1 (13) сентября, утром, император Александр возвратился в Париж, где провел еще две недели в переговорах, положивших основание второму парижскому миру, и в приготовлениях к обратному походу союзных армий.

При отбытии из Парижа, император Александр с императором Австрии и королем Пруссии заключили акт, известный под названием «Священный Союз».

Император Александр, желая посетить короля Нидерландского и осмотреть поле сражения при Ватерлоо, выехал из Парижа 13 (25) сентября, рано утром.

21 сентября (3 октября) Александр отправился из Брюсселя в Дижон, где назначен был смотр 120-тысячной австрийской армии.

27 сентября (9 октября) он уже был в Базеле. Потом он побывал в Богемии, в имении князя Шварценберга, и провел там несколько дней. Затем он поехал в Силезию, а затем – в Берлин.

При въезде в Берлин, 12 (24) октября 1815 года, Александр был встречен королем Пруссии со всеми принцами и принцессами его дома.

Что же касается фельдмаршала М.Б.Барклая-де-Толли, то он, 30 августа (11 сентября) 1815 года, был возведен в княжеское достоинство с формулировкой: «За оказанные в продолжение минувшей войны с французами неоднократные важные Отечеству услуги, последствием коих было, наконец, заключение мирного трактата в Париже, и за заслуги по устройству войск, двинутых в нынешнем году во Францию, за заведенный в оных порядок, сохранение строжайшей дисциплины в землях иностранных, чем имя российского воина еще более прославлено, и за воинскую исправность, найденную в войске при сделанном у города Вертю смотре».[88]

Напомним, что Барклай получил графский титул за заслуги в четырехдневном сражении при Лейпциге, а чина генерал-фельдмаршала он был удостоен за взятие Парижа. А вот чтобы стать князем, ему оказались не нужны сражения и победы. Достаточно было просто организовать потрясающий по своей красоте парад.

К сожалению, жить Михаилу Богдановичу оставалось уже недолго. Этот выдающийся полководец, герой многих войн и полный кавалер ордена Святого Георгия, скончался 14 (26) мая 1818 года в возрасте всего 56 лет. На его княжеском гербе, заслуженном 42 годами службы в армии, начертан девиз: «Верность и терпение».

Покушение на русского царя





Отношения между Францией и Россией на протяжении второй половины XIX века не были гладкими: противостояние императоров Наполеона III и Николая I, Крымская война, Парижский трактат 1856 года, инициатива императора французов по сближению с бывшим врагом, период светлых надежд на франко-русский союз, секретный договор 1859 года и взаимное недовольство его условиями, война в Италии… Наконец, Польское восстание 1863 года… Все это надолго осложнило и без того непростые отношения двух стран.

Однако на протяжении 1863–1866 гг. Наполеон III и Александр II, сменивший Николая I, обменивались письмами как по бытовым и весьма несущественным поводам, так и по вопросам европейской политики.

Впрочем, действия Франции не вселяли уверенность в искренности ее намерений сохранить мир в Европе и создавали предпосылки для ее изоляции. Наполеон III усугубил эту ситуацию, когда в качестве компенсации за приобретения Пруссии потребовал Люксембург. Как писал военный министр России Д.А. Милютин, «вся Европа была в тревожном ожидании новой войны, но везде, так же как и в самой Франции, общественное мнение было настроено совершенно в пользу мира».[89]

Натолкнувшись на практически единодушное сопротивление Европы, император французов умерил свои требования. Но при этом он начал проявлять открытое недовольство упрочением прусского влияния, а в этом деле ему нужен был союзник.



Эдуар Мане. Вид на Всемирную выставку в Париже. 1867 год



В начале 1866 года французский посол барон Шарль-Анжелик де Талейран-Перигор в частном письме сооб-щил своему министру иностранных дел Лионелю де Мустье, что в Санкт-Петербурге наблюдается заметное охлаждение к Франции, и о ней распространяются самые недоброжелательные слухи, а глава русского внешнеполитического ведомства А.М. Горчаков, по всей видимости, собирается развернуть политику окончательно лицом к Пруссии.

И действительно, уже к концу 1866 года в Санкт-Петербурге, наконец-то, поняли, что Наполеон III явно уклоняется от каких бы то ни было попыток обсуждения пересмотра Парижского мира 1856 года. Это, наряду с несоответствием слов и действий Франции по восточному вопросу, заставляло Александра II и его дипломатов все менее и менее доверять французскому правительству. В то же самое время в январе-феврале 1867 года между двумя империями в условиях взаимного недоверия шли оживленные переговоры относительно проблем, связанных с Турцией.



Ипполит Фландрен. Портрет Наполеона III. 1862 год



Однако Наполеон III не терял надежды на возобновление дружественных связей с российским императором. Александр II, видимо, имел аналогичные намерения. В феврале 1867 года через французского посла в России Наполеону III было передано, что «он может не сомневаться в дружеском расположении императора Александра».[90]

Планировавшаяся весной 1867 года Всемирная выс-тавка в Париже предоставляла широкие возможности для нормализации франко-русских отношений. И Наполеон III, рассчитывая заручиться поддержкой России в назревающем конфликте с Пруссией, пригласил Александра II в Париж.

Идея проведения подобного рода выставок, на которых представители разных стран могли бы показать товары, а также достижения науки и техники, родилась в Англии, в кругах близких к принцу-консорту Альберту, супругу королевы Виктории. Под его покровительством была подготовлена, а затем успешно проведена в Лондоне в 1851 году Первая всемирная выставка. Там среди 32 стран-участниц была и Россия. Следующий смотр достижений проводился в Париже в 1855 году. Но там в связи с конфликтом между Россией и ведущими европейскими державами, вылившимся в Крымскую войну, Россия уже представлена не была. В 1862 году Англия попыталась повторить свой успех десятилетней давности и выступила организатором Третьей всемирной выставки, оказавшейся неудачной с финансовой точки зрения: устроители понесли серьезные убытки.

Организацию Четвертой выставки взяла на себя Франция. И, забегая вперед, отметим, что прошла эта выставка с большим успехом: за семь месяцев работы, с апреля по октябрь, ее посетили около 9 млн человек.

Согласие российского императора на участие в выставке было принято Наполеоном III с воодушевлением. 1 апреля 1867 года в письме к барону де Талейран-Перигору министр иностранных дел Франции отмечал: «Мы получили конфиденциальное и официальное подтверждение, что император России мечтает посетить выставку. Мне поручено вам передать, что император чрезвычайно рад этому, и вы можете выразить российскому императору в самых теплых словах дружеские чувства нашего императора».[91]

О проявлении дружеских чувств со стороны французского императора Александру II сообщал и российский посол А.Ф.Будберг в секретной телеграмме 19 (31) марта 1867 года.



Николай Лавров. Портрет Александра II. 1872 год



В действительности Наполеона III интересовали, конечно же, в первую очередь русско-прусские отношения, о чем свидетельствует письмо его министра иностранных дел послу в Санкт-Петербурге от 8 апреля 1867 года. Лионель де Мустье писал:

«Мой дорогой барон, я не хочу, чтобы вы выдвигали свои собственные гипотезы относительно действий императора <…> Прежде всего, он желает <…> чтобы вы постоянно общались с этим монархом, поскольку каждое оброненное им слово может явиться ценным свидетельством его чувств и мыслей. Отношения России с Пруссией, которые каждый день укрепляются все более, естественно являются для нас предметом для беспокойства».[92]

28 апреля 1867 года Наполеон III в своем письме к российскому императору, горячо поблагодарив Александра II за согласие посетить Париж и выразив надежду на улучшение их отношений, затронул столь волновавший его вопрос о взаимоотношениях Франции и Пруссии. В свою очередь, Александр II надеялся при встрече с Наполеоном III добиться того, чтобы Франция, примирившись с Пруссией, повлияла на позицию Англии, поддерживавшей Турцию. Предполагалось также, что сам факт демонстрации русско-прусского сотрудничества поможет добиться от Франции ясной и последовательной политики в Восточном вопросе. В этой связи условием поездки русского императора в Париж стал одновременный визит прусского короля Вильгельма I, что не могло обрадовать императора французов.

16 (28) мая Александр II в сопровождении А.М. Горчакова выехал в Париж, куда прибыл 20 мая (1 июня) 1867 года.

Русский писатель М.Е. Салтыков-Щедрин, побывавший в Париже через некоторое время, описывал тогдашнюю французскую столицу так:

«Париж все-таки пришелся мне по душе. Чистый город, светлый, свободно двигающийся, и, главное, враг той немотивированной, граничащей с головной болью, мизантропии, которая так упорно преследует заезжего человека в Берлине. Самый угрюмый, самый больной человек – и тот непременно отыщет доброе расположение духа и какое-то сердечное благоволение, как только очутится на улицах Парижа, а в особенности на его истинно сказочных бульварах. Представьте себе иностранца, выброшенного сегодняшним утренним поездом в Париж, человека одинокого, не имеющего здесь ни связей, ни знакомств, – право, кажется, и он не найдет возможности соскучиться в своем одиночестве. Солнце веселое, воздух веселый, магазины, рестораны, сады, даже улицы и площади – все веселое. Я никогда не мог себе представить, чтоб можно было ощущать веселое чувство при виде площади; но, очутившись на Place de la Concorde, поистине убедился, что ничего невозможного нет на свете. И тут же рядом, налево – веселый Тюльерийский сад, с веселыми группами детей; направо – веселая масса зелени, в которой, как в мягком ложе из мха, нежится квартал Елисейских полей. Затем пройдите через Тюльерийский сад, встаньте спиной к развалинам дворца и глядите вперед по направлению к Arc de l’Etoile. Клянусь, глаз не оторвете от этого зрелища. Какая масса пространства, воздуха, света! И как все в этой массе гармонически комбинировано, чтоб громадность не переходила в пустыню, чтоб она не подавляла человека, а только пробуждала и поддерживала в нем веселую бодрость духа!»[93]

Вот и российский император ехал в Париж в очень хорошем настроении: помимо надежды на улучшение франко-российских отношений, ему было интересно посетить выставку, о которой столько говорили, а заодно и послушать знаменитую оперетту Жака Оффенбаха «Великая герцогиня де Герольштайн».

Какой именно прием царь встретил в Париже – точно неизвестно. Д.А. Милютин в своих воспоминаниях пишет, что «на всем пути вся масса народа приветствовала русского императора».[94] Однако французские источники свидетельствуют, что парижане приветствовали Александра II довольно холодно, и слышны были крики в поддержку поляков.

А сами польские эмигранты устраивали манифестации на улицах, площадях и даже во Дворце правосудия. Кучка адвокатов во главе с Шарлем Флоке принялась при появлении Александра II скандировать: «Да здравствует Польша!»

23 мая (2 июня) 1867 года состоялся диалог А.М. Горчакова с Наполеоном III, протекавший внешне в атмосфере полной доброжелательности, в котором был затронут широкий круг вопросов. Император французов старался отмалчиваться, не выдвигая конкретных предложений. По словам Наполеона III, он не имел ничего против осуществленного Пруссией расширения, но считает, что ей следует остановиться на достигнутом. Со своей стороны, А.М.Горчаков не мог скрыть, что главной целью его визита является урегулирование восточных проблем, поскольку лишь в этом случае будет прочно обеспечен мир в Европе.



Выставочный дворец Всемирной выставки на Марсовом поле. Литография 1867 года



Уточнив, что он может говорить «совершенно откровенно», А.М. Горчаков также поведал, что Александр II приехал в Париж не только «нанести визит вежливости», но и «попытаться сделать дело, результаты которого были бы благодеянием для всей Европы».[95]

Беседа А.М. Горчакова с французским министром иностранных дел Лионелем де Мустье также, по сути, не принесла никакой пользы.

* * *

А 25 мая (6 июня) 1867 года императора Александра II ждало в Париже еще одно испытание – выстрел Антона Березовского.

Когда российский император только прибыл в Париж на открытие Всемирной выставки, этот человек находился в толпе, приветствовавшей его на вокзале. Он был подданным Российской империи, участником польского восстания 1863–1864 гг., и с 1865 года он жил в столице Франции. К русскому царю, реформатору и освободителю, у него были свои счеты: 25-летний эмигрант хотел отомстить Александру II за подавление восстания поляков, за свою «порабощенную родину», за сосланных в Сибирь отца и брата, тоже участников восстания.



Пьер Тетар ван Эльвен. Император Александр II и императрица Евгения на празднике в честь иностранных правителей 10 июня 1867 года. 1867 год



Купив себе пистолет, в Булонском лесу он стрелял в Александра II, возвращавшегося с военного парада. Вместе с царем в открытой коляске находились его сыновья – Владимир и Александр (будущий император Александр III), а также император Наполеон III. Пистолет террориста разорвало от чересчур сильного заряда, а пуля попала в лошадь сопровождавшего экипаж шталмейстера. Стрелявшему сильно повредило руку. Толпа набросилась на него, и лишь вмешательство русского царя спасло террориста от расправы на месте.

Сразу после выстрела Наполеон сказал Александру: «Если это итальянец, то он хотел убить меня, если поляк – то вас».[96]



Покушение на Александра II 25 мая 1867 года. Лист № 14 из газеты «d\'Epinal» 6 июня 1867 года



Отметим, что в Париже в то время находилось много поляков, бежавших после подавления восстания в Польше русской армией. По этой причине, кстати, в Санкт-Петербурге Александра отговаривали от поездки, опасаясь за его жизнь, но его влекло туда даже не желание увидеть какие-то технические новинки, а тоска по возлюбленной. Его роман с Eкатериной Долгорукой находился в самом начале своего развития, и у них была назначена встреча в Париже…

После покушения Наполеон III лично сопроводил царя до Елисейского дворца, выделенного ему в качестве резиденции на время пребывания в Париже. Император французов был крайне раздосадован инцидентом в Булонском лесу, грозившим перечеркнуть все его планы по улучшению отношений с Россией, изрядно испортившихся после 1863 года, когда русская армия подавила восстание в Польше, а Франция фактически выступила на стороне восставших поляков.

В Елисейском дворце Александр II принял императрицу Евгению, которая, разрыдавшись у него на груди, умоляла его не сокращать свой визит из-за этого инцидента. Император согласился. Позже, словно желая вызвать еще большее негодование Александра II и российского общества, адвокат Березовского республиканец Эммануэль Араго на процессе обрушил потоки злобной критики на царя.



Антон Березовский.

Фото 1860-х годов



Предварительное следствие с полной очевидностью обнаружило, что Антон Березовский не имел соучастников и был террористом-одиночкой. А Эммануэль Араго в своей речи говорил о мучениях, которые испытывала Польша, что в 1863 году она была увлечена не революционными устремлениями, а искала справедливости. Этим же стремлениям, по его словам, следовал и Березовский, отец и брат которого были арестованы и высланы в Сибирь. В результате доводы адвоката и общая атмосфера парижского общества сумели повлиять на присяжных заседателей: Березовский был объявлен виновным «с допущением облегчительных обстоятельств» и вместо смертной казни приговорен к пожизненной каторге в Новой Каледонии – французской колонии в Тихом океане. Каторгу Березовский отбывал на небольшом острове Ну.

Как известно, Александр II пережил несколько покушений, а 1 (13) марта 1881 года он все же был убит в Санкт-Петербурге террористом И.И. Гриневицким. Что же касается Березовского, то он пережил Александра II на 35 лет. В 1886 году каторгу ему заменили пожизненной ссылкой. В 1906 году он был амнистирован, остался жить в городке Бурай в Новой Каледонии, где и умер десять лет спустя.

А относительно визита Александра II в Париж в целом можно сказать, что поездка эта не принесла России каких-либо конкретных выгод, поскольку Наполеон III пытался действовать в традиционной для него манере, желая получить поддержку и не давая ничего взамен, а Россия не была готова согласиться на такие условия.

Эйфелева башня





Следующие Всемирные выставки проходили в Вене (1873), в Филадельфии (1876), опять в Париже (1878), в Мельбурне (1880) и в Барселоне (1888). Очередная выставка в 1889 году вновь проходила во французской столице, и увековечена она тем, что к ее открытию инженер-конструктор Гюстав Эйфель (урожденный Бёникхаузен) соорудил башню, носящую теперь его имя.

Гюстав Эйфель родился 15 декабря 1832 года в Бургундии, в городе Дижоне. Его отцом был кавалерийский офицер немецкого происхождения, чьи предки когда-то перебрались во Францию.

С детства Гюстав мечтал быть инженером, и в 1855 году, после получения диплома, он устроился работать в конструкторскую фирму «Шарль Нево», занимавшуюся строительством мостов. Уже в 1858 году он стал компаньоном своего работодателя, но два года спустя ушел, основав собственный завод металлоконструкций в Леваллуа-Перре близ Парижа.

Сразу отметим, что Эйфелева башня – это не единственное творение Гюстава Эйфеля. Еще он построил невероятной красоты мост в городе Порту (Португалия), железнодорожный вокзал в Будапеште, купол обсерватории в Ницце и т. д. Плюс он помогал основному архитектору делать знаменитую Статую Свободы, которая стоит теперь в Нью-Йорке (скульптор Фредерик Огюст Бартольди преподнес ее в дар американскому народу).



Первоначальный эскиз башни Мориса Кёшлена. 1884 год



Гюстав Эйфель работал, не покладая рук, почти тридцать лет. Им было построено более 200 сооружений: мосты, вокзалы, банки, казино, школы, церкви… Почти все из его 36 мостов вошли в учебники как примеры смелых инженерных решений. А известная смелость для инженера тогда требовалась хотя бы потому, что как раз в то время на реке Тайн в Шотландии рухнул из-за резонанса мост, унеся с собой пассажирский поезд. Этот мост в то время был самым длинным в мире, он был торжественно открыт в 1878 году. Протяженность его достигала свыше 3 км, а опирался он на чугунные фермы, установленные на 86 каменных быках. Возводивший мост инженер Томас Буч уверял всех, что это новейшее сооружение из чугуна и бетона не только самое длинное в мире, но и самое прочное, и самое надежное. Когда мост рухнул, эта трагедия стала для британцев настоящим шоком, и с тех пор любой проект металлического моста атаковали со всех сторон. А в случае Гюстава Эйфеля нападки были особенно сильными, поскольку его мосты не имели аналогов. Например, на реке Дору в Португалии, где мягкий грунт не позволял вбить в дно сваи, он устроил единственный пролет длиной 160 метров, что было уникальным для того времени техническим решением. Для этого инженер поставил по обоим берегам реки высокие пилоны и натянул между ними стальной трос, держащий двухшарнирную арку. Но самым дерзким его проектом стал железнодорожный мост Гараби в департаменте Канталь, открытый в 1885 году и перекрывший глубокое ущелье серповидным арочным пролетом длиной около 180 метров.



Строительство фундамента башни. 1887 год



В 1870 году Эйфель на три года покинул Францию и объездил весь мир, оставив памятники своему таланту в Египте и Чили, Венгрии и Португалии. Он даже участвовал в конкурсе на постройку Троицкого моста в Санкт-Петербурге, но российские власти сочли его ажурный мост чересчур легкомысленным и выбрали другой. Еще одна неудача произошла в Панаме, где Эйфель разрабатывал проект шлюзов знаменитого Панамского канала. На беду, организаторы строительства были уличены в незаконных операциях с деньгами акционеров. В числе «стрелочников» оказался Гюстав Эйфель, которого приговорили к двум годам тюрьмы и денежному штрафу (но на деле никто из осужденных не отбыл положенного срока, а приговор Эйфелю был отменен судом высшей инстанции через четыре месяца).

Заслуг у Гюстава Эйфеля было много, и поэтому совершенно не удивительно, что правительство Франции именно ему поручило ответственную задачу – защиту чести страны на Всемирной выставке 1889 года. Провести выставку решили еще в 1878 году. А через пять лет премьер-министр Шарль Фрейсине потребовал от ее организаторов какой-нибудь сенсации, «великой идеи». Понемногу проект такой идеи сформировался – это должна была быть огромная железная башня. Проект башни высотой 330 метров почти полвека назад, в 1833 году, предлагал британский изобретатель Ричард Тревитик, но он так и остался проектом.





Власти всерьез задумались над проектом месье Эйфеля. Свой проект железной башни он предложил раньше многих, однако конкурсной комиссии он понравился не сразу. Несомненно, огромная металлическая конструкция была смелой. Она была современной. Возможно, несколько уродливой. Но после того, как комиссия рассмотрела все проекты, на первый план вышло следующее соображение: коли мостостроитель Гюстав Эйфель сказал, что сможет построить эту башню, он ее построит. Он уже доказал свои способности при создании статуи Свободы.
ЭДВАРД РЕЗЕРФОРДанглийский писатель

Преимущества проекта Гюстава Эйфеля оказались очевидными, и в июне 1887 года началась закладка фундамента башни, а уже в марте 1889 года, ко дню открытия выставки, она была завершена. Эйфель лично сдернул с нижнего яруса громадное покрывало, после чего на вершине башни под гром «Марсельезы» взвился французский флаг. А чтобы никто не сомневался в надежности башни, инженер оборудовал на высоте 276 метров свою квартиру и рабочий кабинет.



Начало возведения металлоконструкции



7 декабря 1887 года. Строительство опор



20 марта 1888 года. Завершение 1 уровня



21 августа 1888 года. Завершение 2 уровня



15 марта 1889 года. Строительство купола

* * *

Всемирная выставка в Париже была сосредоточена на Марсовом поле. Несмотря на такое название, это поле уже давно было исключено из сферы проведения военных парадов (маршей). На нем устраивались уже и предыдущие всемирные выставки, а после выставки 1878 года поле осталось собственностью города взамен другой площади, предоставленной в распоряжение военных властей.





Марсово поле стало идеальным местом для проведения Всемирной выставки 1899 года. По новому мосту люди могли попасть на левый берег и пройти прямо под невероятной башней месье Эйфеля, четыре железные ноги которой стали по этому случаю колоссальной входной аркой.
ЭДВАРД РЕЗЕРФОРДанглийский писатель

Редактор журнала «Вестник Европы» М.М. Стасюлевич был на открытии выставки, и он описывал Эйфелеву башню, воздвигнутую прямо напротив парадного входа выставки, так:

«Это – колоссальная железная пирамида с вогнутыми ребрами, которых изгиб уменьшается по мере возвышения линий ребер, упирающаяся четырьмя ногами, растопыренными на 100 метров одна от другой, словно вцепившись гигантскими когтями в широкие каменные пласты, едва поднимающиеся над землей».[97]



Густав Эйфель. 1888 год



В техническом отношении сложность заключалась в том, что башне нужно было дать большую устойчивость против ветра. И она, будучи сквозной, давала ветру сравнительно мало точек опоры, и устойчивость ее была рассчитана на ураган вдвое сильнее того, какой когда-либо бывал во французской столице. Самый же сильный ветер мог вызвать только очень медленные качания башни при отклонении вершины на 43 см от нормального положения.

* * *

Насколько грандиозной была Эйфелева башня, можно судить по многим показателям. Высота башни 325 метров, ее основание – 124,9 метра. Общий вес башни 75 000 тонн. Ее сооружали по принципу детского конструктора: из готовых деталей, на что ушло 15 000 отдельных металлических элементов и 2,5 млн. заклепок. И что удивительно, «немецкая» точность Эйфеля оказалась такова, что ни одно отверстие для заклепок не пришлось пересверливать, и ни одна из железных балок не потребовала замены.





Кроме технических подробностей, два вопроса занимали публику: во-первых, будет ли башня красива, то есть произведет ли она артистическое впечатление, и, во-вторых, можно ли извлечь из нее пользу помимо удовольствия, которое доставит созерцание Парижа и его окрестностей с ее вершины. Теперь, когда она выстроена, ответить на эти вопросы не трудно. По нашему мнению, башня всегда останется произведениемъ искусства инженерного, но никак не изящного, архитектурного. Она поражает своей вышиной, вызывает любопытство, особенно издали, когда она кажется кружевной работы, но в ее архитектуре нет никакой красоты.
МИХАИЛ СТАСЮЛЕВИЧрусский историк и публицист

Нижний этаж башни представляет собой пирамиду, образуемую четырьмя колоннами, соединяющимися на высоте 57,63 м арочным сводом. На своде находится первая платформа Эйфелевой башни. Платформа представляет собой квадрат в 65 м в поперечнике. На этой платформе поднимается вторая пирамида-башня, образуемая также четырьмя колоннами, соединяющимися сводом, на котором находится (на высоте 115,73 м) вторая платформа (квадрат в 30 м в поперечнике). Четыре колонны, возвышающиеся на второй платформе, сближаясь, образуют колоссальную пирамидальную колонну (190 м), несущую на себе третью платформу (на высоте 276,13 м), также квадратной формы (16,5 м в поперечнике). На ней высится маяк с куполом, над которым на высоте 300 м находится площадка (1,4 м в поперечнике).

На башню ведут лестницы (1792 ступени) и лифты.

На первой платформе были возведены залы ресторана. На второй платформе помещались резервуары с машинным маслом для лифтов, приводимых в действие гидравлическими насосами[98], а также ресторан в стеклянной галерее. На третьей платформе размещались астрономическая и метеорологическая обсерватории и физический кабинет. На вершине, как уже говорилось, был установлен маяк, свет которого был заметен даже с расстояния в 70 км.

Эйфелева башня приняла первых посетителей 15 мая 1889 года.

Забегая вперед, скажем, что в 1897 году Эйфелева башня была украшена светящимися часами, диаметр которых превышал 6 метров, через год на ней разместили военную радиостанцию. С 1899 года величественная башня стала использоваться и для передового на тот момент беспроволочного телеграфа.





За время работы выставки (закрытие состоялось 6 ноября) ее посетили 25 млн человек. Это был успех Парижа и… Гюстава Эйфеля.
ИВАН КОМБОфранцузский историк



Жан Беро. Вход на Всемирную выставку 1889 года. 1889 год





Под сенью Эйфелевой башни Париж продолжал жить насыщенной политической жизнью <…> Под сенью Эйфелевой башни Париж встречает и «бель эпок» (прекрасную эпоху), которая стала временем процветания и новых достижений. Она продолжалась с 1890-х гг. до начала Первой мировой войны.
ИВАН КОМБОфранцузский историк

За время Всемирной вставки непосредственно Эйфелеву башню посетило около 600 тысяч человек. Предполагалось, что сооружение станет простым аттракционом, и после окончания выставки его разберут. Однако парижская новинка привлекала столько туристов, что «отцы города» решили не спешить с ее уничтожением. Не помогло даже «антибашенное» движение, возглавленное известным писателем и критиком буржуазного общества Октавом Мирбо. Это движение собрало 300 000 подписей за снос башни. Но тут решающее слово сказал сам Эйфель, который подробно обосновал полезность башни в различных областях науки и техники. Вскоре его слова подтвердились – в дополнение к научным лабораториям на башне установили мощный маяк, указывавший путь дирижаблям и самолетам. В 1910 году там были установлены особо чувствительные приборы, которые обеспечивали работу международной службы точного времени. Потом появились антенны радио, а впоследствии и телевидения.



Пьер Тевене. Площадь Согласия. 1922 год



К тому времени парижане уже привыкли к своей «стальной красавице», как назвал ее поэт и кинорежиссер Жан Кокто. Гийом Аполлинер увидел в ней «лестницу в бесконечность», позднее Рене Клер создал посвященный ей фильм, а композитор Шарль Гуно, превратившийся из врага башни в ее почитателя, сочинил в лаборатории инженера свой «Концерт в облаках». Для этого на верхнюю платформу башни пришлось специально поднимать рояль, и эта невероятная затея подробно освещалась в газетах. Кстати, Гюстав Эйфель всегда понимал важность рекламы и умело дирижировал ею.

А вот пара интересных фактов «из жизни» Эйфелевой башни.

При «рождении» она была почти гранатового цвета, и каждые семь лет ее надо было перекрашивать, чтобы предотвратить появление ржавчины. Сейчас башня «забронзовела» в прямом и переносном смысле, цвет ее официально запатентован, как естественный оттенок бронзы, или «коричневый эйфелевый». Когда башню в очередной раз красят, на это уходит 60 тонн краски и около 4 млн евро.

И еще – в августе 1944 года, когда союзники уже приближались к Парижу, Гитлер отдал приказ уничтожить Эйфелеву башню, однако военный комендант Парижа генерал Дитрих фон Хольтиц приказ фюрера выполнять отказался, так как, как он позднее говорил, в этом не было никакого военного смысла (говорят, что Париж он полюбил, а фюрера к тому времени считал безумцем).

* * *

Бельгийский франкоязычный поэт Морис Карем написал об Эйфелевой башне такое стихотворение (перевод А.И. Яни):

Да, конечно, – Эйфелева башняМне сказала, правды не тая, —Пью я дождик из небесной чаши.Кто же, если не жирафа, я?Голова моя – в небесных сферах.Рот, как травы, щиплет облака.Делают они меня бессмертной.Ноги крепко в Сены берегаУпираются, копыт – две пары.Мне скучать в Париже не дадут:Дамы здесь крылаты, как гагары,Словно муравьи, месье снуютВверх и вниз по шее, как безумцы.А потом, когда приходит ночь,На язык мне звезды сладко льются,И звезду я проглотить не прочь.[99]

^{Писатель Блез Сандрар (настоящее имя – Фредерик-Луи Созе) называл Эйфелеву башню «башней мира» и «башней движения». А вот поэт Гийом Аполлинер написал о ней так (перевод Н.И. Стрижевской):}

Тебе в обрюзгшем мире стало душноПастушка Эйфелева башня о послушай стадамостов мычат послушноТебе постыл и древний Рим и древняя ЭлладаЗдесь и автомобиль старей чем ИлиадаИ лишь религия не устарела до сих порПрямолинейна как аэропорт…[100]

Поэт Владимир Маяковский в 1923 году посвятил Эйфелевой башне целое в стихотворение, которое называется «Париж (Разговорчики с Эйфелевой башней)»:

Обшаркан мильоном ног.Исшелестен тыщей шин.Я борозжу Париж —до жути одинок,до жути ни лица,до жути ни души.Вокруг меня —авто фантастят танец,вокруг меня —из зверорыбьих морд —еще с Людовиковсвистит вода, фонтанясь.Я выхожуна Place de la Concorde.Я жду,пока,подняв резную главку,домовьей слежкою умаяна,ко мне,к большевику,на явкувыходит Эйфелева из тумана.– Т-ш-ш-ш,башня,тише шлепайте! —увидят! —луна – гильотинная жуть.Я вот что скажу(пришипился в шепоте,ейв радиоухошепчу,жужжу):– Я разагитировал вещи и здания.Мы —только согласия вашего ждем.Башня —хотите возглавить восстание?Башня —мывас выбираем вождем!Не вам —образцу машинного гения —здесьтаять от аполлинеровских вирш.Для васне место – место гниения —Париж проституток,поэтов,бирж <…>Идемте, башня!К нам!Вы —там,у нас,нужней!Идемте к нам!В блестеньи стали,в дымах —мы встретим вас.Мы встретим вас нежней,чем первые любимые любимых.Идем в Москву!У насв Москвепростор.Вы– каждой! —будете по улице иметь.Мыбудем холить вас:раз стоза деньдо солнц расчистим вашу сталь имедь.Пустьгород ваш,Париж франтих и дур,Париж бульварных ротозеев,кончается один, в сплошнойскладбищась Лувр,в старье лесов Булонских и музеев.Вперед!Шагни четверкой мощных лап,прибитых чертежами Эйфеля,чтоб в нашем небе твой израдиилолоб,чтоб наши звезды пред тобоюсдрейфили!Решайтесь, башня, —нынче же вставайте все,разворотив Париж с верхушки и до низу!Идемте!К нам!К нам, в СССР!Идемте к нам —явам достану визу![101]

Писатель и переводчик Б.М. Носик в своей книге «Прогулки по Парижу» замечает:

«Эйфелева башня кажется ныне старой как мир, настолько она слилась уже с образом Парижа, вошла в его быт, литературу, фольклор и рекламный обиход. Даже трудно представить себе времена, когда она не торчала еще (если угодно, не “возносилась”) посреди города или когда сооружение ее казалось людям со вкусом верхом безвкусицы, почти богохульством, во всяком случае, надругательством над красотою французской столицы».[102]



Жан Беро. Перед Эйфелевой башней. 1890 год



И это очень верное замечание, ведь прежде чем стать символом Парижа, Эйфелева башня была причиной многочисленных и весьма ожесточенных споров. Некоторые французы находили ее ужасной, называли ее «скелетом» и «торшером».

Редактор журнала «Вестник Европы» М.М. Стасюлевич писал из Парижа:

«В Париже план этого смелого сооружения вызвал сильный протест со стороны художников, и самые выдающиеся представители артистического мира <…> написали тогда министру письмо, в котором они умоляли его не осквернять столицы, не портить ее бесподобной красоты чудовищным колоссом, который своей громадностью подавит все лучшие памятники».[103]





Эта мачта беспроволочного телеграфа для великанов ни красива, ни безобразна. Это – железный остов, дерзость и размер которого сделали его известным всему миру. Будет жаль, если башня исчезнет <…> Вы тоже были бы изумлены, не найдя ее. К тому же, если вы в один прекрасный день подниметесь на нее, она поможет вам ясно понять топографию Парижа, лежащего вдоль реки и цепляющегося за холмы.
АНДРЕ МОРУАфранцузский писатель

Французский философ и социолог Анри Лефевр называл Эйфелеву башню «иконой Парижа». При этом он писал:

«Кто ее не знает? Этот странный символ имел странную судьбу; творение инженера, который был слишком смелым для своего времени (а с тех пор прошло почти сто лет!), пережило перемещение. С технической точки зрения башня устарела. Возведенная как огромное здание, вызов металла камню и инженера архитекторам, она стала похожа на монумент, произведение архитектуры. Меньше чем за сто лет технический объект, который в свое время был технологическим манифестом, превратился в произведение искусства; ему приписываются эстетические качества: элегантность, гибкость, женственная привлекательность. Благодаря этой иконе видимый Париж приписывает эти качества и себе. Во всем мире люди привыкли видеть башню, возвышающуюся над Парижем, и Париж, лежащий у подножия башни. Эта ассоциация стала бесспорной: Париж стал “окружением” Эйфелевой башни».[104]



Жюль Эрнест Рену. «Тракадеро» и скульптура «Молодой слон в ловушке» Эммануэля Фремье. 1922 год



Cейчас Эйфелеву башню, ставшую символом Парижа, называют с уважением «Пожилая дама». А, например, 14 февраля 1889 года в письме, опубликованном в газете «Le Temps» и адресованном господину Альфану, генеральному директору работ по организации Всемирной выставки 1889 года, было написано так:

«Мы, – писатели, художники, скульпторы, архитекторы, поклонники до сей поры нетронутой красоты Парижа, – мы собрались, чтобы всеми силами, со всем негодованием души, во имя непризнанного французского вкуса, во имя французского искусства и подвергающейся угрозе истории Франции, выразить наш протест против неприличного возвышения в самом сердце Парижа бесполезной и чудовищной Эйфелевой башни, которую остроумная общественность, часто обладающая трезвым рассудком и здравым смыслом справедливости уже окрестила Вавилонской башней».[105]

В письме говорилось о великом архитектурном наследии Парижа, о его соборах и триумфальных арках, над которыми отныне будет возвышаться «гигантская черная труба завода», символ «промышленного вандализма».

Письмо это известно как «Протест деятелей культуры», и оно было подписано Ги де Мопассаном, Эмилем Золя, Леконтом де Лилем, Александром Дюма-сыном и другими известнейшими людьми.

Ругали Эйфелеву башню не только парижане, но и приезжие. Например, Оскар Уайльд, который всегда славился своим остроумием, говорил: «Отвернитесь от нее – и весь Париж перед вами. Посмотрите на нее – и Париж исчезает».[106]

Но особенно непримирим был Ги де Мопассан. В очерках писателя можно найти такую запись: «Я покинул Париж и даже Францию, потому что Эйфелева башня чересчур мне надоела. Она не только видна отовсюду, но вообще попадается вам на каждом шагу: она сделана из всех возможных материалов и преследует вас из всех витрин как неотвязный, мучительный кошмар».[107]

Но что интересно, Эйфелева башня своим видом раздражала Мопассана, однако каждый день он предпочитал обедать именно в ресторане башни. А когда его спрашивали, в чем же дело, он отвечал, что в Париже просто нет другого места, откуда не было бы ее видно.





Время на самом деле лучший архитектор. Оно даже унылый доходный дом способно превратить в жемчужину городского ансамбля. В свое время парижане демонстрации устраивали против Эйфелевой башни, а сейчас без нее Парижа считай что и нет…
СЕРГЕЙ ЛУКЬЯНЕНКОроссийский писатель

Что же касается приведенного выше письма, то в нем есть одна неточность. Красота Парижа в нем названа «нетронутой». Между тем, к 1889 году, когда Эйфелева башня была закончена, Париж уже подвергся масштабной перестройке, связанной с именем барона Османа.

Новое городское пространство, или Париж барона Османа





Без всякого сомнения, конец XVIII и первая половина XIX веков были самым бурным временем в истории Парижа. Город стал главной ареной событий Великой французской революции, затем парижане были свидетелями и участниками триумфов Наполеона I, потом – его падения. Но державы-победительницы не уничтожили Париж, и его население в XIX веке увеличилось с 550 тыс. человек в 1801 году до 2,7 млн человек в 1901 году. В некоторых кварталах плотность населения достигла 100 000 человек на 1 кв. км.

Император Наполеон III стремился придать городу блеск, подобающий столице империи. Париж XIX века унаследовал не только множество прекрасных зданий и архитектурных ансамблей, но и лабиринт хаотически застроенных улиц. То есть развивающийся город в значительной степени сохранял средневековый облик, и к его великолепным соборам и дворцам вплотную примыкали настоящие трущобы, где обычным делом были эпидемии холеры.





Планы Наполеона III и Османа впервые позволяют говорить о целенаправленной градостроительной политике.
ИВАН КОМБОфранцузский писатель

Глобальная реконструкция Парижа началась в 1853–1870 гг., и она осуществлялась под руководством префекта департамента Сена барона Жоржа-Эжена Османа.



Барон Жорж Эжен Осман.

Фото 1860 года



Откуда же появился этот человек?

Новое время всегда требует новых людей. Наполеон III, живший до 1848 года в эмиграции в Англии, с самого начала не спускал глаз с Парижа, из которого он хотел сделать настоящий Лондон. Увы, Жан-Жак Берже, префект департамента Сена, явно не подходил на роль великого реноватора, и ему стали искать замену. Поиском занялся самый преданный человек, министр внутренних дел Виктор де Персиньи, который провел «собеседования» со множеством кандидатов. И самое сильное впечатление на него произвел изначально вовсе не числившийся в фаворитах Жорж-Эжен Осман. Персиньи дал ему такую характеристику:

«Самое сильное впечатление среди всех на меня произвел месье Осман. Странно, но больше, чем его таланты и замечательный ум, мне понравились недостатки его характера. Передо мной стоял один из самых необычных людей нашего времени: крупный, сильный, энергичный, полный сил и в то же время умный, изворотливый и очень находчивый. Этот дерзкий человек не боялся показать, что он из себя представляет. Он рассказал мне обо всех достижениях в своей административной карьере, не упуская ни одной детали. Он мог говорить, не умолкая, шесть часов, так как это было его любимой темой. Прямо скажу, мне это понравилось. Мне показалось, что он как раз тот человек, который мне нужен для того, чтобы бороться с представлениями и предрассудками целой школы экономистов, против людей, уклоняющихся от работы, и скептиков, которые пришли с биржи, против тех, кто использовал в борьбе не самые честные методы. Да, он был тем, кто мне был нужен. В той ситуации, в которой более высокого духом умного джентльмена с прямым и благородным характером постигнет неудача, этот пышущий энергией атлет, исполненный дерзости и при этом много чего умеющий, у которого на каждый прием противника найдется свой, который на любую чужую уловку найдет свою, более хитрую, обязательно добьется успеха. Я рассказал ему о предстоящих в Париже работах и предложил возглавить руководство ими».[108]



Адольф Ивон. Наполеон III передает барону Осману указ о присоединении к Парижу пригородных коммун. 1865 год



Виктор де Персиньи настоятельно рекомендовал Наполеону III назначить Османа префектом Сены, и участь Парижа была решена.

Кто же такой этот Жорж-Эжен Осман?

Этот человек родился в 1809 году в Париже в протестантской семье немецкого происхождения (на немецком языке фамилия звучит как Хаусман). Его отец был военным интендантом при Наполеоне I.

Когда Наполеон III для реализации своего замысла назначил Османа префектом, за 17 лет этот человек, получивший в свои руки практически неограниченные финансовые ресурсы, перестроил всю уличную сеть Парижа, проложил множество проспектов и площадей, практически полностью разрушив «старый Париж». Естественно, его деятельность подвергалась критике (а как же без этого), однако барон, несомненно, испытывал любовь к своему городу, и он с энтузиазмом провел все работы по его модернизации.

В своих «Мемуарах» он потом написал:

«Все знают, что наш прекрасный Париж, которым мы так гордимся <…> располагался, в сущности, только лишь на островах на Сене».[109]

О своей работе барон Осман однажды сказал так:

«Я просто парижанин, движущийся наперекор всем трудностям к достижению своих целей в своем дорогом родном городе».[110]

Как видим, барон Осман любил свой город и называл его «дорогим родным» и «нашим прекрасным Парижем». Но он также понимал, что взялся за крайне сложный проект, который станет результатом дела всей его жизни. В третьем томе своих «Мемуаров» он обратился к этимологии названия города:

«Ситэ – античная Лютеция[111], “город грязи”, следуя латинской этимологии, не слишком лестной, стал колыбелью Парижа».[112]

И, кстати, образ Лютеции как города, полного нечистот, можно найти и в художественной литературе, в частности, в романах Виктора Гюго и Оноре де Бальзака. Последний, например, писал: «Город до сих пор подтверждает справедливость знаменитого своего имени – Лютеции. Половина Парижа живет среди гнилых испарений дворов, улиц, помойных ям».[113]

Древнее название «Лютеция» для барона Османа особенно важно, так как он первым проложил канализацию по всему городу, значительно улучшив санитарные условия в столице, где в 1832 году от эпидемии холеры погибли множество горожан. Расширение улиц и строительство бульваров также способствовало превращению средневековой Лютеции с ее узкими улочками в «новый Париж». Город с приходом барона Османа, по замыслу императора, должен был стать центром притяжения для всей Франции. И увеличение урбанизированного пространства Парижа, а также организация массового досуга и развлечений (Булонский лес, Венсенский лес, Фоли-Бержер, Мулен Руж) как цели преобразования города также нашли свое отражение в тексте «Мемуаров», в которых барон написал так: «Энергичные средства централизации, организовывавшиеся в Париже веками различными правительствами, сделали его душой Франции, “его головой и его сердцем”, как сказал император в одной из своих потрясающих речей, Париж – это сама Централизация».[114]





Париж был создан не в один день – говорит пословица, и справедливость этих слов доказывает Ситэ. Здесь убеждаешься собственными глазами в том, что этот город образовался случайно, благодаря произвольному скоплению множества домов. Каждый домовладелец, выбирая себе место, сообразовался, прежде всего, с находящимися поблизости общественными зданиями, храмами, площадями; никто не задумывался о правильной прокладке улиц, другими словами – о будущем расширении города; отсюда все эти тесные площади, углы, закоулки, тупики. Вот почему этот старинный квартал производит неприятное впечатление своими маленькими придавленными домами; экипажи с трудом могут повернуть в некоторых улицах, и нужно быть очень искусным кучером, чтобы выйти из затруднения. Наличность нескольких больших зданий еще резче подчеркивает ничтожество остальных.
ЛУИ-СЕБАСТЬЕН МЕРСЬЕфранцузский писатель

Как видим, Франция здесь предстает сверхчеловеком – воплощающим Централизацию как идею и действия, а Париж является одновременно и ее душой, и сердцем, и умом.



Площадь Нотр-Дам. 1865 год



Подобная персонификация, возвеличивающая Париж у барона Османа, в романе Эмиля Золя «Добыча» применяется уже с целью критики действий барона:

«Ну и простофиля же этот Париж! Посмотри, какой он огромный, и как тихо он засыпает! Нет ничего глупее этих больших городов! Он и не подозревает, какая армия заступов примется за него в одно прекрасное утро; а некоторые особняки на улице Анжу, наверняка, не сверкали бы так сильно при лучах заходящего солнца, если бы знали, что им осталось жить каких-нибудь три-четыре года».[115]



Улица Марш-о-Флер. 1850-е годы



Барон Осман, будучи преданным Наполеону III, возвеличивал Париж как центр имперского государства, «государство в государстве», подчеркивая необъятность города, а идея централизации как основная прослеживается во всем тексте его «Мемуаров». Там можно найти такие слова: «Париж принадлежит всей Франции», «Париж – это Великий Город», «необъятная столица», «столица могущественной империи», «резиденция всех людей, осуществляющих публичную власть во Франции» и т. д.





Деятельность Османа оставила неизгладимый след в истории столицы.
ИВАН КОМБОфранцузский историк

Так что же такого сделал барон Осман?

На самом деле, масштабные градостроительные работы велись и до него, не прекращаясь даже в пору наполеоновских войн. Но именно с именем Османа ассоциируется превращение Парижа в современный город. Историк Иван Комбо пишет, что тогда впервые начала проводиться целенаправленная градостроительная политика:

«Город рассматривается отныне как единое целое. Речь уже идет не о строительстве нескольких новых артерий, но о переобустройстве всех центральных кварталов, о совершенствовании городского движения в целом, об улучшении городского воздуха, о налаживании регулярного сообщения между центром и окраинами, о привязке вокзалов к жизненным городским полюсам, о совершенствовании городской инфраструктуры <…> Подход Османа к планированию города разрушает прежние устои градостроительства (раздробленность среды обитания и чрезмерная плотность населения в центральных кварталах), определяет новые прямые и широкие направления движения, начинающиеся от вокзала, площади или от какого-то монумента. Отныне Парижу легче дышится, и вместе с тем самые бедные парижане покидают центр и переселяются на окраины».[116]





Процесс перемен ускорился благодаря новому градостроителю – барону Осману. Его грандиозная система бульваров и длинных прямых улиц, обрамленных конторскими и жилыми зданиями, была настолько основательна, что густая мешанина Средневековья исчезла из некоторых районов Парижа почти полностью. И тем не менее старый Париж не пропал бесследно, он живет почти за каждым углом, навевая воспоминания о прошедших столетиях и прожитых жизнях, что повторялись из поколения в поколение, как старая полузабытая мелодия; сыгранная вновь – в другую эпоху, в другом ключе, на арфе или шарманке, – она все равно узнаваема. И в этом непреходящее обаяние города.
ЭДВАРД РЕЗЕРФОРДанглийский писатель

В Париже было высажено 82 00 деревьев.

Для оптимизации движения транспорта были проложены широкие проспекты – прямо сквозь существующие кварталы. На месте запутанных узких улочек возникла геометрическая сеть широких, прямых и светлых авеню и бульваров. Ширина бульваров доходила до 30 метров, что было удивительно для привыкших к старому Парижу горожан.



Опера Гарнье. Гравюра 1870-х годов



Площадь Звезды (с 1970 года она называется площадью Шарля де Голля) приняла при бароне Османе свой окончательный вид – от нее лучами расходятся двенадцать проспектов, названных в честь маршалов и генералов Франции или в честь побед, одержанных французскими войсками (авеню Фош, авеню Клебер, авеню Ваграм и т. д.).

В 1844 году было окончено строительство новой городской стены, поместившей внутрь многие припарижские коммуны, такие как Монмартр, Пасси и Берси. 1 января 1860 года эти коммуны были официально присоединены к Парижу, а из новых территорий и старых 12 округов были образованы новые 20 округов.

Остров Ситэ (старейшая часть Парижа) был практически полностью переделан по проекту Османа: были снесены все постройки между королевским дворцом и Собором Парижской Богоматери, а на их месте были сооружены здания префектуры полиции и коммерческого трибунала. Между новыми зданиями проложили три прямые улицы, переходящие в мосты, соединяющие остров с обоими берегами Парижа. При этом около 25 000 человек было переселено в другие районы города.



Отель Сан. Фото 1860-х годов



Вдохновленный красотой парков своего любимого Лондона, Наполеон III нанял инженера и архитектора Адольфа Альфана для сооружения зеленых насаждений в Париже. Булонский лес (на западной границе Парижа) и Венсенский лес (на восточной границе) были превращены в парки, которые теперь называют «легкими города». В черте города расположились парки Монсо, Бют-Шомон и Монсури. Также в каждом квартале были разбиты скверы, а вдоль больших авеню высажены деревья.

Одновременно с наземными велись и подземные работы: лишь во второй половине XIX века была осуществлена модернизация крайне несовершенной системы парижских водостоков. Работами руководил инженер Эжен Бельгран. Под каждой улицей были проложены подземные галереи, по которым проходили трубы со сточной и с чистой водой, а также с газом и сжатым воздухом.

Как видим, при бароне Османе была осуществлена поистине гигантская перестройка города, а также выполнены грандиозные работы по канализации и водоснабжению. Плюс было построено девять новых мостов.





Как во всяком большом городе, «аристократические кварталы» на протяжении веков переместились на окраины. Процесс одряхления городов очень прост. Богатые и влиятельные семьи ищут уединения и строят дома в еще не занятой обширной местности. Другие семьи, из снобизма или по дружбе, присоединяются к ним. И некогда пустые пространства постепенно заполняются. Нувориши втираются в квартал, который слывет элегантным. Через одно или два поколения первые владельцы начинают скучать или разоряются. Их внуки строятся в другом месте. Квартал познает все более и более глубокое падение. Дворцы становятся лачугами, но вот приходит день, когда некий барон Осман и его преемники квалифицируют их как «нездоровые островки» и обрушивают на эти остатки прекрасного прошлого кирку разрушителя.
АНДРЕ МОРУАфранцузский писатель

Так что широкие улицы (авеню) и бульвары, освещенные газовыми, потом электрическими фонарями, на картинах Моне и Писсарро – это образ уже не старого, а нового Парижа. При этом в ходе строительных работ были разрушены тысячи старинных зданий, множество небольших церквей и особняков. И, конечно же, «османизация» Парижа подвергалась самой резкой критике. Но вскоре парижане привыкли к своему новому городу и полюбили его так же, как полюбили они и Эйфелеву башню, и открытое в 1900 году метро, первые станции которого были оформлены в стиле модерн.

И теперь, как это бывает довольно часто, новый Париж кажется возникшим естественно и органично, хотя в действительности это был результат жесткого планирования, проводившегося под руководством барона Османа.

Как следствие, преобразившийся Париж сформировал новый парижский стиль жизни. Так, например, бульвары создали обаятельный тип фланёра – человека, проводящего время в праздных прогулках, бескорыстного наблюдателя городской жизни. Новый Париж был создан буржуазией для буржуазии, он нес на себе отпечаток буржуазной респектабельности.

Барон Осман, известный своей последовательностью и строгостью, потратил почти 2,5 млрд франков[117] (около 15 млрд нынешних долларов) на благоустройство больших бульваров и других богатых кварталов, но у него не нашлось ни сантима, чтобы хоть как-нибудь устроить выселенную им бедноту. Ей ничего не оставалось, как ютиться в других и без того тесных и грязных кварталах.

Фридрих Энгельс еще в 1872 году прекрасно объяснил это самой природой буржуазии. Он писал:

«В действительности у буржуазии есть только один метод решения жилищного вопроса на свой лад, а именно – решать его так, что решение каждый раз выдвигает вопрос заново. Этот метод носит имя “Осман”. Под “Османом” я разумею здесь не только специфически бонапартистскую манеру парижского Османа прорезать длинные, прямые и широкие улицы сквозь тесно застроенные рабочие кварталы, обрамляя эти улицы по обеим сторонам большими роскошными зданиями, причем имелось в виду, наряду со стратегической целью – затруднить баррикадную борьбу, образовать зависящий от правительства специфически-бонапартистский строительный пролетариат, а также превратить Париж в город роскоши по преимуществу. Я разумею под “Османом” ставшую общепринятой практику прорезывания рабочих кварталов, в особенности расположенных в центре наших крупных городов, что бы ни служило для этого поводом: общественная ли санитария или украшение, спрос ли на крупные торговые помещения в центре города или потребности сообщения, вроде прокладки железных дорог, улиц и т. п.».[118]



Камиль Писсаро. Бульвар Монмартр. 1897 год



Эмиль Золя увековечил в своем романе «Добыча» (La Curée) бесстыдную мародерскую спекуляцию вокруг реконструкции Парижа, которая может составить отдельную главу в истории человеческих хищений и наживы. В этом романе, входящем в цикл «Ругон-Маккары», главным героем является авантюрист Аристид Саккар (третий сын Пьера Ругона), который воспользовался масштабной перестройкой центра столицы, чтобы разбогатеть. Для этого он прибегал к мошенническим схемам и спекуляциям с недвижимостью. Аристид Саккар – это обобщенный образ человека, для которого прокладка новых улиц, снос домов и строительство новых домов были лишь полем колоссальной битвы за власть и наживу.



Лавка мясника. 1900 год



А что критика?

Французский публицист Луи Лазар выступал ожесточенным противником проекта Османа: он указывал, что в результате перестройки Парижа исчезло 57 улиц и переулков, было снесено 2227 домов и более 25 000 жителей, преимущественно бедняков, были вынуждены переселиться на окраины. По его мнению, реконструкция вела к резкому разделению населения Парижа на богатых и бедных и неоправданному притоку экономических мигрантов в столицу.



Улицы Парижа во время наводнения 1910 года



Русский писатель Д.В. Григорович, совершивший в 1858–1859 гг. путешествие вокруг Европы и описавший его в ряде очерков, носящих общее заглавие «Корабль Ретвизан», подчеркивал, что реконструкция Парижа привела к искажению исторического облика города и была нацелена главным образом на усиление позиций Наполеона III – чтобы тому было легче держать граждан под контролем. Д.В. Григорович писал:

«Не понимаю, какой бес укусил парижан, но они приняли, по-видимому, намерение повалить весь старый Париж; половина города заставлена лесами; на многих площадях и улицах заборы с выглядывающими поверх их обломанными стенами и трубами; путь поминутно преграждается рядами громадных телег с тесанным камнем, известью; со всех сторон сыплется мусор и раздаются стук лома и крики штукатуров; расположение к перестройкам обнаружилось прежде всего у Наполеона III; оно быстро привилось к буржуазии и мгновенно заразило всех до степени белой горячки. Что Наполеон так усердствует в перестройке Парижа, – дело понятное; ясно, к чему ведут эти широкие, прямые улицы, перерезывающие город по всем направлениям и замкнутые по концам казармами с такими окнами, что страх берет идти мимо: так и ждешь, что высунется оттуда пушка и начнет стрелять картечью. Но вот что удивительно: из чего так хлопочут парижане? Не всех же до такой степени одурманивает тщеславие, чтобы верить, что проекты Наполеона служат только к украшению Парижа! Может быть и то также, что неугомонная деятельность парижан, теснимая со всех сторон, рада миролюбиво ломать дома, ворочать камни и разрушать улицы?!»[119]

Специалисты отмечают, что барон Осман строил парижские магистрали, как Николай I – железную дорогу из Санкт-Петербурга в Москву, по прямой, сокрушая все на своем пути. Он проложил «по живому» множество проспектов и площадей. В местах, где большой считалась улица в пять метров шириной, теперь появлялись засаженные каштанами бульвары шириной в тридцать метров.

Особенно досталось острову Ситэ, где были разрушены практически все здания вокруг Собора Парижской Богоматери.

В 1867 году историк Леон Галеви писал: «То, что сделал месье Осман, не имеет аналогов. С этим согласны все. Месье Осман сотворил за пятнадцать лет то, с чем другие не справились бы за целый век. Но на сегодня хватит. Будет еще XX век. Давайте оставим какую-то работу тем, кто тогда будет жить».[120]

В этой фразе видно сильное раздражение: Леон Галеви предлагал взять паузу не на какой-то короткий срок, а как минимум на три с лишним десятка лет.