– Знаете, – сказал коронер, – вы можете смело сказать нам, в чем дело. Вы были с ними знакомы? С трудом верится.

– Вообще-то, это правда, – сказал Джейк, но так неубедительно, что самому стало неловко.

– Мы привыкли к теориям заговора. Коронеры. Люди смотрят телепередачи или читают книжки про всякое такое. Они думают, за каждой смертью какая-то мрачная тайна, или неуловимый яд, или какой-нибудь безумный неизвестный способ, которого мы никогда не видели.

Джейк вяло улыбнулся. Ирония состояла в том, что он никогда не относился к подобным людям.

– Бывали у меня случаи, в которых мне не все ясно, в которых что-то смущает меня? Само собой. Пистолет «просто выстрелил»? Человек просто поскользнулся и упал на обледенелой лестнице? Есть немало такого, чего я никогда не узнаю с уверенностью, и ничего тут не поделаешь. Но этот случай был не таким. Позвольте, скажу вам кое-что: это ровно то, чем кажется, когда кто-то сгорает в палатке из-за упавшего обогревателя. Это ровно то, чем кажется, когда кто-то теряет близкого человека, внезапно и трагично. А вы тут задаете довольно провокационные вопросы о людях, которых никогда не видели. Вы, очевидно, что-то вбили себе в голову. Что тут, по-вашему, произошло? Колитесь.

Джейк долго сидел молча. Затем достал из куртки телефон, нашел фотографию девушки и протянул им.

– Кто это? – сказал Майк.

Коронер внимательно всмотрелся.

– Узнаете? – сказал Джейк.

– А должен? Никогда не видел ее.

Джейк, как ни странно, испытал облегчение.

– Это Роза Паркер, – сказал он. – Я имею в виду, настоящая Роза Паркер. Которая, кстати, не была сестрой Дианны Паркер. Она была ее дочерью. Ей было шестнадцать лет, и она направлялась в Афины, записываться на первый курс университета. Но не доехала. Она угодила на кладбище в Клэйтоне, штат Джорджия, в ваш казенный гроб, закопанный в казенной могиле, под казенным надгробием.

– Лажа какая-то, – сказал Майк.

Затем, после долгой и напряженной секунды молчания, Рой Портер начал нелепо лыбиться. Он лыбился и лыбился, и наконец рассмеялся.

– Я понял, в чем дело, – сказал он.

– В чем? – сказал Майк.

– Вам должно быть стыдно.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Джейк.

– Это из книжки! Из той книжки, что все читали в прошлом году. Моя жена ее читала, потом пересказала мне. Мать убивает дочь, так? И занимает ее место?

– А знаете, – сказал Майк, – я слышал об этой книжке. Матушка в книжном клубе читала.

– Как она называется? – сказал Рой, сверля взглядом Джейка.

– Не помню, – сказал Майк, а Джейк, который помнил, молчал.

– Вот что это! Вы пытаетесь обкатать здесь эту историю, так? – коронер встал на ноги и, хотя ростом он не отличался, грозно навис над Джейком без тени улыбки. – Вы вычитали эту дикую историю из книжки и решили подогнать под нее случившееся здесь. Вы спятили?

– Охренеть, – сказал Майк, тоже вставая из-за стола. – Каким ушлепком…

– Я ничего не… – Джейк с трудом выдавил эти слова, – обкатываю. Я пытаюсь выяснить, что произошло.

– Произошло ровно то, что я вам сказал, – сказал Рой Портер. – Та несчастная умерла в пожаре, и я только надеюсь, что ее сестра смогла справиться с этим и жить дальше. Я понятия не имею, чья фотография у вас в телефоне, и, если уж на то пошло, кто вы такой, но считаю ваши инсинуации бредом. На кладбище Пикетта лежит Дианна Паркер. Ее сестра уехала из города через день-другой после похорон. Навещала ли она с тех пор могилу, не могу сказать.

«Очень сомневаюсь», – подумал Джейк, глядя как два его собеседника выходят на улицу.

Глава двадцать восьмая

Метанарратив

После того, как они ушли, Джейк заказал кусок того пирога, что ел Майк, и чашку кофе, и долго просидел, пытаясь осмыслить все это, но всякий раз, как чувствовал, что у него вот-вот получится, главное снова от него ускользало. Та правда, что причудливее вымысла, правда, признаваемая миллионами; но если это была правда, почему же мы всегда так отчаянно восставали против нее?

Мать и дочь, обуреваемые взаимной нелюбовью, – это обычное дело в большинстве семей.

Мать и дочь, способные творить страшные вещи друг с другом, – это, к счастью, случается реже, но все же.

Дочь, убивающая мать с корыстной целью, – это составляет сенсацию криминальной хроники, пусть из ряда вон, но вполне реальную.

Но чтобы мать убила дочь, а затем присвоила ее жизнь? Это миф. Сюжет романа, разошедшегося многомиллионным тиражом и послужившего основой фильма одного из «главных режиссеров», по выражению Эвана Паркера. Такой роман будет читать чья-нибудь мать у себя в книжном клубе в Клэйтоне, штат Джорджия, такой роман заманит 2400 жителей Сиэтла на встречу с автором, представленным в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» и на обложке «Поэтов и писателей». За такой сюжет можно и убить, подумалось Джейку, пусть ему и не пришлось этого делать; он просто подобрал его как бесхозную вещь. «Это типа бомба», как сказал о своей истории Эван, и он был абсолютно прав. Но он также мог бы назвать ее «историей того, что моя сестра сделала со своей дочерью». Он мог бы назвать ее «историей, за которую мне может не поздоровиться, потому что она не моя». Он даже мог бы назвать ее «историей, за которую не стоило умирать».

Джейк оплатил счет и вышел из кафе «Клэйтон». Он сел в машину и поехал на кладбище, мимо Исторического общества округа Рэбан и налево, по Пикетт-хилл-стрит, узкой и заросшей дороге, уходившей в сторону леса. Примерно через полмили он миновал указатель кладбища и сбросил скорость. Солнце клонилось к горизонту, и Джейк почувствовал, как деревья обступают его. Он подумал обо всех местах, куда завела его эта отчаянная и рискованная авантюра, – от таверны в Ратленде до обшарпанного жилого комплекса в Афинах, а оттуда до прогалины в лесах северной Джорджии. Он почувствовал, что приближается к последней точке, и так оно и было. Что еще могло быть после этого? Как ни крути, он оказался на кладбище, где покоилось обезличенное тело. Дорога кончилась, когда впереди показались надгробия.

Могил было немало, не меньше сотни, и первые, которые увидел Джейк, датировались девятнадцатым веком. Там покоились Пикетты, Рэми, Шуксы и Уэллборны, пожилые мужи, сражавшиеся в мировых войнах, дети, прожившие несколько месяцев или лет, матери, похороненные вместе с их мертворожденными чадами. Джейк подумал, миновал ли уже могилу бабули Майка или каких-нибудь преемников щедрот Клэйтона, неимущих и безвестных. Опускались сумерки, и небо наливалось синевой, а западный лес купался в оранжевом зареве. Прекрасное место для вечного сна, ничего не скажешь.

Наконец он нашел, что искал, у дальнего края кладбища. Простой, чуть красноватый камень, прямо на земле, с именем и датами:

ДИАННА ПАРКЕР
1980–2012


Простой, подчеркнуто сдержанный, однако Джейка пробрал ужас.

– Кто же ты? – спросил он вслух.

Но вопрос был риторическим. Ведь он знал ответ. Знал с того самого момента, как увидел старинный орнамент из ананасов, обрамляющий дверь дома Паркеров в Западном Ратленде, и все, с кем он говорил в Джорджии, – злобный адвокат и уборщица, не узнавшая Розу Паркер на школьной фотографии, задиристый коронер, слышавший топот копыт и думавший на лошадей, – только подтверждали это. Ему захотелось припасть к земле и рыть ее, пока не доберется до этой бедной девчонки, помехи и средства для реванша в жизни ее матери, но даже если бы он проник сквозь утрамбованную землю и под крышку гроба, что бы он нашел там, кроме пригоршни праха?

В последних лучах заходящего солнца он сделал фотографию могилы и отослал жене, подписав правильное имя той, что покоилась в ней. Остальное он расскажет, вернувшись домой, когда они останутся вдвоем. Тогда он объяснит, что здесь произошло на самом деле, как юная девушка, сумевшая выбраться из дома, угодила в могилу в глухом городке в штате Джорджия, с именем матери на надгробии. Глядя на кладбищенскую грязь, он словно различал очертания убитой девушки, и ему подумалось, что ее поразительная история заслуживает отдельной книги, только теперь это будет документальная проза. Возможно, ради этого он и затеял свое расследование – чтобы написать реальную историю Розы Паркер, беспрецедентным образом переписав свою невероятную «Сороку» и высветив реальную историю, о которой не знал даже он сам. Матильда, как только переварит это, будет заинтригована и захвачена. Вэнди сразу придет в восторг: деконструкция международного бестселлера самим автором? Вот это да!

И даже если написание такой книги потребует от Джейка уступить лавры авторства идеи его бывшему студенту, Эвану Паркеру, он сможет сосредоточиться на рассказе о том, как самоотверженно искал ответы на глубокие вопросы о природе художественного текста и способах его создания, и тем самым выскажет свою писательскую правду от лица всех писателей самых разных жанров! Пересказ «Сороки» будет метанарративом, который реабилитирует всех писателей и найдет отклик у всех читателей, а Джейку принесет славу бесстрашного художника. И потом, какой смысл быть знаменитым писателем, если не можешь рассказать своим уникальным голосом историю, которую никто другой не расскажет?

Последний свет на кладбище померк.

Взгляните на мои деянья и дрожите![73]

Никого кругом.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер
«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 280


Она арендовала маленький дом на восточной Уиттьер-стрит в Джерман-виллидж[74], примерно в пяти милях от кампуса, в тихом районе, где почти не было студентов. Она по-прежнему обрабатывала счета для Центра здравоохранения Бассетта, но в основном в вечернее время, а днем посещала пары по истории, философии, политологии. Учеба была ей в радость, даже курсовые, даже экзамены, даже несмотря на то, что ей приходилось растворяться среди шестидесяти тысяч первокурсников университета Огайо и стараться не привлекать к себе внимания преподавателей; каждый день ее новой жизни сопровождался волнительным чувством перерождения, осознанием того, что ей наконец удалось достичь своей давней цели, несмотря на подножку коварной судьбы. Кем бы она была сейчас, если бы не эта пауза в восемнадцать лет? Возможно, адвокатом или каким-нибудь профессором? Ученым или доктором гуманитарных наук? А может, даже писательницей! Что толку думать об этом. Она успела потерять всякую надежду и получила второй шанс.

Но однажды вечером, под конец мая, она пришла домой и увидела на пороге самую непрошенную гостью из всех возможных – Гэб, с нелепым рюкзачком за плечами.

– Давай зайдем, – сказала Саманта и бесцеремонно втянула ее за собой в гостиную, а там спросила: – Что ты здесь делаешь?

– Я узнала адрес Марии в университете, – сказала девушка. – Я не думала, что и вы здесь окажетесь.

Росту она была небольшого, но компенсировала его весом.

– Я живу здесь уже несколько месяцев, – сказала Саманта сухо. – Я продала наш дом.

– Ну да, – кивнула девушка, и ее прямые волосы коснулись щек. – Я слышала.

– Я же сказала тебе, у нее теперь другая подружка.

– Да, я знаю. Просто еду на Западное побережье. Хочу пожить там. Пока не уверена где. Возможно, в Сан-Франциско, а может, в Л-А. Вот и подумала, раз уж поеду через Колумбус, может…

Эта девушка многовато думала.

– Может?

– Просто подумала, хорошо будет повидать Марию. Закрыть…

«Гештальт»? – подумала Саманта.

Ей почему-то не нравилось это слово.

– Гештальт.

– О. Ну конечно. Что ж, она сейчас в кампусе. Но должна подойти через час-другой. Я куплю пиццу для нас троих. Идем-ка со мной.

Гэб, разумеется, пошла. Саманта, понятное дело, не хотела оставлять ее дома, чтобы она увидела одну спальню и стала гадать, где спит Мария. По дороге в пиццерию Саманта расспрашивала Гэб о том о сем и узнала, что она не собиралась возвращаться в родной город и не поддерживала отношений ни с кем из местных. Более того, все пожитки Гэб умещались в «хендай-акцент», на которой она храбро двигалась на запад, и как только будет закрыт этот самый гештальт, она собиралась, в буквальном смысле, ехать куда глаза глядят. Если только, как понимала Саманта, не узнает здесь, в Колумбусе, чего-нибудь такого, что заставит ее вернуться в Эрлвилль, штат Нью-Йорк. Но, по правде говоря, она и так уже узнала слишком много. Не так ли?

– Вернусь через минуту, – сказала Саманта, заходя в пиццерию.

Дома, пока Гэб сидела за столом, в ожидании Марии, Саманта взяла горсть арахиса, раскрошила его металлической лопаткой о стойку и посыпала промасленную основу «Пеперони».

Конечно, «Пеперони»

Ведь она помнила об этом.

Ведь она была хорошей матерью, а хоть бы и нет, ей уже никто не возразит.

Глава двадцать девятая

Для этого даже не нужно быть писателем

Когда Джейк вернулся, Анны не было дома, но на плите стояла кастрюлька с ее фирменным супом, а на столе – открытая бутылка мерло. Но еще больше, чем суп или даже вино, его обрадовал вид двух столовых наборов, и неудивительно, ведь он был дома. У него теплело на душе при одной мысли о них. Но когда он видел их своими глазами, то понимал безошибочно: все хорошо.

Зайдя в спальню, он достал из сумки бурбон «Стиллхауз-крик», купленный по пути в аэропорт Атланты. А когда открыл ноутбук, то увидел, к своему изумлению, очередное послание, ожидавшее его на авторском сайте. С минуту он тупо смотрел на него, затем сделал глубокий вдох и кликнул по нему.

Вот заявление, которое я собираюсь опубликовать через день-другой. Будут какие-то замечания?
«В 2013 г., „преподавая” в колледже Рипли, Джейкоб „Финч” Боннер познакомился со студентом по имени Эван Паркер, и тот рассказал ему о своем романе, над которым работал. В том же году Паркер внезапно умер, после чего Боннер выпустил роман под названием „Сорока”, умолчав о его настоящем авторе. Мы призываем издательство „Макмиллан” признать свою верность принципам авторской порядочности и изъять из продажи эту мошенническую подделку».


Выпад насчет его составной фамилии был неприятным, но вполне понятным: Джейк в бесчисленных интервью говорил о своей любви к роману «Убить пересмешника», и к Аттикусу Финчу в частности. Наезд на его преподавательскую квалификацию был чем-то новым и довольно-таки неприятным. Но главную угрозу заключали в себе намерение скорой публикации и бессовестный намек на то, что он украл весь роман, от и до, а не просто сюжет, у несчастного «настоящего» автора. И, помимо всего этого, Джейк не мог понять, то ли у него разыгралась паранойя, то ли там действительно намекалось на его причастность к внезапной смерти его бывшего студента, того самого «настоящего» автора?

Принимая во внимание все это, он должен был бы задрожать мелкой дрожью, но, присев на край своей кровати и обдумав это послание, он почувствовал, что не боится. Начать с того, что это «мы» излучало слабость, вроде выдуманных соратников Унабомбера[75] или любого другого полоумного мстителя-одиночки, плетущего благородный заговор у себя в подвале. Но главное, как Джейк теперь понял, что его визави боялась раскрытия не меньше, чем он сам. Пришло наконец время ему нажать кнопку «ответить» после стольких месяцев молчания и показать, что он знает, кто она такая, и готов поведать миру ее историю. И не прежнюю, литературную версию, а самую что ни на есть реальную, основанную на твердых фактах о том, как она поступила с собственной дочерью и живет с тех пор под ее личиной. Чем не лакомый кусок для СМИ? Все шансы попасть на обложку «Пипл». Джейк испытал своеобразное удовольствие, сочиняя первое – и, как надеялся, последнее – послание своей преследовательнице:

Вот заявление, которое опубликую я, если ты не уберешься из моей жизни и не заткнешься. Будут какие-то замечания?
«В 2012 г. молодая женщина по имени Роза Паркер умерла насильственной смертью на руках у матери, которая после этого стала выдавать себя за нее, присвоила ее стипендию университета Джорджии и живет с тех пор под именем собственной дочери. В настоящее время она занимается травлей известного автора, хотя вполне заслуживает славы за личные заслуги».


Он почувствовал запах супа, всей этой благотворной зелени. На колени ему запрыгнул кот, Уидби, и взглянул с надеждой на ноутбук, но не увидел там ничего интересного и ретировался на диван, выбранный Анной в ходе ее кампании по обустройству их жилья. И пусть она была против этого путешествия в Джорджию, Джейк не сомневался, что, когда расскажет ей все, что узнал, она поймет, что он поступил правильно, и поможет ему распорядиться новой информацией наилучшим образом.

Он услышал, как открывается дверь. Вошла Анна с буханкой хлеба и извинилась, что не встретила его. Обняв ее, он почувствовал, как она отвечает на его объятие, и испытал такое облегчение, какого сам не ожидал.

– Смотри, что я принес, – сказал он, показывая бутылку бурбона.

– Мило. Но я, пожалуй, не буду. Ты же знаешь, мне надо в аэропорт через пару часов.

Он посмотрел на нее.

– Я думал, завтра.

– Не-а. Ночным рейсом.

– И долго тебя не будет?

Она была не уверена, но хотела решить все, как можно быстрее.

– Поэтому и лечу в ночь. Посплю в самолете и прямо из аэропорта поеду на склад. Думаю, смогу разделаться со всем в течение трех дней, включая и работу. Если придется, задержусь еще на день.

– Надеюсь, не придется, – сказал Джейк. – Я скучал по тебе.

– Ты скучал по мне потому, что знал, что я злюсь на тебя.

Он нахмурился.

– Может, и так. Но я бы все равно скучал.

Она пошла налить супа и поставила на стол одну тарелку.

– А ты не будешь? – спросил Джейк.

– Попозже. Хочу услышать, что там у тебя.

Она положила хлеб, за которым ходила, на разделочную доску и налила им обоим вина, и он стал рассказывать обо всем, что успел выяснить после Афин: как поехал на север, в горы, как разговорился с владельцем магазина, как тот отвез его на кемпинг в такой глуши, что речку еле слышно. Когда он показал в телефоне фотографию кемпинга, Анна всмотрелась в нее.

– Не похоже на место, где кто-то сгорел заживо.

– Ну, прошло семь лет.

– Ты сказал, мужчина, который отвез тебя туда, был там в то утро?

– Ага. Пожарник-волонтер.

– Весьма удачное совпадение.

Он пожал плечами.

– Ну не знаю. Городок небольшой. Такое событие должно привлекать много людей – парамедиков, копов, пожарных. Людей в больнице. Соседом этого парня оказался коронер.

– И они двое просто уселись с первым встречным и все тебе рассказали? Это что-то против правил.

– Разве? Пожалуй, я должен быть им признателен. По крайней мере, не пришлось прочесывать с фонариком все кладбища в ущелье Рэбан.

– Ты не мог бы пояснить? – сказала Анна.

Она снова наполнила бокал Джейка.

– Ну, они мне сказали, где эта могила.

– Могила, фотографию которой ты прислал мне?

Он кивнул.

– Слушай, я попрошу тебя быть поконкретнее. Хочу быть уверена, что понимаю все, что ты тут говоришь.

– Я говорю, – сказал Джейк, – что Роза Паркер похоронена на каком-то Пикетт-хилле, под Клэйтоном, в штате Джорджия. На надгробии указана, Дианна Паркер, но это Роза.

Анна, похоже, не сразу осмыслила такое. А когда справилась с этой задачей, спросила Джейка, как ему суп.

– Восхитительный.

– Хорошо. Это еще с того раза, – сказала она. – Когда ты вернулся из Вермонта. И рассказал мне об Эване Паркере.

– Суп для измученной души, – вспомнил Джейк.

– Да, верно, – Анна улыбнулась.

– Я жалею, что так долго ничего тебе не говорил об этом, – сказал Джейк, поднося ко рту увесистую ложку.

– Не бери в голову, – сказала она. – Лучше выпей.

Он выпил.

– Раз уж мы говорим об этом, – сказала она, – что именно, по-твоему, там произошло?

– Произошло то, что Дианна Паркер, как и сотни тысяч других родителей, повезла своего ребенка в колледж, в августе две тысячи двенадцатого года. И может, как, наверно, большинство из них, она была в смешанных чувствах по поводу расставания с дочерью. Роза была очевидно умницей. Она одолела среднюю школу и поступила в колледж всего за три года, так ведь?

– Да?

– Со стипендией, по-видимому.

– Сама гениальность, – сказала Анна с легкой иронией в голосе.

– Должно быть, не терпелось удрать от матери.

– Ее ужасной матери.

Анна закатила глаза.

– Точно, – сказал Джейк. – И ей, наверно, было не занимать амбиций, как, возможно, и ее матери когда-то, хотя Дианна так и не сумела выбраться из Западного Ратленда. Беременность, деспотичные родители, безучастный брат.

– Не забудь того типа, что наградил ее животом, а сам такой: давай как-нибудь без меня.

– Ну да. И вот она везет дочь дальше, чем кто-либо из них бывал, из города, где они жили все эти годы, и понимает, что дочь никогда не вернется. Шестнадцать лет самоотречения и заботы о ней, а теперь хоп – и все, пиши письма.

– И спасибо не сказала.

– Ага, – Джейк кивнул. – И, может, она думает: «Почему это не я? Почему мне не выпала такая жизнь?» И, когда случается несчастный случай…

– Определи несчастный случай.

– Ну, она сказала коронеру, что могла повалить пропановый обогреватель, выходя из палатки среди ночи. А когда вернулась после туалета, все уже сгорело.

Анна кивнула.

– Окей. Это несчастный случай.

– Коронер так же сказал, у нее была истерика. Его слова.

– Верно. А истерику не подделаешь.

Джейк нахмурился.

– Продолжай.

– Ну, когда это случилось, она думает: «Это кошмар, но я не могу вернуть ее». А стипендия осталась, и дома ее ничто не держит. И она думает: «Никто не знает меня в Джорджии. Я стану жить отдельно от других студентов, ходить на занятия, решу что-нибудь со своей жизнью». Она понимает, что выглядит не настолько молодо, чтобы назваться дочерью тридцатидвухлетней женщины, поэтому, возможно, говорит, что она сестра сгоревшей, а не дочь. Но с момента, как она покидает Клэйтон, штат Джорджия, она – Роза Паркер, чья мать трагически погибла в пожаре.

Сгорела заживо.

– Тебя послушать, это почти разумно.

– Что ж, это кошмарно, но по-своему разумно. Это явно противозаконно, ведь речь идет, по меньшей мере, о присвоении. Присвоении чужой личности. Места дочери в университете. Денежной стипендии. Но это также дает неожиданную возможность женщине, которая никогда не могла жить, как ей хотелось, и она, к тому же, еще молода. Тридцать два – намного меньше, чем нам сейчас. Разве не кажется, что ты можешь начать жизнь заново, когда тебе тридцать два? Взгляни на себя! Ты была даже старше и оставила всех, кого знала, и перебралась на другой конец страны, и вышла замуж, и все это за… сколько, восемь месяцев?

– Согласна, – сказала Анна и долила в бокал Джейку остатки вина. – Но должна заметить, ты находишь всяческие оправдания для нее. Ты действительно такой понимающий?

– Ну, в романе… – начал он, но Анна его перебила.

– Чьем? Твоем? Или Эвана?

Джейк попытался вспомнить, говорилось ли об этом в том фрагменте Эвана. Разумеется, нет. Эван Паркер был любителем. Насколько глубоко он мог проникнуть во внутренний мир этих женщин? Излагая свой экстраординарный сюжет тем вечером в корпусе Ричарда Пенга, Паркер не потрудился уделить внимание психологии Диандры (так у него звали мать) или Руби (так у него звали дочь); намного ли лучше сумел бы он дать их портреты в объеме всего романа, даже если предположить, что он был способен закончить его?

– В моем романе. Саманта – личность противоречивая и глубоко несчастная. Такие вещи могут изуродовать тебе душу, наделив, можно сказать, преступными наклонностями. Я всегда воспринимал ее как человека, снедаемого ужасным разочарованием, и со временем – когда она видела, как дочь готовится покинуть дом, – это просто одолело ее, приведя к ужасным результатам. И потом, когда это случилось, это ведь был вроде как несчастный случай, по крайней мере, не что-то предумышленное. Нельзя ведь сказать, что она была…

– Психопаткой? – сказала Анна.

Джейк немало удивился. Он, конечно, понимал, что большинство его читателей именно так и считали, но Анна никогда еще не высказывалась о его героине в подобном ключе.

– Значит, вот что определяет различие? – уточнила она. – Между тем, что любой из нас мог бы сделать при каких-то обстоятельствах, и тем, на что способны только настоящие злодеи? Предумышленность?

Он пожал плечами и почувствовал, как они отяжелели.

– Похоже, вполне подходящий фактор различия.

– Окей. Но только в том, что касается твоей вымышленной героини. Это не имеет силы в отношении реальной женщины. Ты и представить не можешь, что у нее творилось в голове или что еще она могла совершить, до или после этого непредумышленного действия. То есть кто знает, что еще на уме у этой Дианны Паркер? Ты же сам сказал – никто, похоже, не умер в ее семье своей смертью?

– Это верно.

Он кивнул, и голова его тяжело качнулась вперед. Он написал целый роман, закрученный вокруг этой ужасной случайности, но до сих пор не мог вполне свыкнуться с тем, что где-то была настоящая мать, которая оказалась способной на такое. Увидеть, как ее дочь умерла такой смертью и жить как ни в чем не бывало?

– То есть, – сказал он, наконец, – это невероятно. Верно?

Анна вздохнула.

– Есть многое на свете, Джейк, что и не снилось нашим мудрецам. Хочешь еще супа?

Он хотел, и она взяла его тарелку и снова наполнила ее горячим супом до краев.

– Так вкусно.

– Я знаю. Мамин рецепт.

Джейк нахмурился. Ему захотелось что-то спросить, но он не знал, что именно. Шпинат, капуста, чеснок, куриные кубики; как есть вкуснятина, и Джейк чувствовал, как тепло супа разливается у него внутри.

– Это кладбище, что ты сфотографировал, оно мне показалось довольно уютным. Можно еще взглянуть?

Он достал телефон и стал пытаться найти фотографию, но это оказалось не так-то просто. Фотографии скакали туда-сюда под его пальцем, и он никак не мог остановиться на нужной.

– Вот, – сказал он наконец.

Анна взяла телефон и внимательно всмотрелась в изображение.

– Надгробие. Такое простое. Мне нравится.

– Окей, – сказал Джейк.

Анна зажала в пальцах прядь седых волос и стала накручивать ее, повторяя раз за разом простое движение; в этом было что-то гипнотическое. Джейк столько всего любил во внешности Анны, но сейчас ему вдруг подумалось, что больше всего он любит эти седые волосы. Он представил, как они рассыпаются у нее по плечам, и в ушах у него зашумело. Он был на ногах несколько дней и на нервах несколько месяцев. Теперь же, когда все кусочки головоломки встали на свои места, на него навалилась усталость, и все, чего ему хотелось, это залезть в постель и заснуть. Может, не так уж и плохо, что Анна улетает сегодня. Может, ему не помешает отдохнуть. Может, каждому из них не помешает побыть пару дней наедине с собой.

– Значит, после несчастного случая, – сказала Анна, – наша обездоленная родительница направляется на юг. Делает лимонад из лимонов, да?

Джейк кивнул тяжелой головой.

– А приехав в Афины, записывается на имя Розы и получает разрешение жить вне кампуса на первом курсе. И так проходит две тысячи двенадцатый – две тысячи тринадцатый учебный год. А что потом?

Джейк вздохнул.

– Ну я знаю, что она покинула университет. После этого я не уверен, куда она направилась и где была, но это не так уж важно. Ей так же хочется, чтобы все узнали о ее реальном преступлении, как и мне – о моем сфабрикованном. Так что завтра я пошлю ей письмо и потребую отвалить от меня. И пошлю для верности копию этому паршивому адвокату.

– Но разве ты не хочешь узнать, где она? И как ее зовут? Потому что она, очевидно, сменила имя. Ты ведь даже не знаешь, как она выглядит. Так?

Анна отнесла его тарелку к раковине и сполоснула. Она сполоснула его ложку и кастрюлю. Затем убрала все это в посудомойку и включила ее. Затем вернулась к столу, но не стала садиться.

– Может, уложить тебя в постель? – сказала она. – Ты на самом деле жутко выглядишь.

Этого он не мог отрицать и не собирался.

– Все же хорошо, что ты залил в себя этого супа. Одна из немногих вещей, что дала мне мать – этот суп.

И тогда Джейк вспомнил, что хотел спросить у нее.

– Ты хочешь сказать, мисс Ройс? Учительница.

– Нет-нет. Моя настоящая мама.

– Но она ведь умерла. Въехала в озеро, когда ты была совсем маленькой. Я ведь ничего не путаю?

Неожиданно Анна рассмеялась. Смех ее был музыкальным: легким и нежным. Она так смеялась, словно все это – суп, учительница, мама, въехавшая на машине в озеро – было какой-то уморительной комедией.

– Как же ты жалок. Ну какой уважающий себя писатель не знает сюжета «Домашних дел»? Фингербон[76], Айдахо! Тетушка, которая не в силах заботиться ни о себе, ни о племянницах! Я даже оставила фамилию учительницы, это же ужас! И не думай, что я не видела, как рискую. Наверно, я искушала судьбу, пытаясь что-то доказать себе.

Джейку захотелось спросить, что именно она хотела доказать, но дышать и говорить одновременно показалось ему не легче, чем жонглировать ножами, к тому же он и так уже понял. Много ли нужно, чтобы украсть чужую историю? Каждому это по силам – для этого даже не нужно быть писателем.

И все же что-то ускользало от его понимания. Точнее сказать, он понимал лишь отдельные вещи, и вся его способность к концентрации, стремительно ухудшавшаяся, направлялась на них, подобно крови, приливающей к жизненно важным органам, когда ты коченеешь на морозе. Первое: Анна скоро собиралась в аэропорт. Второе: Анна, похоже, знала что-то, чего не знал он. Третье: Анна все еще сердилась на него. У него не было сил спросить про все три. Поэтому он спросил про последнюю, так как уже забыл первые.

– Ты еще сердишься на меня, да? – спросил он, стараясь выговаривать слова как можно тщательнее.

Анна кивнула.

– Ну, Джейк, – сказала она, – не могу не признать. Я сержусь на тебя уже очень давно.

Глава тридцатая

Столько напрасных усилий

– Я думала, что еще подожду немного, – сказала Анна и, взяв Джейка под руку, помогла встать на ноги, и ему показалось, что он стал совсем невесомым и плывет за ней, как воздушный шарик, а пол вдруг наклонился под странным углом; когда они проходили мимо дивана с килимовым покрывалом, он (диван) перетек на стену, хотя при этом остался на месте. – Спешить было некуда. Но ты начал носиться повсюду, как лорд Питер Уимзи[77]. Вот это мне в тебе непонятно, это навязчивое желание все разузнать. Вся эта буря и натиск! Если тебя настолько тревожило то, что ты сделал, зачем вообще было красть чужую историю? То есть изводить себя, когда дело сделано. Столько напрасных усилий, особенно учитывая, что я была рядом и делала все как надо. Ты так не считаешь?

Джейк попытался покачать головой, имея в виду, что ничего не крал, но затем услышал, что Анна делала все как надо, и кивнул. Хотя она вряд ли заметила это. Она медленно вела его в спальню, а он плелся за ней, перекинув руку ей через плечо. Голова Джейка безвольно болталась, но он увидел, как кот прошмыгнул мимо них в гостиную.

– Я дам тебе лекарство, – сказала Анна, – а потом не вижу причин не поведать мою историю. Потому что если в чем я и уверена на твой счет, Джейк, это как ты ценишь хорошую историю. Мою собственную историю, рассказанную моим уникальным голосом. Не возражаешь?

Он не возражал. Хотя не понял суть вопроса. Он сел на кровать, а жена протягивала ему таблетки, по три или четыре за раз, и он против воли глотал их, не желая возражать ей.

– Молодец, – говорила Анна после каждой горсти таблеток.

Он запивал их водой из стакана. Который стоял на тумбочке, рядом с пустыми пузырьками. Ему хотелось знать, что это за таблетки, но не хотелось заморачиваться

– Что ж, у нас есть несколько минут, – сказала Анна. – Может, хочешь услышать что-то конкретное?

Джейк подумал, что хочет. Только не знал, что.

– Окей. Прибегну, так сказать, к свободным ассоциациям. Если буду повторяться, дай знать.

– Да, – сказал Джейк, только беззвучно.

– Что? – сказала Анна, подняв на секунду взгляд от телефона; не своего, а Джейка. – У тебя язык заплетается. Не хочу, как некоторые, ныть о своем детстве, но ты должен знать, что у нас в доме все крутилось вокруг Эвана. Эван и футбол, европейский или американский. Эван и девочки. Дебил дебилом, но ты же знаешь, как принято в старых семьях. Гордость Паркеров! Забивает голы и переходит из класса в класс – ух ты! Даже когда он взялся за наркотики, его разве что в жопу не целовали. А что до меня, чхали они на мой интеллект, мою успеваемость или мое место в мире, – я для них была пустое место. Эван, значит, брюхатит девчонок направо и налево, и он ангел небесный, но, когда я залетела, они решили, что должны наказать меня, на всю жизнь преподать урок. Вот так: «Ты бросаешь школу и растишь этого ребенка, потому что ничего другого не заслуживаешь». И думать не смей про аборт. Или про то, чтобы отдать кому-то ребенка. С этим ты, между прочим, попал в яблочко в своей книге. Все именно так и было. Не думай только, что это комплимент.

Он и не думал.

– Короче, я рожаю ребенка, которого не хочу, и они его не хотели, и бросаю школу, и дни напролет сижу дома с дочкой, а родители только и знают орать, какой позор я навлекла на семью. А потом как-то раз, когда их не было дома, я услышала, как в подвале что-то пищит. Это датчик угарного газа надрывался, о котором я даже не знала, но решила разузнать. В общем, я вынула батарейки и вставила дохлые. Я не знала, сработает ли это, или сколько времени потребуется, или кто из нас первым откинется, но держала окно открытым у себя спальне, где был и младенец, хотя, если честно, думаю, мне было пофигу, что будет.

Она перестала говорить и склонилась над Джейком, проверить дыхание.

– Хочешь, чтобы я рассказывала дальше?

Но разве имело значение, чего он хочет?

– Я старалась, как могла. Приятного было мало, но, знаешь, я думала, нас ведь теперь только двое. Полагаться было не на кого, но и винить меня было некому, если я шла вразнос. Я, можно сказать, слетела с катушек, когда мой класс закончил школу, это я признаю. И я стала думать – может, так все и должно быть, может, я должна поставить крест на себе ради этой, новой жизни. Я думала, что смогу с этим смириться, и потом, я была не против всех этих мамских дел. Рука об руку с дочкой, типа того. Но эта девчонка…

Засигналил телефон. Его телефон. Анна прочитала сообщение.

– Ой, смотри, – сказала она. – Матильда пишет, твой французский издатель предложил полмиллиона за новый роман. Я к ней вернусь через пару дней, хотя думаю, к тому времени у нас будет забота поважнее французского издателя, – она помолчала. – Так о чем я говорила?

В спальню вошел кот и, запрыгнув на кровать, вытянулся по привычке вдоль правой голени Джейка.

– Хоть бы раз за шестнадцать лет она проявила ко мне доброту. Она меня отпихивала, клянусь, когда я пыталась кормить ее. Она предпочитала не есть, лишь бы не касаться меня. Она научилась ходить на горшок, чтобы даже в этом не зависеть от меня. Я знала, что она не собиралась задерживаться в Ратленде ни единого лишнего дня, но думала, она хотя бы сделает все, как положено, – закончит школу, может, уедет в Берлингтон. Только не Роза. Однажды, когда ей было шестнадцать, она просто спустилась по лестнице и объявила, что уезжает в конце лета. Так-то. Я не могла даже сказать ей, что у меня нет денег на колледж в другом штате, за тысячу миль от дома. Но она получила стипендию, комнату в общежитии и даже пособие на бытовые расходы от какого-то тамошнего благотворителя. Я сказала, что хочу хотя бы отвезти ее, и увидела, что она даже этого не хотела, но, обдумав ситуацию с практической точки зрения, согласилась. Она знала, что никогда не вернется, так что позволила мне отвезти ее, и я разрешила ей забить машину вещами под завязку, оставив самую малость для моих вещей. Но знаешь что? Я ведь не собиралась много брать. Только минимум одежды и старый пропановый обогреватель.

Собрав все силы, Джейк повернул к ней голову.

– Это был не несчастный случай, Джейк. Даже с твоим хваленым воображением ты не додумался до этого. Может, у тебя какая-то гендерная слепота на этот счет, типа никакая мать не способна на такое. Отцы – другое дело: никто и глазом не моргнет, если отец убьет своего ребенка, но сделай такое, если природа наградила тебя маткой, и все – мир взорвется. Сексизм, если разобраться, как считаешь? Эван этим не страдал, если хочешь знать. В его версии я порешила дочку среди ночи мясницким ножом и закопала на заднем дворе. Но ведь он меня знал. Как и мою дочь, не забывай. Знал, какой сукой она была.

Это что-то напомнило Джейку, само это слово. Но он не мог вспомнить что.

Анна вздохнула. Она все также держала телефон Джейка. Листала и удаляла фотографии. Джейк почувствовал, как где-то очень далеко кот, Уидби, замурчал у его ноги.

– Я разрешила этому быдлу похоронить ее, – сказала Анна. – Люди всегда хотят проявить участие, когда видят трагедию. Я бы с радостью сделала все сама. Кремировала тело – то есть, что от него оставалось. И типа развеяла прах. Я не страдаю сентиментальностью. Но они предложили сделать все за свой счет. И я сказала: «Не могу выразить, как я вам благодарна, вы вернули мне веру в людей, давайте помолимся». А потом я уехала в Афины.

Анна улыбнулась Джейку.

– Как тебе показались Афины? Можешь представить меня там? То есть я, конечно, залегла на дно. Не участвовала ни в каких мероприятиях. Там были сплошь студенческие союзы и футбол, все эти прически с начесом и «парни что надо», и все жили в этих задрипанных муравейниках. Я получила разрешение на отдельное проживание, сказав им, что только что потеряла мать и хочу побыть одна. Мне, что хорошо, даже не пришлось показываться у них в кабинете. Я всегда выглядела моложе своих лет, но не рассчитывала сойти за шестнадцатилетнюю. Особенно с такими волосами, – она снова улыбнулась Джейку. – Я тебе сказала, это случилось, когда умерла моя мама, и в каком-то смысле, так и было. В любом случае, в Джорджии я красилась в блондинку, – она усмехнулась. – Это мне помогло слиться с массами. Стать типичной крашеной блондинкой.

Джейк изо всех сил попытался повернуться набок, от нее, но не смог. Только его голова повернулась, и он увидел размытым взглядом полупустой стакан воды и совершенно пустые пузырьки.

– Викодин, – подсказала Анна. – И еще нечто под названием габапентин, мне его выписали от синдрома беспокойных ног. Усиливает действие опиоидов. Ты знал, что у меня синдром беспокойных ног? На самом деле нет, но я так сказала врачу. Этого никак нельзя проверить, тебе нужно просто пойти ко врачу и сказать: «Доктор! У меня сильное, необоримое побуждение двигать ногами. Особенно по ночам! Сопровождаемое неприятными ощущениями!» Тогда они решают, что у тебя дефицит железа и что-то там с нервами – и вуаля: диагноз готов. Я записалась прошлой осенью, на случай если они назначат какое-то обследование, прежде чем выписать лекарства, но эта врачиха сразу перешла к таблеткам, такая умница. Она еще дала мне оксикодон, от ужасных болей, и валиум добавила, когда я сказала, что какой-то чокнутый тролль обвиняет в интернете моего приятеля в плагиате и нас обоих это ужасно напрягает. Кстати, в супе был как раз валиум, – Джейк услышал смех Анны. – Это я добавила к маминому рецепту. Еще я дала тебе кое-что противорвотное, чтобы ты не выблевал все мои старания, когда я буду на полпути в Сиэтл. В любом случае, все это довольно неплохо сочетается, так что на твоем месте я бы расслабилась, – Анна вздохнула. – Слушай, я могу еще немного побыть с тобой. Пока у тебя самая трудная стадия, если хочешь. Ты хочешь? Сожми мне руку, если хочешь.

И Джейк, который не мог сказать, чего хочет, и уже забыл, что сказала ему Анна, почувствовал, как она сжала ему руку, и сжал в ответ.

– Хорошо, – сказала она. – Что еще? Ах… Афины. Я была рада вернуться к учебе. Молодежь совершенно не ценит образование, не считаешь? Когда я училась в школе, я смотрела на одноклассников, на брата и его друзей, и думала: «Это же фантастика! Сидеть весь день за партой и учиться. Почему вы все так говнитесь?» Мой брат, между прочим, был самым большим говнюком из всех. Ни разу за всю мою жизнь не спросил, как я себя чувствую, ни слова доброго от него не услышала, и я ничуть не жалела, что никогда больше его не увижу, но потом он стал пытаться выйти со мной на связь. В смысле, не со мной, а с Розой. И не потому, что вдруг проникся к ней участием. А потому, что решил продать дом. Может, потому что бар стал приносить убытки. А может, потому что снова подсел на наркотики, о чем я не знала, но, думаю, он рассудил, что не мог не посчитаться с моей дочерью, не опасаясь судебного иска. Я не отвечала на его звонки и письма, и в результате однажды зимой он явился в Джорджию. Я увидела, как он сидит в машине, перед «Садами Афины». К сожалению, он увидел меня первым.

Анна снова проверила время.

– Так или иначе, я решила, пусть думает, что хочет. Я подумала: «Окей. Он меня видел. Он явно в состоянии узнать свою сестру, так что даже такой кретин, как мой брат, поймет, что произошло». Но я надеялась, мы просто разойдемся при своих, как всегда делали. И к тому же, я знала, что он снова живет в нашем доме, так что мог бы проявить ко мне хоть каплю благодарности, но какое там, только не мой брат. И однажды я увидела на его странице в фейсбуке, что он записался на какую-то программу писательского мастерства в «Северо-восточном королевстве». Ты, может, подумаешь: «Окей, но с чего ты решила, что он хочет написать именно об этом?» Я только скажу: «Я знала моего брата». Он вовсе не был, что называется, творческой личностью. Он был сорокой. Он видел красивую, блестящую вещь на земле и думал: «Ну, это надо прикарманить». Так что он решил извлечь свою выгоду. Уверена, ты поймешь, Джейк, что я должна была чувствовать, узнав, что он украл мою историю. В общем, через пару месяцев я приехала в Вермонт и проникла в дом, когда он ушел на работу, и представь мое удивление, когда я обнаружила, что этот говнюк умудрился написать почти двести страниц. Моей истории. И не подумай, что он делал это для себя. Это не было каким-то самопознанием через писательство, попыткой найти свой голос или понять, откуда в его семье столько боли. Я нашла издательские конкурсы, списки агентов, этот перец даже подписался на «Паблишерс-уикли»[78]. Он знал, что делал. У него был план срубить большие бабки. За мой счет. Сегодня тебя клеймят за культурную апроприацию, если ты позволил себе этнически окрашенное слово или прическу. А этот ублюдок присвоил себе историю всей моей жизни. Ты ведь теперь понимаешь, что это нехорошо, Джейк? Разве не об этом говорят на курсах писательского мастерства? Никто за тебя не расскажет твою историю?

Джейк подумал, что это почти как: «Никто не проживет за тебя твою жизнь».

– Короче, я прошлась по дому и забрала все, что хоть как-то касалось меня. И все страницы рукописи этого шедевра, и заметки. Все фотографии со мной и Розой, какие еще оставались. Ах да, и мамину поваренную книгу со всеми ее рецептами, включая рецепт этого супа, который тебе так нравился. Она простояла у нас на кухне несколько месяцев, на полке над раковиной, а тебе и дела не было. Где же твое писательское внимание к мелочам, Джейк? Надо быть внимательней, согласен?

Он был согласен.

– И, конечно, я нашла его наркотики. У него было много наркотиков. Так что я дождалась, пока он вернется домой из таверны, и сказала, что, по-моему, пришло время для цивилизованного разговора о продаже дома. Ему, кстати, потребовалась хренова туча снотворного, чтобы я смогла подойти к нему и вколоть дозу, но ведь он был наркоманом, причем уже давно. Мне его ничуть не было жалко. И сейчас не жалко. К тому же, его смерть оказалась даже приятней, чем то, что ты сейчас испытываешь. А тебе, я думаю, приятно. Это хорошие таблетки.

Приятно Джейку не было, но не было и неприятно. Он себя чувствовал так, словно пытался продраться через какую-то сахарную вату, и все без толку. Ему не было больно, но его мучило ощущение, что он должен быть где-то в другом месте, но понятия не имел, где или зачем ему туда, а еще в уме у него крутился вопрос: «Погоди, разве ты не Анна?» Абсурдный вопрос, ведь он видел, что это она, и не мог понять, почему никогда раньше не сомневался в этом и почему сомневается сейчас.

– После этого я решила покинуть Афины. Я совсем не гожусь для юга. Я пробыла там ровно столько, сколько требовалось, чтобы собрать вещи и найти адвоката для продажи дома в Вермонте. Кстати, как тебе Пикенс? Тот еще утырок, да? Один раз он стал подкатывать ко мне, но я пригрозила ему коллегией адвокатов. Как ты, возможно, знаешь, он и так уже был у них на счету из-за прежних нарушений, так что он сразу присмирел и стал сама почтительность. Я позвонила ему на прошлой неделе и сказала, что к нему может наведаться парень по фамилии Боннер, и напомнила ему о священной адвокатской тайне, хотя не думаю, что он бы стал с тобой разговаривать в любом случае. Он знает, меня лучше злить.

«Знает», – подумал Джейк.

Он и сам это знал. С некоторых пор.

– В общем, я хотела отправиться на запад, закончить вышку, но не знала, что выбрать. Я думала о Сан-Франциско, но в итоге выбрала Вашингтон. Ах да, и сменила имя, само собой. Анна звучит почти как Дианна, а Уильямс – это третья по частотности фамилия в Америке; ты не знал? Наверно, я подумала, что Смит и Джонсон слишком очевидны. И еще я перестала красить волосы. В Сиэтле полно седых женщин, многие из них даже моложе меня, так что я себя чувствовала, как рыба в воде. На Уидби я никогда не жила, хотя провела там пару отличных выходных с Рэнди. Мы с ним замутили, когда я стажировалась на радиостанции, и это, я уверена, сыграло в мою пользу, когда открылась вакансия продюсера. Эй, – сказала она. – Что ты все пялишься на эти таблетки? Теперь уже все, никуда не денешься.

Она нажала ему на плечо, повернув на спину. Глаза у него то открывались, то закрывались. И он с трудом слышал ее.

– Так что все было клево. У меня был дом и работа, и авокадо в горшке, а затем, однажды вечером, на одном междусобойчике в Сиэтле, я услышала, как дамочки обсуждают книгу, которую читают, эту безумную историю о мамаше, убившей дочь и занявшей ее место. И я ушам своим не верю! Сижу и думаю: «Да быть того не может!» Я не думала, что история связана со мной, потому что не осталось никого, кто мог бы как-то пронюхать, к тому же я все вынесла из дома и после прочтения уничтожила. Я распихала флэшки и страницы по всем мусоркам на шоссе между штатами. Компьютер Эвана я утопила в биотуалете в Миссури! То есть это должно было быть какое-то безумное совпадение, если только мой гребаный братец не написал свою книгу в аду и отослал ее по почте в издательство «Люцифер и Вельзевул», «наш профиль ложь и чужие истории!» – Анна не сдержала улыбки. – Я пошла в книжный «Залив Эллиот» и спросила книгу, о которой слышала, о женщине, убившей свою дочь. И пожалуйста. А потом я нашла в интернете твой сайт и увидела, что ты преподавал писательское мастерство в Рипли, и сложила два и два. То есть такой сюжет с потолка не возьмешь, согласен? Ну, что скажешь?

Джейк ничего не сказал.

– Для твоей книги был отведен отдельный стол – тебе будет приятно услышать – в самом центре магазина. Я ведь знаю, как это важно для автора. И «Сорока» занимала восьмое место в списке на той неделе, как мне сказал парень в «Заливе Эллиот». Я не знала, что это за «список». Тогда еще не знала. Не то что теперь. Я поверить не могла, что мне придется платить деньги, чтобы прочитать мою историю. Мою историю, Джейк. Которую не имел права рассказывать ни мой брат, ни ты, черт возьми. Еще до того, как я вышла из книжного, я уже знала, что доберусь до тебя, даже если еще не знала как. Ты уже побывал в Сиэтле с книжным туром, к сожалению, потому что это означало, что мне придется ждать, когда ты вернешься, но я стала обрабатывать Рэнди, как только узнала о предстоящей лекции в Центре искусств. Это был мой сюжет, думаю, можно так это назвать, – сказала Анна с едким сарказмом. – И должна сказать, я себя превзошла, хотя попробуй объяснить, зачем мне было выходить замуж за того, кто украл что-то у меня, чтобы вернуть то, что и так было моим? Вот тема для романа, а? Не то чтобы я могла написать роман, Джейк. Я ведь не писатель. Не то что ты.

Он поднял на нее затуманенный взгляд. Он уже с трудом понимал, какое отношение все это имеет к нему.

– Ух ты, – сказала Анна. – Твои зрачки. Они совсем как точки. И ты весь влажный и холодный. Как ты себя чувствуешь, не скажешь? Потому что, судя по всему, мы наблюдаем угнетенное дыхание (это медики так называют затрудненное дыхание), вялость, слабый пульс. А еще они иногда говорят об «изменениях в психическом состоянии», но я не очень представляю, что это значит. И потом, как я от тебя добьюсь, чтобы ты мне описал свое психическое состояние?

Психическое состояние Джейка сводилось к одному желанию – чтобы все это прекратилось. Но в то же время он чувствовал, что закричал бы, если бы только знал, как это сделать.

– Ненавижу обрывать историю на полуслове, – сказала Анна, – но, если задержусь, буду нервничать, что опоздаю на самолет, так что я отчаливаю. Я только хочу успокоить тебя насчет пары вещей прежде, чем уйду. Во-первых, я оставила уйму еды для кота, и воду тоже, так что о нем не волнуйся. Во-вторых, не хочу, чтобы ты переживал, как я управлюсь с твоим наследием. Мы ведь уже оформили юридически наши отношения, и твоя новая книга готова, так что не должно возникнуть никаких проблем. Я даже не удивлюсь, если «Сорока» снова взлетит на верхнюю строчку списка «Таймс» после такого, и, знаешь, если предложение из Франции и говорит о чем-то, так это о том, что и новую твою книгу ожидает теплый прием. Так что можешь порадоваться. Бывает, что следующая книга после хита разочаровывает, правда ведь? Но, в любом случае, можешь не волноваться, потому что как твоя вдова и распорядитель литературного наследия я сделаю все, что в моих силах, чтобы распорядиться твоим наследием как можно разумней, ведь это мой долг и – думаю, ты со мной согласишься, – мое право. И, наконец, я взяла на себя смелость написать что-то вроде предсмертной записки у тебя в телефоне, пока мы тут болтали, и я даю ясно понять, что не нужно искать виноватых и что ты пребываешь в ужасном отчаянии, поскольку, в общем, опуская частности, тебя кто-то травит по интернету и ты понятия не имеешь, кто это, но тебя обвиняют в плагиате, а это полный крах для любого писателя.

Она поднесла к нему телефон, его телефон, но он с трудом различал слова на экране. Это был последний текст в его жизни, а он его даже не написал, даже не составил и не заверил. Это было едва ли не самое худшее.

– Я бы тебе прочитала, но не думаю, что ты сможешь сейчас делать правку, к тому же, мне правда пора. Я оставлю телефон на кухонной стойке, чтобы тебя не беспокоили звонки и сообщения, пока ты здесь валяешься. И, пожалуй…

Она замолчала и оглядела потемневшую комнату.

– Ну да. Пожалуй, это все. Прощай, Джейк.

Она словно подождала его ответа, но потом пожала плечами.

– Было очень интересно. Я столько всего узнала о писателях. Странные вы звери, а? Со своими мелочными войнами и пятьюдесятью оттенками нарциссизма. Вы себя ведете так, словно слова ничьи. Словно истории не связаны с реальными людьми. А ведь кому-то от этого больно, Джейк, – она вздохнула. – Но, думаю, мне хватит времени пережить это.

Она встала.

– И, чтобы ты знал, я напишу тебе из аэропорта, сказать, как я тебя люблю. И потом утром, сказать, что благополучно приземлилась. Я пришлю тебе фотографии со склада, пока не выгружу всю мебель завтра, и может, пару фоток со встречи с друзьями завтра вечером в одном из наших местечек на набережной. А потом я стану писать тебе с просьбой перезвонить мне, потому что ты не отвечаешь на мои сообщения и я волнуюсь, и так будет продолжаться день-другой. А потом, боюсь, мне придется позвонить твоим родителям, но давай не будем сейчас думать об этом. Просто спи спокойно. Прощай, любимый.

И она наклонилась над кроватью, но не поцеловала его. Она поцеловала кота, Уидби, названного в честь острова, на котором она провела пару отличных выходных с Рэнди, ее бывшим боссом, когда стажировалась у него. Затем она вышла, и вскоре Джейк услышал, как хлопнула входная дверь.

Кот оставался на месте еще пару минут, а затем забрался Джейку на грудь и лежал так, поднимаясь на вдохе, опускаясь на выдохе, глядя Джейку в глаза, пока в них теплилось что-то живое. А после соскочил с кровати и убежал под диван с килимовым покрывалом, где просидел несколько дней, пока в квартиру не вошла соседка, которой понравилось пралине из Нью-Орлеана, и спасла его.

Эпилог

Джейкоб Финч-Боннер, автор международного бестселлера «Сорока», не мог присутствовать на встрече с читателями в зале Фонда С. Марка Тэйпера по поводу издания его посмертного романа, «Промах», но его представляла вдова, Анна Уильямс-Боннер, некогда жительница Сиэтла. Вдова, ослепительная женщина с длинной серебристой косой, сидела в одном из двух кресел на сцене, рядом с большим муляжом книжной обложки. В другом кресле сидела местная публичная персона, Кэнди.

– Что меня огорчает, – сказала Кэнди с выражением глубокого сострадания, – это то, что я ведь брала интервью у вашего мужа, на этой самой сцене, насчет «Сороки». Примерно полтора года назад.

– О, я знаю, – сказала вдова. – Я была в зале. Я была поклонницей Джейка еще до того, как познакомилась с ним.

– Что ж! Это так мило. Вы с ним познакомились после интервью, на автограф-сессии?

– Нет. Я слишком стеснялась, чтобы встать в очередь со всеми. Я познакомилась с Джейком следующим утром. Я тогда была продюсером передачи Рэнди Джонсона на Кей-би-ай-кей. Джейк пришел на передачу, а после мы отправились выпить кофе.

Она улыбнулась.

– А потом вы покинули Сиэтл и переехали в Нью-Йорк. Мы этого не одобряем, как вы понимаете.

– Прекрасно понимаю, – улыбнулась вдова. – Но я ничего не могла с этим поделать. Я была влюблена. Мы съехались всего через пару месяцев после знакомства. Нам было отпущено немного времени.

Кэнди понурила голову. Трагедия давила на нее.