мне теперь делать? – спросила сама у себя Светлана Степановна. По всему выходило, что она обеспечивала не только мужа, который уже три месяца сидел без работы, поскольку ему требовалось продление ВНЖ, разрешение на работу и прочие бумаги, но и его семью в Болгарии и еще одну семью здесь. Иван не понимал, в чем проблема и почему она злится. Потом долго говорил, что полюбил ее за доброе сердце и понимание.

Светлана Степановна обиду проглотила и с дочерью, живущей в Подольске, согласилась познакомиться. Даже оплатила ей билеты на поезд. Не по доброте душевной. Просто хотела узнать, что за дочь и так ли она любит отца, как говорила. А заодно узнать на всякий случай, вдруг она сможет забрать отца, если Светлана Степановна его прогонит. Такие мысли посещали ее все чаще. Дочь из Подольска не успела приехать, как на почту пришли странные письма из Болгарии с требованием погашения долгов по алиментам. Оказалось, что Иван платил законной жене не регулярно, а время от времени. Она терпела и ждала. Но когда начали приходить запросы по документам, та жена тоже смогла сложить два плюс два. Она же и позвонила сначала первой Светлане, потом второй и все рассказала в подробностях, которые успела выяснить.

Иван находил женщин, женился на них и тянул деньги. Альфонс, в общем. И у него есть законная супруга и дочь, рожденная в браке. И он должен им столько-то денег. Справки прилагались. Бывшая жена из Подольска заявила, что это теперь не ее проблема, дочь сдала билеты и выслала назад деньги – она не собиралась встречаться с отцом и его новой женой.

Светлана Степановна сидела и смотрела на документы, гадая, что делать – сразу убить мужа или пусть мучается? Любовь закончилась в тот же момент. Она подала на развод. Иван кричал о поддержке, но для Светланы Степановны все было закончено. Их брак продлился ровно год. Она хотела не только развестись, но и вернуть себе девичью фамилию и переоформить все документы.

– Зачем я в это ввязалась? – кричала она, признавшись дочери. Больше оказалось некому. Подруги бы засмеяли, они ведь ее предупреждали.

– Мама, я не знаю, – отвечала дочь, сонная и дурная после родов. Сын, внук Светланы Степановны, засыпал только на улице, на прогулке. Даша часами гуляла по парку. На большее была не способна. Мама, на которую она рассчитывала, проводила больше времени в МФЦ, чем у дочери, которой обещала помогать. Дашин муж Артем, кажется, окончательно поселился на работе.

– Мам, оно того стоило? – спросила Даша.

– Что именно?

– Твои бесконечные браки, проблемы…

– Ой, только не начинай меня судить и воспитывать. И что ты все время жалуешься? Я же тебя как-то вырастила без помощи, без отца.

– Да, мам, я помню, ты совершила подвиг, – ответила Даша. – Но я одного не понимаю – почему ты выбрала какого-то тупого строителя, а не меня и долгожданного внука? Как так можно?

– Он не тупой, – обиделась Светлана Степановна.

– Мам, он тупой и просто тебя использовал.

– Ну, у меня хоть какая-то личная жизнь есть, а у тебя вообще никакой, – объявила Светлана Степановна. – Где твой Артем?

– Мам, все, не хочу тебя ни видеть, ни слышать, – тихо сказала Даша. – Я буду о тебе заботиться, поддержу материально, но ты не бабушка. Живи своей жизнью. Той, которую выбрала. Нам в ней нет места.

– Ты неблагодарная! – воскликнула Светлана Степановна.

– Да, я такая. Но не лезь в мою жизнь. И не суди меня и моего мужа. Со своей разберись. Разводись, не разводись. Выгоняй мужа, оставляй – твое дело. Но я в этом больше не участвую.

– Если ты его выпишешь из квартиры, он потеряет право на работу.

– Мне наплевать. Не мои проблемы. Твои. Ты не должна была так поступать. Просто воспользовалась моим положением. Тем, что я не могу тебе отказать и желаю счастья. Вот сейчас занимайся всем сама. Ты сделала свой выбор. А могла бы стать прекрасной бабушкой.

– При чем здесь моя личная жизнь и быть бабушкой? Отделяй мух от котлет! – закричала Светлана Степановна, хотя прекрасно понимала, что имеет в виду дочь.

– Ты сделала свой выбор. Причем давно. Еще в моем детстве. Ты не была матерью для меня, поэтому я хочу стать настоящей мамой для своего сына. Я его не променяю ни на какого мужика. Сохраню семью любой ценой. А ты живи как хочешь. Но бабушкой ты точно не будешь.

– Я просто не хотела тебе мешать, вмешиваться в твою личную жизнь. Хотела, чтобы у меня была своя, – воскликнула Светлана Степановна.

– Мам, мне бы совсем не помешала твоя помощь, – ответила дочь, – а твоя личная жизнь, если честно, очень мешает. Мне хочется спокойствия и стабильности, а не твоих бесконечных замужеств и разводов. Я хочу заниматься своей семьей и ребенком, а не твоими проблемами. Ты приезжаешь, когда тебе что-то надо – прописка, поговорить, пожаловаться, деньги, в конце концов.

– Ты меня сейчас копейкой попрекаешь? – возмутилась Светлана Степановна.

– Да, попрекаю. Потому что эта копейка, как ты выражаешься, идет на твоих любовников, мужей. Но сейчас у меня есть сын, и я, точнее мы, не можем позволить себе дополнительные траты. И не надо звонить Артему втайне от меня. Очень тебя прошу.

Да, Светлана Петровна иногда звонила зятю и просила прислать деньги – на лекарства, обследования и прочее. Ремонт на кухне или поездку в пансионат. Артем, добрый по натуре, никогда не отказывал. Если теща просила не сообщать ее дочери про просьбу, он молчал. Просто брал дополнительную работу. Когда однажды работа не появилась, а теща все требовала и требовала, он признался Даше. Та кричала, что он не должен был так делать. Или хотя бы сообщить ей.

– Это же твоя мама, – Артем не понял, за что жена на него злится.

– Именно поэтому! Она моя мама! Надо было сказать мне! – продолжала кричать Даша. Потом долго плакала на кухне и ушла спать на диванчик в детскую. Утром извинялась перед мужем. Да, была не права, но и его благородство должно иметь пределы. Нельзя жертвовать интересами ребенка ради желаний тещи.

– Да, я все поняла, – заявила Светлана Степановна и объявила, что сама во всем разберется и больше не позвонит дочери. А если с ней что-то случится, та узнает все от брата. Он готов принять мать. И, пока Светлана Степановна не развелась, поживет у Макса и Оли. Оля производит очень хорошее впечатление. Сразу согласилась пустить свекровь в дом, не то что родная дочь.

– Слава тебе господи, – ответила дочь.



– Ну почему у тебя одна Оля, и больше никого? – спрашивала Светлана Степановна сына.

– Мне ее хватает, – отвечал Макс.

– Оля, почему ты все время ходишь с недовольным лицом? – спрашивала Светлана Степановна невестку.

– Потому что вы живете с нами и не пойми когда уедете. Уж простите, но ваш муж не работает, вы тут живете как гостья в гостинице, а я не нанималась стоять у плиты. Вы уж решите – разводитесь или не разводитесь. И вот еще – если хотите кофе, чай, суп на обед, пожалуйста, – Оля показала на плиту и холодильник, – вставайте и готовьте что хотите. Правда, у меня полно работы.

– Ой, ну сказала бы сразу, что ты не против. Это же твоя кухня, ты на ней хозяйка. Я просто проявила деликатность. Неужели непонятно? Мне бы, например, не хотелось, чтобы кто-то хозяйничал на моей кухне! – чересчур по-актерски удивилась Светлана Степановна. – И какая у тебя работа? Ты же все время дома!

– Я работаю из дома вообще-то, – огрызнулась Оля. Потому что, ну правда, ладно неделя, две, но через месяц совместного проживания она уже по потолку готова была ходить. Свекровь просила то кофе ей сварить, то чай налить, то суп непременно куриный, потому что она плохо себя чувствовала. Оле было несложно, но требования с каждым днем учащались – то почисти ванную, на плитку смотреть страшно, то ототри духовку – грязная. Еще немного, и Оля была готова к тому, что свекровь заставит ее чистить унитаз зубной щеткой. Оля не была неряхой, но мыть каждый день холодильник и выскребать грязь зубочистками из сложнодоступных мест тоже не горела желанием.

– Какая ты все-таки злая, – заявила обиженно Светлана Степановна. – А я тебя еще в пример Даше ставила. Говорила, какая ты добрая и сердечная. Ты меня прогоняешь? Я тут живу как мышь – меня не слышно и не видно. Вот когда окажешься в такой ситуации, поймешь, как нужны рядом близкие люди.

– Надеюсь, я не окажусь в такой ситуации и вы мне этого не желаете, – ответила Оля. – Но я не понимаю, почему вы не можете вернуться в свою квартиру.

– Потому что там живет Иван, а я не могу его ни видеть, ни слышать! Он меня обманул, предал! – закричала возмущенно, как чайка, которой не достался хлеб, брошенный с катера, Светлана Степановна.

Сравнение с чайкой пришло в Олину голову бессознательно. Они с Максом жили уже четыре года гражданским браком, но иногда казалось, что у них нет будущего. Оля не могла забеременеть, они без конца ходили по врачам. Последний посоветовал расслабиться, сменить обстановку. Они поехали в Стамбул, где Оля без конца гладила кошек, которые встречались на каждом шагу, и кормила чаек. Макс невыносимо страдал все дни – у него была аллергия на кошачью шерсть, и он боялся птиц. Все время твердил, что они передают сальмонеллез. Оля погуглила и узнала, что такая боязнь называется орнитофобией. К тому же Макс, как оказалось, страдал морской болезнью. Он об этом не знал, пока они не решили поплавать по Босфору на корабле. Макс, сбежав от чаек на нижнюю палубу, лежал на скамье бездыханным телом и признаки жизни подавал изредка, в виде рвотных позывов. В общем, романтический уик-энд пошел насмарку, а вместе с ним и попытки расслабиться и зачать ребенка.

Сейчас, в связи с незапланированным приездом свекрови, их личная жизнь и вовсе сошла на нет. Надо признать, по обоюдному согласию. Оля не могла расслабиться, зная, что за стеной спит свекровь. Присутствие мамы за стенкой у Макса также отбивало все желания.

– Ты тоже хочешь, чтобы я уехала? – сделав скорбное лицо, спросила у сына Светлана Степановна. – Я вам мешаю?

– Мам, я очень рад, что ты вышла замуж, но Оля права – ты не можешь с нами жить. Это даже странно, когда мать уходит от мужа к сыну. Притом что квартира – твоя, а не твоего мужа. Почему он не может уйти? – ответил Макс.

– Да, это действительно странно. Что ты сейчас говоришь словами своей Оли. Конечно, она твоя любимая девушка, но я все-таки мать. Ты хочешь выставить меня за порог? – схватилась за сердце Светлана Степановна.

– Нет, мам, но я не хочу жить так, как сейчас, – честно признался Макс. – Прости, я разговаривал с Дашкой и Артемом. Ты их использовала. Я не буду тратить деньги на твоего мужа, даже не жди. И мы с Олей давно пытаемся зачать ребенка, а твое присутствие эти шансы никак не увеличивает.

– Оля не может стать матерью? У нее проблемы? Тогда хорошо, что вы еще не женаты! Ты можешь найти себе нормальную девушку! – воскликнула Светлана Степановна.

– Мам, у Оли все прекрасно с фертильностью. Это у меня проблемы. Я сдавал анализы. Проблема со мной, – сказал в отчаянии Макс.

– Ой, ну что ты говоришь глупости! У тебя не может быть никаких проблем! Ты рос абсолютно здоровым ребенком! – запричитала Светлана Степановна.

– Но проблемы все же у меня. Видимо, из-за того, что я в детстве переболел свинкой.

– Тогда все дети болели свинкой. Целым детским садом. И что – теперь у всех проблемы? Эти врачи… чего только не придумают. Наверняка дело в Оле, только она не признается. Знаешь, многие современные женщины винят в бесплодии мужей. Сейчас это модно – сдавать анализы, находить, кто виноват. Раньше такого не было. Не можешь родить, значит, сделала аборт. Ты поинтересуйся у своей Оли, может, у нее тоже кто-то был до тебя?

– Да, мам, был, конечно. Но она здорова. Анализы это подтвердили.

– Не может такого быть, – заявила категорично Светлана Степановна. – Значит, у вас просто несовместимость. Надо найти другую девушку, и все будет прекрасно.

– Но другая мне не нужна. Я люблю Олю и хочу жить с ней, – ответил Макс.

– Оля, Лена, Катя – какая разница? – отмахнулась Светлана Степановна.

– Для тебя никакой, к сожалению. А для меня – огромная. Ты ведь даже не заметила, что Оля делает себе уколы в живот – мы готовимся к ЭКО. Это уже вторая попытка, если что. И она очень тяжело переносит процедуру – и физически, и эмоционально. Я думал, ты ей поможешь, а ты сделала из нее служанку – приди, подай, приготовь. Еще и придираешься. – Макс был расстроен.

– Это она тебе нажаловалась? – возмутилась Светлана Степановна.

– Нет, я сам все вижу. И не хочу, чтобы Оля мучилась. Сейчас, правда, не до тебя и не до твоих проблем с очередным мужем. Мы хотим стать родителями. Это важнее всего на свете. И для меня, и для Оли.

– У вас все так правильно, все по графику, все запланировано. Даже дети из пробирки. Разве это нормально? – удивилась возмущенно Светлана Степановна.

– Эти дети – не из пробирки, как ты выражаешься. Счастье, что медицина не стоит на месте и есть такой способ, – ответил Макс.

– Ой, не доверяю я этим методам, – хмыкнула Светлана Степановна.

– А тебе и не надо. Главное, что мы с Олей им доверяем и хотим детей. Ты сама всегда твердила, что дети должны жить своей жизнью, а родители – своей. Поэтому дай нам возможность пожить своей семьей. Оле было очень плохо после первой неудавшейся попытки. Я не хочу, чтобы она опять страдала. Мы надеемся, что в этот раз все получится. Понимаешь?

– Не понимаю. С чего такие страдания? У нас как-то все проще было. Не забеременела – отлично. Дети – это не счастье, а сплошные проблемы, – пожала плечами Светлана Степановна.

– Да, мам, спасибо за разъяснение. Мы с Дашей – твои проблемы, а вовсе не любимые дети. Вот для своих детей я такого точно не хочу.

– Станешь отцом – поймешь, – отмахнулась Светлана Степановна. – Хорошо, я уеду в ближайшее время. Завтра. Или послезавтра.



Она замолчала, уйдя в собственные воспоминания. Да, времена сейчас изменились. Современное поколение планирует свадьбы, зачатие, даже дата родов у них заранее известна. Но разве это нормально? Разве она ненормальная, как считают ее собственные дети?

Да, она всегда выходила замуж незапланированно, действовала импульсивно. Неразумно, но ею руководили чувства. Думала ли она о будущем, последствиях? Никогда. Это же нормально, когда есть пусть не любовь, а страсть. Когда хочется сегодня испытать весь калейдоскоп – от невозможного счастья до близости смерти. Светлана Степановна однажды спросила у дочери, почему та так не живет.

– Это безответственно, – честно ответила Даша. – Прежде всего по отношению к себе самой. – Ты так и осталась инфантильной, не способной отвечать даже за собственные поступки.

– Как можно отвечать за любовь? – удивилась Светлана Степановна.

– За любовь, пожалуй, нет. А за необдуманные адюльтеры – да, – пожала плечами Даша, – отношения, которые скажутся, например, на твоих детях.

– И что, я должна была терпеть и страдать? – ахнула Светлана Степановна.

– Нет, не должна. Но хотя бы иногда думать головой.

– Вы с Максом выросли нормальными, – отмахнулась от упреков Светлана Степановна.

– Мне кажется, мы вообще чудом выжили, – горько улыбнулась Даша.

– Ой, не преувеличивай! Тогда все так жили! Это вы сейчас сдвинутые – то у вас психологи, с которыми вы детские травмы прорабатываете, то мать у вас всегда во всем виновата. Я вас хотя бы не била, – отмахнулась Светлана Степановна.

– И на том спасибо. Но меня однажды ударил один из твоих временных мужей. Ты не помнишь? Павел.

– Не было такого никогда! Пашка? Да он мухи бы не обидел! Ударил! Скажешь тоже. Может, дал подзатыльник. Но ты всегда была невыносимой, будто специально всех доводила.

– Знаешь, если бы посторонний мужик ударил моего ребенка, я бы его убила, – тихо сказала Даша.

– Не придумывай! Пашка вас любил. И тебя, и Макса. Возился с вами как с родными. – Светлана Степановна не собиралась сдаваться и принимать обвинения.

– Макса он тоже бил, кстати. А ты делала вид, что не замечаешь.

– Меня мать тоже била, причем ремнем. И что теперь? Всех надо по головке гладить и в попу дуть? – Светлана Степановна стала раздражаться. – С чего ты вообще завела такой разговор? Пашка давно в могиле. А ты к покойнику прицепилась. Ужас какой. Нашла, о чем вспомнить. Прояви уважение хотя бы.

– К кому? К мужику, который бил твоих детей, а потом разбился пьяным на машине? За которого ты еще долго какие-то долги отдавала, а нам на элементарную одежду не хватало? К нему я должна проявить уважение? – закричала Даша.

– Тогда были тяжелые времена. Не тебе судить, – отрезала мать.

– Мам, времена всегда тяжелые, и мне судить. Живи своей жизнью, как делала все эти годы, но оставь меня и Макса в покое. Не вмешивайся. Дай нам прожить собственную жизнь, которая, поверь, будет отличаться от твоей кардинально. – Даша из последних сил пыталась говорить спокойно.

– Я дала вам образование. Ты забыла, что тебя тот же Паша пристроил в институт, когда ты не смогла поступить? – Светлана Степановна решила спорить до конца.

– Да, спасибо. Ты каждый раз мне об этом напоминаешь. И, поверь, я расплатилась с ним сполна. – Даша все же заплакала. Она так и не смогла признаться матери, что ее ненаглядный очередной по счету муж все время к ней приставал. А Макс заступался за сестру. Но один раз Макса рядом не оказалось. Даша все помнила как во сне. Мамины крики, что дочь провалила экзамены и теперь ей придется пойти работать продавщицей. И это в лучшем случае. Что она бестолковая, бездарная. И обещание Павла оплатить учебу, если она… Это нормально. Даша помнила только, как стояла на коленях, руку Павла на своем затылке и то, как он ею управлял, а она подчинялась. Хотела бы она это забыть… Но мать каждый раз превозносила своего мужа, который оказался таким благородным и щедрым, раз оплатил Дашину учебу. И напоминала дочери, что она должна быть благодарной. Став студенткой, Даша тут же съехала. Жила с подружкой, подрабатывала в магазине. Так что мама была права – продавщица из нее получилась неплохая.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Светлана Степановна.

– Ничего, все, тема закрыта, – отрезала Даша. – Мам, я тебе рада, но не в таких количествах. Прости, тебе лучше уехать. Сегодня.

– Ты меня прогоняешь?

– Если хочешь, да. Прогоняю. Не до тебя сейчас. Ты не с деменцией, не инвалид, не прикована к постели. Так что, пожалуйста, просто уезжай. Живи как хочешь. Как ты всегда и делала. Только меня в твоей жизни больше нет. Я всегда помогу, но не жди от меня понимания. Мы слишком разные, и спасибо тебе за это. Я никогда не стану такой, как ты.



Светлана Степановна задумалась о словах дочери. Да, она не любила детей, как это делают некоторые матери – истерично. Она их не особо хотела, но так получилось. Родила же, не сделала аборт. Хотя после них еще семь абортов сделала. Заботы детей ее не особо интересовали. Но она же их вырастила, поставила на ноги, оба получили высшее образование. Разве она не сделала то, что должна была? Почему они на нее обижены? Ну, не смогла она жить с их отцом, и что теперь? Да, у нее всегда была личная жизнь, разве это преступление? Есть дети – это что, приговор? Почему они ее не понимают? Дашка всегда была мягче Макса. С чего вдруг в ней такая злоба и обида? Чего покойника вдруг вспомнила? С Пашкой Светлана Степановна прожила четыре года. Умер и умер. На что Даша намекала? Какая такая расплата? Ничего не было. Не могло быть. Да, Дашка ходила одно время невменяемая. То рыдала, то кричала. Но она всегда была плаксивой, с детства. Переходный возраст или как там это называется? Ну, поорала, потом успокоилась. Как съехала, вообще хорошо стало. Звонила по выходным. У них прекрасные были отношения.

Отчего-то вдруг в памяти всплыл Денис, любовь студенческих времен. Тоже, как оказалось, уже покойный. Однокурсница прислала сообщение, что Денис умер. Что теперь, и его всю жизнь оплакивать? Они встречались совсем недолго. Пока она не обнаружила в его квартире туфли тридцать девятого размера, а у нее был тридцать пятый.

Денис с первой встречи клялся в любви и настаивал на браке немедленно. Завтра. Хорошо, послезавтра. Светлана помнила, как надела свой лучший и единственный костюм, в котором сдавала экзамены в институт, – строгий темно-синий, узкая юбка, пиджак с отложным воротом белого цвета. Она хотела накрутить волосы, но Денис торопил, заверил, что и так сойдет. Света обиделась. По дороге в ближайший загс она плакала и твердила Денису, что все неправильно, так не делается. Но он ответил, что если она его любит, то делается. Света хотела хотя бы позвонить маме, но Денис ответил, что позвонят, когда уже все будет официально. Вроде как взял на слабо.

Работницу загса он тоже пытался взять на то же слабо, требуя немедленно зарегистрировать их брак, но та не поддалась. Света прекрасно помнила, как стояла в огромном зале, где ее спрашивали, точно ли она решила выйти замуж. И она не нашла в себе сил ответить твердо – да, точно. Женщина подошла и шепотом спросила про беременность. Света отшатнулась – нет, конечно! Женщина вежливо отказала в экстренной регистрации. Квитанцию на регистрацию выдала – тогда без квитанции было никуда. Ни в магазин – купить свадебное платье, туфли, костюм; ни на работу – взять отпуск по случаю свадьбы. Работница загса строго сказала, что если желание настолько сильное, то месяц подождут. Денис был разъярен, пытался спорить, но она стояла на своем – приходите через месяц.

Света плакала, не понимая от чего именно. Ей было очень обидно и грустно. Других эмоций она не испытывала. Разве что разочарование от бесцельно потраченного времени – лучше бы рабочий отчет написала, она только устроилась на работу и боялась потерять место. А еще искренне не понимала, почему Денис так раздражен, бесится, скандалит. Не сказать что он испытывал к ней совсем уж сильные чувства. Она точно не была любовью всей его жизни. Откуда тогда такие страсти?

После этого Денис ее бросил. Мол, она во всем виновата – плакала, его не поддержала. Поэтому регистраторша и отказала.

Света кивала, но сквозь слезы спросила – а у кого тридцать девятый размер обуви? Денис признался, что хотел отомстить бывшей возлюбленной, обладательнице того самого размера ноги. Но она его бросила. Вот он и решил жениться на первой встречной, в отместку. После Дениса всех своих возлюбленных и мужей Светлана Степановна бросала первой. Кстати, успела бросить и Пашу – не пришлось тратиться на похороны. Там появились какие-то родственники, просили помочь деньгами, но Светлана Степановна сказала, что он для нее – посторонний. Они уже в разводе. Так что помощи от нее ждать не стоит.



– Мам, мы решили пожениться, – сообщил Макс.

– С Олей? – уточнила Светлана Степановна.

– Зачем ты так сейчас? – обиделся Макс, – Да, с Олей, с кем еще?

– Ну, мало ли…

– Я не хотел звонить, Оля сказала, что надо тебя пригласить.

– Боже, у вас опять какие-то сложности. Ну поженитесь, потом разведешься. Проблем-то?

– Мам, пожалуйста, хотя бы попытайся вести себя прилично. Для нас с Олей это очень важно.

– Мое поведение? – уточнила Светлана Степановна.

– Нет, наш брак. Для тебя это ничего не значит, понимаю. Но для некоторых людей, включая меня, это важное событие.

– Ой, да пожалуйста. Хорошее дело браком не назовут, – рассмеялась Светлана Степановна.

– Только не смей это говорить публично. Иначе я больше не буду с тобой даже разговаривать, – заметил Макс.

Дату регистрации назначили на тринадцатое. Выпадало на субботу.

– Можно и попозже, – сказал Макс.

– Нет, давайте тринадцатого, – решила Оля. Ей очень хотелось замуж. На улице стоял февраль, было дико холодно, но ждать до лета она не собиралась. Замерзать, так замужней женщиной. К тому же беременной. К лету бы она ни в одно платье не влезла.

Макс видел ее в свадебном платье. Виновата была Светлана Степановна.

– Ой, Максик, смотри – Ольгуня как пирожное в этом платье. Прямо безешечка.

Оля уже дважды перешивала платье из-за растущего живота и за безешечку могла и убить. Особенно Светлану Степановну – тощую, безгрудую, с выпирающими коленными чашечками. Будущая свекровь мела со стола как пылесос и выговаривала ширококостной упитанной Оле, которая набирала вес, даже если просто смотрела на еду: «Это сейчас тебе двадцать четыре. А что будет, когда ребенка родишь? Да я шестьдесят килограммов весила, когда Максика шла рожать». Про беременность Оля не сказала никому – даже мужу. Боялась, что будет как в прошлый раз – не сохранит ребенка. Но на свадьбе настояла именно она. Макс не спорил, был счастлив. Он уже дважды делал ей предложение. Он ее любил, Оля это знала, чувствовала. Она тоже любила Макса, но хотела, чтобы семья была полной – с детьми. И когда второе ЭКО получилось, Оля решилась на брак.

Во время бракосочетания уронила кольцо.

«Вот она и дома такая же, – шепнула Светлана Степановна Даше, – вечно все роняет, бьет. А еще дверью хлопает и говорит громко. Прямо погремушка какая-то». Оля все слышала. Даже дама-регистраторша это слышала и текст про долгую совместную жизнь произнесла с особым драматизмом.

На выходе из загса молодых забросали рисом, лепестками роз и конфетами. Это была идея Светланы Степановны. Оля считала, что свекровь специально метит конфетой ей в глаз. Она увернулась от летящего «Мишки на Севере», потеряла равновесие, поскользнулась на рисе и упала, подмяв под себя тощего, в мать, Макса.

– Максик, ну, вылезай. Я понимаю, что тебе там тепло и мягко, но у нас еще ресторан, – причитала Светлана Степановна, доставая сына из Олиных юбок.

Максик с утра был напряжен – боялся, что Оля передумает. Поэтому и хватанул лишний бокал коньяка.

«Столько плохих примет сразу, – думала тогда Оля, – неужели не получится?»

Думала она не о счастливой семейной жизни с Максом. Не о том, как станет хорошей невесткой для своей странной свекрови, а о том, как выносить ребенка. Со свадьбы ее увезли прямиком в больницу, потом перевели в патологию. Оля с сотрясением мозга от падения на рисе и угрозой выкидыша пролежала там почти месяц. Ее все называли – невеста. «Ну что, как сегодня наша невеста?» Макс приезжал через день и привозил книги, журналы. Даша передавала бульон, домашние котлеты и вафли, которые любила Оля. Светлана Степановна появилась один раз – сообщила, что развелась, с внуком или внучкой сидеть не собирается. Пусть Оля на нее даже не рассчитывает.

– И не думала, – ответила Оля.

– Надеюсь, ты родишь нормального ребенка, – сказала Светлана Степановна.

Спустя десять лет Оля сидела на кухне и смотрела, как едят ее дети. Пухленькая, всегда спокойная и доброжелательная Леночка, в нее, и нервный, импульсивный, злопамятный, вечно голодный и худющий Эдик. Тот точно пошел в свекровь. Но та этого так и не узнала. Внезапно умерла до рождения первой внучки. Между похоронами и родами прошло три дня. Светлану Степановну долго не могли пристроить – вроде как у второго мужа было семейное захоронение, у четвертого тоже. Но родня бывших мужей была против. Отличилась семья того самого Павла – они согласились на захоронение, но в обмен на оплату установки памятника. Для Павла, без упоминания на камне его бывшей жены. По сути, они продавали яму в земле. Макс разбирался с этим один – Оля вот-вот должна была родить, лежала в роддоме. Даша опять ходила беременная и заявила, что не собирается участвовать в поисках могил бывших мужей мамы. Сказала лишь, что маме достаточно места в колумбарии. Зато отдельного. В результате Светлану Степановну захоронили на совсем дальнем кладбище. Макс рассказывал, что там только глина и грязь. Но пришлось выбирать и экономить – умереть выходит так же дорого, как и родить. Макс выбрал ребенка. Гроб, как выяснилось, стоит дороже детской коляски и кроватки.

– Наверное, мы перед ней виноваты, – сказала Оля, качая на руках новорожденного сына. – Надо было помягче. Жаль, что она не увидела внука.

Макс обнял жену и сына. Маме не было жаль. Она не собиралась сидеть с внуком.

Золотая свадьба

Тетя Неля – наша соседка по лестничной клетке – выходила замуж часто, красиво и навсегда. Надо признать, ее избранники были достойными мужчинами. Тетя Неля выходила замуж только по безумной любви и разводилась, когда эта любовь проходила. Достойные мужчины при разводе вели себя благородно и оставляли тете Неле все. Она же рыдала, восхищаясь душевными качествами очередного бывшего мужа.

Первый брак тети Нели был ранний, студенческий и самый скоротечный – три месяца. От него осталась дочка Ляля. Во второй раз тетя Неля вышла замуж спустя месяц после того, как Лялька была сдана в ясли. Новый муж был старше тети Нели на пятнадцать лет, а бывший муж приходил к нему и стрелял деньги на пиво. Жили они вполне счастливо – маленькая Лялька регулярно видела первого папу и обожала второго, который дарил красивых кукол.

Спустя четыре года тетя Неля пришла домой и кинулась на колени, вымаливая прощение у мужа – она всегда любила театральные жесты. Она ему изменила. И больше не может так жить. Муж быстро согласился на развод, лишь бы Неля не рыдала и не расстраивалась. И, несмотря на скорое замужество бывшей жены, обеспечивал ее пропитанием и одеждой, а бывшего мужа номер один – пивом.

Тетя Неля была прогрессивной невестой – она выходила замуж то в леопардовом брючном костюме с розой на плече, то в алом платье с рукавами летучая мышь. Гуляла неизменно в ресторане. У тети Нели с моей мамой был даже коронный номер, который исполнялся исключительно по случаю свадьбы – цыганочка с выходом. Высокая и статная тетя Неля плыла, раскинув руки, а моя миниатюрная, но плотно сбитая мама скакала у нее под мышкой. Первой об очередном скором разводе и свадьбе узнавала моя мама.

– Опять? Почему? – восклицала она.

– Ты знаешь, он так любит Лялечку, – плача от счастья, говорила тетя Неля.

Надо признать, все Лялькины отчимы ее обожали. Лялька никогда не страдала от отсутствия одного постоянного отца. Мы ей даже завидовали. На день рождения, Новый год и прочие праздники бывшие отчимы заваливали Ляльку подарками. А когда она выросла – деньгами. Надо отдать должное и Ляльке – она никогда не злоупотребляла добротой отчимов и каждого нового старалась полюбить как родного отца.

В последний, восьмой, раз тетя Неля вышла замуж в семьдесят один год по большой, сумасшедшей любви. Гуляли в ресторане. Моя мама с тетей Нелей исполняли цыганочку, держась за поясницы – у мамы остеохондроз, у тети Нели – ревматизм.

– Пожелайте, чтобы мы с Петром Ивановичем отметили золотую свадьбу, – крикнула, подняв бокал, тетя Неля.

– Нель, ты же вроде еще не в маразме и не в Альцгеймере, – шепнула моя мама, – какая золотая свадьба?

– Такая. Пятьдесят лет в браке, – удивилась Неля.

– Нель, только замужем надо быть за одним мужем. Тогда считается.

– Ой, а я думала, что это как трудовой стаж, – искренне удивилась тетя Неля.

В эфире

Много лет назад мы с мамой жили в маленьком, еще строящемся северном городе, где не было ни аэропорта, ни вокзала. Руководство города решило, что сначала нужна телевизионная вышка. Будет вышка – будет и все остальное. Специалисты руководство отговаривали – вышка не устоит, упадет, потому что вместо почвы не пойми что, а вместо погодных условий – непечатные выражения. Но руководство сказало «надо». Вышку поставили.

Руководство высказало пожелания относительно сетки вещания – чтобы обязательно по вечерам была добрая программа «по заявкам телезрителей». Вести программу должна красивая молодая женщина, которая приятным голосом будет зачитывать поздравления с днями рождения заслуженных работников Севера, желать счастья работникам буровых и исполнять музыкальные заявки. Девушку долго не могли найти – не потому, что не было красивых и молодых, а потому, что вакансия, как сказали бы сейчас, не котировалась на рынке. Стать знаменитой? Да и так каждую собаку в городе знаешь. Сделать карьеру? Так за этим на буровую, а не в телевизор. Найти мужа? Так они все на буровой. Заработать? Так и помбуру больше платят.

В общем, вести злополучную передачу была назначена старшая сестра моей одноклассницы Алки – восемнадцатилетняя главная красавица города Лариска. В день первого эфира, который должно было смотреть руководство, Лариска буквально стояла на ушах – не от волнения, а оттого, что ни у кого в доме не нашлось пива. Кончилось. Водка была, самогон был, а пива не было. И Лариска совершенно не представляла, как ей без пива делать прическу к эфиру. Без пива же начес держаться не будет. А за лаком для волос ехать на Большую землю. Да еще, как назло, от мороза у соседей прорвало трубу, и на время починки по стояку вырубили воду, а у Лариски голова была грязная. Пришлось ее мыть мукой – предком современного сухого шампуня – посыпать и расчесывать. Прическу будущая звезда экрана сделала на сахарном сиропе, из-за чего ее локоны стали железными и торчали, как у Медузы горгоны. А для красоты и чтобы замаскировать остатки невычесанной муки, Лариска посыпала на челку краску для батарей – серебрянку.

Платье Лариска взяла мамино, с Большой земли привезенное, следовательно, самое модное. Оно было черного цвета, с огромными, расшитыми золотом накладными плечами-эполетами. Пока Лариска добиралась до студии на соседнюю улицу, замерзла в этом платье как цуцик. И для согрева выпила с оператором водки. А что еще оставалось делать? В студии отключили свет – снег налип на линии передачи, и красилась Лариска в темноте.

Когда руководство увидело в телевизоре седую пьяную тетку с вишневыми губами и глазами панды, от экрана невольно отстранилось. С пандой это сейчас бы сравнили, а тогда и не знали такого зверя. Лариска сосредоточенно посмотрела в камеру и торжественно произнесла: «Эта песня посвящается руководству города. Светлая вам память». После чего расплакалась. Руководство ушло в запой, поэтому его решили не беспокоить. А когда вышло, ему доложили – телевизионная вышка таки упала, не выдержав порыва ураганного ветра. С местным телевидением руководство решило завязать, чтобы больше так не нервничать.

Жить надеждой

Мне было лет десять, и я жила на Кавказе. Помню, у нас в школе была бурная общественная жизнь – смотры отрядов, поездки по местам боевой славы, выступления перед ударниками производства. Мы читали стихи, пели песни, дарили цветы и повязывали пионерские галстуки. Однажды нас привычно загрузили в автобус и отправили в соседнее село. Там жила долгожительница, которую мы должны были поздравить с днем рождения. Сто каким-то по счету.

Во дворе на лавочке под тутовым деревом сидела бабушка. Она была как девочка – маленькая, худенькая, только вся в морщинах и слепая. Халат и платок и даже тапочки со стоптанными задниками были ей велики. Как будто купили все это на вырост. Она тяжело опиралась на большую палку, отполированную руками. Мы зашли во двор и начали выступление. В конце я должна была подойти к бабушке и повязать ей галстук.

У нее были пустые, будто налитые водой глаза. Две глубокие борозды – многолетние слезные пути – шли от уголков глаз по щекам. Губы проваливались в пустую черноту рта.

– Где Жорик?! – неожиданно крикнула бабушка, схватив меня за руку.

– Не знаю, – промямлила я.

– А?! – крикнула бабушка. – Жорик здесь?

На ее крик прибежала женщина лет шестидесяти с кульком конфет и печенья для нас. Бабушку она подхватила, как грудного ребенка – аккуратно, но крепко – и повела в дом.

– Где Жорик?! – продолжала кричать бабушка. Так кричат люди, потерявшие слух.

Уже в автобусе я подслушала разговор наших учительниц. Бабушка-долгожительница в молодости была невозможной красавицей. И замуж вышла по большой любви за уважаемого в селе человека. И даже, по законам гор, родила сына-первенца. Неделю всем селом гуляли, да так, что в соседних было слышно. Мальчик – Жорик – рос настоящим джигитом. Когда ему было пять лет, они с отцом пошли на речку купаться. Отец не справился с бурным потоком, едва не захлебнулся, но выжил, а Жорик утонул.

Нет, у них все вроде бы наладилось. Будущая долгожительница родила еще трех дочерей и жила как все – дом, хозяйство. Она пережила погибшего на войне мужа, умерших кто от болезней, кто от старости дочерей и зятьев. Она увидела внуков и правнуков. Но все эти годы, с того самого дня, во время свадеб, праздников и крестин детей всем задавала один и тот же вопрос: «Где Жорик?» Ее пытались отвлечь, давали подержать правнуков, показывали телевизор и телефон. Но ей было все равно. Она хотела узнать, почему все эти чужие люди, называющие себя ее детьми, внуками и родственниками, не говорят, где ее Жорик.

Тогда, много лет назад, она отказалась хоронить сына. Закрылась в доме и не пошла на кладбище. Она ждала, что Жорик поплавает и вернется.

Женщина, ее звали Зарина, раздававшая нам конфеты, ухаживала за бабушкой. Внучка. Ее бросил муж, потому что она не могла иметь детей. Единственного потеряла еще в утробе. Зарина знала, что чувствовала бабушка. И хотела разделить с ней горе. Их общее. Когда кто-то из родственников напоминал бабушке, что Жорик давно умер, Зарина делала все, чтобы этот родственник к бабушке не приближался. Бабушка жила надеждой, может, поэтому и прожила столько лет. Ради Жорика. И никто не имел права лишать ее этого. Жить надеждой.

Лечебные стаканы

Наша соседка тетя Наташа варила варенье из одуванчиков и экспериментировала с масками и настойками собственного производства. Она вообще любила экспериментировать, что не всегда хорошо заканчивалось. Тете Наташе регулярно требовалась «Скорая помощь» после примочек молодости, вызывавших отравления, аллергическую реакцию, вплоть до отека Квинке, и прочие побочные эффекты. А еще она копила деньги на поездку то ли за мумие, то ли за какой-то другой лечебной грязью. И тут случилась денежная реформа, и все соседи бегали и кричали: «Что же теперь делать?»

Не бегали и не кричали только сосед-самогонщик Генка и тетя Наташа. Первый принял на грудь, а вторая приняла позу. Дело в том, что соседка заинтересовалась йогой, точнее, тогда это называлось лечебной индийской гимнастикой. Йогу тетя Наташа изучала по четвертому слепому варианту перепечатки и рисункам от руки. Тетя Наташа верила – гимнастика просветлит ее сознание, и она найдет много положительных моментов в произошедшем.

Что-то неладное первой заметила беременная Люся. Она, как обычно, смотрела в дверной глазок – вышла соседка или не вышла? Соседка пропустила два положенных перекура, и Люся забеспокоилась. Она подошла к двери, позвонила – никто не ответил. Приложила к двери ухо и услышала слабые крики «Помогите!».

Люся, придерживая двумя руками живот, побежала за слесарем. Замок взломали, Люся влетела в квартиру и увидела соседку, которая лежала на ковре в очень странной позе. Поначалу даже было непонятно, где именно начинается тетя Наташа, а где заканчивается. Одна тети-Наташина нога застряла за головой, а вторая была вывернута как бы задом наперед.

– Застряла, – прохрипела тетя Наташа.

– Как застряли? – не поняла Люся.

Она и в обычной жизни не отличалась понятливостью, а в связи с беременностью вообще стала плохо соображать.

– Заклинило, – терпеливо повторила тетя Наташа, – спина.

– Что же делать? – спросила Люся.

– Позови Генку.

– Гена! – стала стучаться в дверь Люся. – Ты дома? Открой! Там соседку заклинило.

– Эко ж тебя завернуло, – почесал живот пришедший Гена.

Тетя Наташа, немножко посиневшая, уже не могла говорить.

– Ладно, давай вывертайся потихоньку, – сказал Гена и стал распутывать страдалицу.

Кое-как они с Люсей придали соседкиному телу естественное положение – руки вдоль тела, ноги выпрямлены.

– Спина, – прохрипела тетя Наташа.

– Знаю, знаю. Сейчас за стаканом схожу и вернусь, – ответил Гена, – стаканы будем ставить.

Он вернулся с двумя гранеными стаканами. Люся хлопала глазами.

– Давай, милая, надо повернуться, – говорил Гена тете Наташе, задирая на ней майку и спуская треники.

– Ой, – подала голос соседка, когда сосед шмякнул ей на поясницу стакан. Придержал, стакан приклеился.

– Ничего, будешь как новенькая. Стаканы – оно наверняка. От радикулита и от всех проблем – первое дело, – приговаривал Гена. – Внутрь будешь?

Тетя Наташа кивнула.

– Вот и правильно.

После второго стакана, принятого внутрь, тетя Наташа подумала, зачем ей мумие и лечебная грязь, когда есть стаканы и самогон.

Треугольник

У Алексея была первая жена с ребенком и вторая, тоже с ребенком. Казалось бы, ничего удивительного. Но он был знаменитостью – знакомые дальних знакомых спрашивали про него, как про погоду. С неиссякаемым интересом.

У Алексея – почти сорокалетнего, уже с сединой на висках мужика – имелась сложившаяся компания. Они собирались, напивались и играли в детские игры – ассоциацию, монополию, колпачки, морской бой… В этой компании все знали друг друга давно и уже забыли, кто с кем и когда спал. Жены Алексея – Лена и Оля – были подругами. У подвыпивших друзей они вообще сливались в одну женщину – обе блондинки с одинаковыми стрижками и одной комплекции. Алексей сначала женился на Лене, а Оля была просто любовницей. Все, включая Лену, конечно же, знали про их отношения, но и Алексей, и Оля на намеки реагировали возмущенно. Забеременели Оля с Леной практически одновременно.

Жена Лена с головой ушла в тяжелую беременность, а Оля по причине хорошего самочувствия развила бурную деятельность. Она поехала в больницу к Лене, где та лежала на сохранении, и сообщила, что Алексей ее, официальную жену, больше не любит. Та равнодушно пожала плечами – она пыталась лечь так, чтобы не болели синяки от уколов, растекшиеся по ягодицам. Оля позвонила всем друзьям из их компании и сообщила, что с Алексеем теперь она. Друзья спросили, когда за это можно выпить.

Приехавший из командировки Алексей с удивлением обнаружил в своей квартире отсутствие Лены и присутствие Оли, которая успела и вещи перевезти, и обжиться. Он оценил обстановку и решил, что пусть все родят, а там видно будет. Вскоре из больницы вышла Лена, а Оля легла на сохранение. Особой разницы Алексей не заметил.

На разводе настояла Оля. Алексей развелся с Леной и снова женился. Помнил он эти события плохо по причине бесконечного их отмечания. В его жизни ничего не изменилось – Лена как жила, так и продолжала жить в квартире, потому что родственников и жилья в Москве не имела и вообще – привыкла к району. Самое смешное, что Оля с Леной родили одинаково похожих на Алексея мальчиков – Веню и Сеню. Знакомые и друзья Алексея детей регулярно путали, как путали их мам, и очень скоро мальчики откликались на оба имени. Когда в компании появлялись новые люди, рассказ про личную жизнь Алексея – «мужик, который живет с двумя одинаковыми женщинами и у которого два одинаковых сына» – был обязательным пунктом программы.

– Если бы я хоть по рублю за каждое выступление получал… – вздыхал Алексей, опрокидывал рюмку и целовал в щечку то ли Лену, то ли Олю.

А через несколько лет он развелся с Олей и отправил ее вслед за Леной на историческую родину – то ли в Ростов, то ли в Саратов, куда, надо признать, регулярно высылал алименты. Алексей женился на брюнетке с экзотическим именем Дамира, родившей ему девочку, которую назвали Ариадной. Он перестал пить и играть в детские игры. Больше никто о нем ничего не слышал.

Случай с предсказанием

Мы с мамой жили в Москве, а моя бабушка – мамина мама – в далеком южном селе. Телефона у нас в квартире не было, и вся связь осуществлялась через соседку, которая однажды вечером сообщила, что звонила бабушка и сказала, что выходит замуж. И самое главное, просила передать – приехать к нам она не сможет. Муж не отпустит. Моя мама как стояла, так и села. Бабушке на тот момент было пятьдесят семь лет, но дело даже не в этом. Мама собиралась в очень важную командировку и планировала отправить меня, как всегда, к бабушке. И было бы из-за чего поездку отменять! А то из-за какой-то свадьбы, на которую к тому же не пригласили. Мама позвонила знакомой, работавшей в билетной кассе, и уже через два дня мы ехали срывать свадьбу. Нет, до этого мама позвонила бабушке от соседки и сказала, что та не мать, а вообще неизвестно кто, и что матери так не поступают, и что она приедет. Бабушка ответила, что ехать не надо – погода плохая, керосина нет, уголь не заказали, и вообще урожай в этом году не удался, поэтому даже есть нечего.

На станцию, где поезд стоял ровно две минуты, мы прибыли поздним вечером. Вокзал был пуст. Мама вздохнула и приняла решение идти не через город, а вдоль путей – так ближе. Чемодан она несла на голове. На полпути мама поскользнулась и упала. Дальше она шла ковыляя, а я волоком тащила чемодан. Когда мы буквально ввалились в дом бабушки, то застали такую картину – в печке весело трещит уголь, горит керосиновая лампа, на столе стоит ваза с конфетами, а наша бабушка с незнакомым дедом играют в карты. Моя мама в порыве возмущения шагнула в комнату, но зацепилась здоровой ногой о порожек и полетела прямо на комод. Пролетая над комодом, она рукой зацепилась за стол, а головой стукнулась о спинку стула. Дальше были какие-то темные коридоры, машины, песни, танцы, тосты на незнакомом языке и почему-то голос матери, которая выступала на сцене, как Людмила Гурченко или Клавдия Шульженко.

Когда мама окончательно пришла в себя, в комнате было тихо. Рядом сидела бабушка и вздыхала.

– Что случилось? – спросила мама.

– У тебя растяжение на одной ноге и сильный ушиб на другой. На руке гематома. На голове – три шва. Но сотрясения мозга нет, – доложила бабушка.

– А где Маша? – спросила мама, имея в виду меня.

– У родственников в другом селе, – спокойно ответила бабушка.

– У каких родственников? – Мама от ужаса даже присела на кровати.

– У новых. Да ты с ними знакомилась. Не помнишь? – удивилась бабушка.

– Не помню, – призналась мама.

– А что замуж собралась за двоюродного брата дяди Алика, помнишь? – уточнила бабушка.

– А он какой? – спросила мама.

– Кто? Тимурчик? Боюсь, не в твоем вкусе. Точнее, ты не в его. Ты хотела за него замуж выйти, но он не знал, как тебе вежливо отказать. Очень воспитанный мальчик. Испугался, бедный. Ты же до сих пор здесь считаешься… проклятием. Не только на мою голову. Все же помнят, как ты троих женихов до могилы довела. Вот Тимурчик и перепугался вусмерть. Кажется, он сбежал. Не знаю, куда поехал. Но его три дня уже никто не видел.

– Так, мам, я никого до смерти не доводила. – Мама потерла голову, которая сильно болела. – Ты забыла об этом сообщить новым родственникам?

– Наверное, да, забыла. Но они и так все знали, – улыбнулась бабушка.

– То есть бедный Тимурчик сбегал зря, – заметила мама.

– Он все равно был тебе не пара, – пожала плечами бабушка. – Совсем молодой еще. И ему давно было пора начать жить своей жизнью. Очень инфантильный. Так что хорошо, что он уехал. Хоть мир посмотрит.

– Отлично. То есть я собиралась выйти замуж за… инфантильного юношу. И на сколько лет он меня младше?

– Тимурчик? Ему двадцать восемь, кажется, двадцать девять, – ответила бабушка.

– Ну и нормально. Не такая уж я старая для него, – хмыкнула обиженно мама. – А почему ты до сих пор поддерживаешь легенду, что твоя дочь несет смерть своим женихам? Может, этот Тимурчик – мое счастье?

– Легенды живут долго. Дольше нас, смертных, – улыбнулась бабушка.

– Так, подожди, а что ты имела в виду, когда сказала, что эти твои новые родственники и так все знали? – обеспокоенно уточнила мама.

– Ну как что? Тамик же умер, – пожала плечами бабушка.

– Это был несчастный случай. Сто лет назад! Я вообще ни при чем! Уже в Москве жила! – Тут мама все же нашла в себе силы приподняться на подушках. Тамик, ее первый жених, еще со школы был в нее влюблен и поклялся, что украдет. Украл. Но так неудачно украл, что мама его сама домой привела и сдала на руки родителям – Тамик перебрал с аракой, местной водкой. Молодой был, пить еще не научился, а нервничал очень сильно. Уже потом, спустя несколько лет, Тамик разбился на машине, сорвавшись с горы на серпантине.

– Но Аркадий точно жив и счастливо женат! – возмущенно объявила мама. Аркадий был вторым неудавшимся женихом.

– Да, жив, но каждый день говорит, что лучше бы умер, – кивнула бабушка. – Жена ему досталась такая, что еще год-два – и точно со свету его сживет.

– Ну а что он хотел? Женился на деньгах, пусть терпит, раз так нравится, – отмахнулась от обвинений мама. – Где он, кстати? Все еще в городе?

– Нет, здесь. Пьет много. Приходил, кстати, хотел с тобой повидаться. Говорил, что все из-за тебя, ты ему жизнь сломала.

– Ну конечно! Кто еще виноват? Больше ж некого винить! – воскликнула мама. – Во всем всегда я у вас виновата.

– Любил он тебя очень, – заметила бабушка, – так что не смог эту любовь из сердца вырвать и выбросить. И женился поэтому. Не ради приданого, ради того, чтобы себя успокоить. Не получилось.

– Ой, ну хоть ты не начинай эти сопли и слезы пережевывать! – чуть не закричала мама. – Любовь у него, страдания. А обо мне тогда кто-нибудь подумал? О моих чувствах? Хоть кто-нибудь когда-нибудь интересовался, чего я хочу?

– А зачем интересоваться? Ты всегда делала так, как хочешь, – пожала плечами бабушка. – Ты пока здесь, поговори все же с Аркадием.

– И о чем мне с алкашом беседовать? – отмахнулась мама.

– Нельзя так с людьми. Ни с какими, – горько заметила бабушка.

– Лучше расскажи мне про своего этого… мужа… как его? Алика? Зачем тебе замуж срочно понадобилось? – мама попыталась перевести разговор на более насущную тему.

– А что рассказывать? Он хороший человек, – пожала плечами бабушка.

– И это все? Больше никакой информации не будет? Когда вы расписались? Как прошла свадьба? Я вообще ничего не помню.

– Конечно, не помнишь. Зачем мешать вино с таблетками?

– Я и про таблетки плохо помню, – призналась мама.

– Потому что ты отказывалась их пить, а хотела пить только вино. Поэтому тетя Надя решила подмешать тебе таблетки в вино.

– То есть это не я виновата, а тетя Надя, которой пришла в голову гениальная идея?

– При чем здесь тетя Надя? Тебе врач прописал таблетки от головы. Ты сильно ударилась. А ты требовала вино. И что нам оставалось делать? – Бабушка развела руками.

– Ну вы вообще даете… – мама снова откинулась на подушки. – Сами довели меня до невменяемого состояния, и я еще и виновата! А если бы я умерла?

– Не умерла бы. Таблеток было меньше, чем вина.

– А тетя Надя – это вообще кто? – уточнила мама.

– Сестра Алика. Очень хорошая женщина. Очень добрая и заботливая. О тебе как о родной дочери беспокоилась, – ответила бабушка.

– Слава богу, что не она моя мать, а то с таким беспокойством я бы не выжила, – хмыкнула мама. – А где Маша? Ты оставила внучку с чужими людьми? – Мама снова попыталась встать с кровати.

– Почему с чужими? – удивилась бабушка. – Совсем не чужими. Надя за ней присмотрит, пока ты поправляешься.

– Тетя Надя, которая подмешала мне таблетки в вино? Как ты могла Машу там оставить? – ахнула от ужаса мама. – Так, помоги мне встать. Мы сейчас же туда поедем.

Встать она не смогла. Голова сильно кружилась.

– Тогда ты поедешь туда и привезешь Машу! – закричала мама.

– Хорошо, привезу, не волнуйся. Но Маше там хорошо. Все о ней заботятся. Лишь бы ты не вернулась, – хмыкнула бабушка. – Мне надо еще Тимурчика найти. Надя очень беспокоится. Он ее единственный сын.

– Который до тридцати лет живет с мамой и инфантильный идиот, – заметила мама. – Даже по столичным меркам это странно, не то что по местным законам.

– Тимурчик очень сильно болел в детстве, вот Надя и носилась с ним, – объяснила бабушка.

– То есть он еще и больной. И ты оставила свою единственную внучку с этой женщиной? Если она лечила сына такими же способами, как меня, то я удивляюсь, как он выжил. Немедленно поезжай туда и забери Машу. Или я больше к тебе не приеду и Машу не привезу!

– Да, я поеду, конечно, и привезу. Только пока мне надо к Алику.

– Что? Для тебя он дороже внучки? Дороже меня? Я ходить не могу! Голова кружится! А ты бежишь к какому-то Алику? Что с тобой случилось? Гормоны на старости лет заиграли? – мама кричала, пыталась встать, снова падала в подушки.

– Инфаркт у него. В больнице. Надо его проведать.

– Как инфаркт? У вас же свадьба вроде бы была, – не поняла мама.

– Не было свадьбы. Не успели. Сердце у Алика прихватило.

– О господи.

– Я проведаю Алика, найду Тимурчика, потом заеду за Машей. Потом вернусь, хорошо?

– Да, конечно. Это надолго?

– Тебе врач велел неделю лежать. Так что я успею.

Так было всегда. Бабушка уезжала по важным делам, которые никак не могла отложить. Мама была такой же. Только бабушка ехала спасать людей, а мама – зарабатывать. Так они и жили. Бабушка помогала, мама обеспечивала – и меня, и бабушку. И лекарства для Алика, которые пришлось присылать из Москвы, доставала. А потом еще Тимурчика нужно было пристраивать на работу. Я же оставалась на попечении очередной доброй, но незнакомой женщины, ожидая, пока два единственных родных мне человека помогут всему миру.

Уже на вокзале мама, на одном костыле, с перебинтованной головой и подвязанной платком к шее рукой, спросила:

– А почему я слышала, как поют Гурченко и Шульженко, но на сцене стояла ты?

– Это плохой знак, – серьезно ответила бабушка. – Если мать говорит не надо ехать, значит, не надо.

– Это знак, что твоя мать неожиданно выйдет замуж? – ехидно уточнила мама.

– Нет, это к тому, что в легенды здесь верят долго, – ответила бабушка. – Думают, это ты наслала проклятие на Алика и Тимурчика. Так что не приезжай пока. Пусть успокоятся.

– Да я вообще-то жертва! – кричала мама. – Я даже не помню, что было! Может, Алик из-за тебя с инфарктом свалился. Не выдержал собственного счастья!

– Я ни при чем. С Аликом все было хорошо, пока ты не появилась. Это не я так сказала, а старшие. Я же женщина, я не могу диктовать им, что думать и как решать, – улыбнулась бабушка. – К тому же у меня репутация. Как у и тебя.