– Да, – гремит Сирко. Я рада, что он в солнцезащитных очках, потому что не думаю, что мне понравилось бы, как он на меня смотрит. – Вы, американские девушки, все так себя ведете. Всегда разговариваете по этим телефонам. Вот Ирина, она такая же. Всегда ее телефон делает это «ла-ла-ла, ла-ла-ла». – Он издает серию нот, которые могли бы низвергнуть птиц с неба. – Как ты это говоришь?

– Рингтон, папа, – шепчет Ирина.

– Да. Рингтон. Нора, хорошее американское имя, да? Ты из Нью-Йорка, да?

– Нет, мистер Сирко, – импровизирую я. – Нью-Джерси.

– Ах, Нью-Джерси, штат садов. У девушек из Нью-Джерси, у них такие же красивые волосы, как у тебя? Это… как бы это сказать?

– Блонд? – Я чирикаю, как воробей, который только что забрел в коробку-ловушку.

– Блонд. Да. Ирине я говорю: «Теперь ты настоящая американская девушка. У тебя, должны быть, такие светлые волосы». Но она говорит мне «нет». – Сирко издает звук, который у человека поменьше назывался бы вздохом. У него – небольшой ураган. – Это очень красиво, – говорит он. Одна мясистая рука тянется к другой, снимая кожаную перчатку, а затем пожелтевшие пальцы дотрагиваются до волос Норы. Или, другими словами, моего парика. Рука Сирко, конечность, похожая на дубинку, ни за что не оставит этот парик на месте. Я застыла, как сталагмит в трехдюймовых туфлях-лодочках. Но за мгновение до контакта Ирина, которая, очевидно, прошла по крайней мере один онлайн-семинар по сексуальным домогательствам, отводит его руку.

– Папа, хватит!

Сирко запихивает свой неприличный окорок обратно в карман.

– Прости меня, – говорит он. – Твоя красота делает меня самым плохим человеком. – Он поворачивается к Раджу. – Хорошо. Пойдем. Покажи мне эту новую кампанию. – Он врывается в кабинет Раджа, словно танк в фетровой шляпе, и, к невыразимому облегчению Норы – и моему – Ирина следует за ним, хотя, прежде чем исчезнуть внутри, она бросает на меня осторожный взгляд, поджав губы. Может, извинение за грубость ее отца. А может, что-то еще.

Дверь закрывается. И впервые за несколько минут я дышу. Я больше не Нора. Но я и не чувствую себя собой. Когда я смотрю вниз на свои размалеванные пальцы, они кажутся скульптурными, чужеродными. Я не верю, чтоцццццццц они смогут держать заколки и пинцет без тряски, поэтому я не могу сейчас взяться за второй шкаф. Кроме того, Ирина может выйти из комнаты в любой момент, и будет лучше, если меня здесь не будет, когда она это сделает.

Я делаю единственное, что в моих силах. Ухожу на ранний ланч.

Через несколько минут я наедаюсь до отвала во вчерашнем баре и выпиваю двойную водку. Вскоре я чувствую себя далеко-далеко, завернутой в непроницаемое облако. Не тусклый туман снаружи, а что-то более яркое, белое, мягкое, что уносит меня прочь от прощального взгляда Ирины, пожелтевших пальцев Сирко. Когда я чувствую, что плыву, я твердо кладу руки на стойку и начинаю свою литанию. «Это твои пальцы», – говорю я себе. Затем останавливаюсь. Я бы предпочла плыть.

Мой телефон звонит. Не мой телефон. Телефон Норы. Это сообщение от Раджа, спрашивающего, где я, и приглашающего на ланч с Сирко и командой. Я пишу в ответ, что ушла на обед пораньше, и дополняю соответствующим смайликом – грустные глаза, ладони, сложенные в молитве: типа, простите, я уже поела. Потом я выпиваю еще один бокал и готовлюсь к возвращению.

В туалете, где пахнет мочой, мокрым цементом и шалфеем, я повторно наношу блеск для губ. Лицо в зеркале не похоже на меня, оно не похоже ни на кого, оно почти не похоже на лицо. Но мне нужно носить его, по крайней мере, еще несколько часов, поэтому я возвращаюсь к роли. Если Сирко и Ирина вернутся в офис после обеда, мне нужно убедиться, что они увидят именно Нору.

– Я Нора, – шепчу я. – Я Нора. Я провела свой обеденный перерыв, просматривая товары для саморазвития на полках в книжном магазине, а потом съела шоколадный батончик на обед, и это действительно ужасно, потому что я пытаюсь сократить потребление сахара, но я просто обожаю шоколадные батончики! А теперь я собираюсь пойти и провести остаток дня, будучи самой лучшей секретаршей, какой только могу быть в офисе, где, кажется, никогда не звонят эти чертовы телефоны.

Я протягиваю руку к зеркалу и глажу Нору по щеке, пачкая стекло. А затем своим собственным голосом – тише, тверже – я говорю:

– Да уж, ты в чертовской опасности, сучка.

Глава 14

Одинокая прогулка

Войдя в офис, я обнаруживаю его пустым. Облегчение переходит в тошноту, и я едва успеваю добежать до дамской комнаты, где меня рвет горькой струей водки и желчи. Пить на пустой желудок – не лучшая идея. Как и проникать в подставную корпорацию, принадлежащую мафии, в парике среднего уровня. Я прополаскиваю рот, пересохший от рвоты, рассасываю еще несколько мятных леденцов и возвращаюсь к своему столу.

Я понятия не имею, когда вернутся мои коллеги. Спустя час без звонков и продолжающегося отсутствия Раджа нетерпение перевешивает тревогу. Я пытаюсь взломать замок своими самодельными отмычками. Но либо я неправильно согнула свою заколку для волос, либо остатки водки в моем организме нарушили координацию движений, либо этот парень с YouTube был обыкновенным мошенником. Замок неподатлив, как в греческой трагедии.

Радж возвращается после четырех и зависает возле моего стола, его тело в головокружительном наклоне.

– Привет, – говорит он. – Я пропустил какие-нибудь звонки? Долгий обед с боссом. Было отлично. Жаль, что ты не пришла. Ты действительно понравилась мистеру Сирко. Он хотел, чтобы ты присоединилась.

– О, вау, правда? Мне так жаль, что я пропустила обед. Но мне пришлось уйти пораньше. У меня такая штука с гипогликемией, и когда у меня понижается уровень сахара в крови, я должна немедленно поесть, иначе у меня сильно кружится голова, понимаешь?

– Ну, не волнуйся. Я уверен, что он скоро вернется в офис.

Именно этого я и опасалась. Несмотря на соблазн второго шкафа и желание получить больше информации о Дэвиде Адлере – любой информации о Дэвиде Адлере – от Раджа, я не могу рисковать, Ирина узнает меня. А еще это странное ощущение, которое я испытала в баре, желание уплыть куда-нибудь подальше. Несмотря на удушающую скуку этих трех дней, я позволила себе глубже войти в роль, чем делала это все последние годы. Теперь пришло время – ногти ободраны, костяшки пальцев кровоточат – выкарабкиваться обратно. Нора должна дать о себе знать.

– Мистер Патель, – говорю я.

– Ну хватит уже, зови меня Раджем!

– Хорошо. Радж. Мне так жаль, и, о боже, пожалуйста, не сердись на меня, но просто я не думаю, что смогу здесь дальше работать. – Я ищу оправдание, которое можно было бы привести, и вспоминаю, как Радж говорил о Дэвиде Адлере. – В такой интернет-компании слишком много ответственности, слишком много давления, и я не думаю, что смогу со всем этим справиться.

– Серьезно? У тебя все отлично, Нора. И это всего лишь твоя первая неделя. Ты привыкнешь к темпу. Даже на таких высоких каблуках. Шучу! Хотя в них, наверное, действительно трудно ходить?

Приспосабливание к темпу LBAL потребовало бы нескольких ампутаций. Затем ко мне приходит вдохновение.

– Прости, – начинаю я. – Я не хотела тебе этого говорить, но во время моего обеденного перерыва позвонил мой менеджер. Есть роль в гастрольной постановке «Карусели», которая только что открылась, и я не могу отказаться от своей мечты, Радж. Я обязана принять это предложение. Гастроли в Гранд Рэпидс. В Дулуте. Как я себе все и представляла. Репетиции начинаются завтра. Мне жаль, что так вышло. – Я опускаю глаза на ковер, который не поощряет более пристального изучения. – Я знаю, какая это потрясающая работа и как мне повезло, что она у меня есть. И я действительно благодарна, что мне предоставили такую возможность. Но актерство – это моя жизнь, понимаешь?

Радж переходит на оскорбленный тон.

– Если это то, чего ты хочешь. – Он трет запястье жестом раздражения, напоминающим неисправный разбрызгиватель. – Зайди в мой кабинет, – говорит он.

Сидя за своим столом, он достает iPhone и водит пальцем по экрану, пока не открывается приложение-калькулятор.

– Давай посмотрим, ты работала три дня по семь часов при четырнадцати в час, это… двести девяносто четыре. – Он достает из своего стола конверт из плотной бумаги и начинает отсчитывать пачку банкнот по двадцать долларов. – Два двадцать, два сорок, два шестьдесят. Будет сдача с двадцатки? Нет? Что ж, пусть будет триста. Рождественский подарок. – Трудно представить Раджа в роли Санты, хотя идея засунуть его в дымоход кажется замечательной. – Не трать все сразу! – добавляет он.

Это едва покроет расходы на химчистку.

– Вау, вряд ли я смогу! Потрачу на туристические автобусы.

– Какая роль, говоришь?

А я и не говорила. В основном потому, что мюзиклы середины века мне никогда не нравились. Я не могу вспомнить ни одного имени персонажа, только несколько песен, таких как «You\'ll Never Walk Alone» и «A Real Nice Clambake». Поэтому я говорю:

– Я играю карусель. Это экспериментальная постановка. И большая роль. Все эти лошади…

– Что ж, давай выпьем за это, Нора. Что скажешь? Смогут ли твои голосовые связки выдержать раунд-другой после работы?

Обычно я бы предпочла энергично выступить в защиту женских персонажей Артура Миллера, чем чокнуться бокалами с Раджем, но это мой последний шанс выудить у него подробности о Дэвиде Адлере. Если я правильно разыграю свои карты – как и подобает любому нынешнему или бывшему сотруднику LBAL, – я, возможно, даже заставлю его отвезти меня домой. Да, это повлечет за собой сексуальный контакт и законный риск того, что я, возможно, никогда больше не почувствую себя по-настоящему чистой. И все же, если я смогу проникнуть в комнату Дэвида Адлера, возможно, мне удастся обнаружить какой-нибудь кусочек информации, какую-нибудь упущенную зацепку, что угодно, что придаст смысл беспорядочности этих последних нескольких дней.

– Черт! – восклицаю я. – Может быть, только один. – Что, кажется, удивляет нас обоих.

Радж ведет меня в злачный спорт-бар в недрах Пенсильванского вокзала. Это то место, которое заставляет вас тосковать по временам до запрета курения в общественных местах. Сигареты заглушили бы запах спрея для тела и прогорклого масла во фритюрнице. Нора, по-видимому, не одобряет Cristal. Вместо этого Радж заказывает мне напиток, подходящий для Норы, космополитен, который я осторожно потягиваю, стараясь не подавиться.

– Не могу поверить, что пью это, – говорю я с долей правды. Тем не менее, мне приходится прилагать немалые усилия, чтобы угнаться за Раджем, который с хрустом обгрызает каждый кусочек льда, а затем скребет по дну бокала в поисках последних капель виски и имбирного эля.

Пока он поглощен бейсбольным матчем, который занимает несколько экранов, я заказываю еще по одной у бармена, чья потная голова блестит под его прической. Указывая на стакан Раджа, я шепчу:

– Тройной. И не скупись, детка.

Когда я возвращаюсь с напитками, я говорю:

– Я угощаю. Просто хочу поблагодарить тебя за то, что ты такой замечательный босс и все такое. Выпьем за то, что я такой отличный сотрудник. Так что выпьем за нас!

Я чокаюсь своим бокалом с его, но тут что-то по телевизору привлекает его внимание, и он кричит:

– Давай, давай, давай!

Сожалея о каждом выборе, который привел меня к этому, я расстегиваю пуговицу на своем кардигане и придвигаю свой табурет поближе к нему.

– Может быть, это из-за напитков, но, черт возьми, я чувствую себя дико, – шепчу я ему. – Безумно, понимаешь? Пойдем куда-нибудь еще.

Он поворачивается ко мне, искренне озадаченный.

– Куда?

Борясь с отвращением, я прижимаюсь своими губами к его губам, а затем жую их некоторое время.

– Ну, мы не можем поехать ко мне, – говорю я. – Моя соседка по комнате. Она такая шпионка. Так что давай к тебе.

– О, – говорит он. – Хорошо. Что ж, это здорово. Да, действительно здорово. Мы можем сделать это. Определенно. Но подожди. Мне нужно отлить.

Еще один мужчина, не поддавшийся моим чарам.

Он возвращается, вытирая руки о штаны, и говорит:

– Эй, может, сначала возьмем чего-нибудь поесть? Ты, конечно, супергорячая штучка и все такое, но я умираю с голоду.

То, что этот вечер вполне может закончиться обнажением пениса этого мужчины в некоторой близости от моей персоны, не означает, что я хочу проводить с ним больше времени, чем необходимо.

– Ты уверен, что мы не можем просто уйти? Потому что ты такой чертовски милый и все такое. И разве у тебя не был долгий обед с мистером Сирко?

– Что я могу сказать? Быстрая жизнь – быстрый метаболизм. Я просто возьму бургер, если ты не против. Ну, знаешь, для выносливости. – Это вызывает такую ужасающую цепочку ассоциаций, что я теряю дар речи на мгновение. – Хочешь что-нибудь? – спрашивает Радж, подавая знак принести меню. Я стискиваю зубы в подобии улыбки.

– О, вау, хорошо. Салатик?

Радж делает заказ. И пока мы ждем, я мягко давлю на него.

– Ты ведь живешь один? У тебя был только один сосед по комнате? Тот другой парень на фотографии на твоем столе, он никогда не жил с тобой?

– О, ты имеешь в виду Винни?

– Наверное.

– Не, он просто друг по работе. Отличный парень. Действительно отличный. Помогает мистеру Сирко в специальных проектах. Что-то там с импортом. Не видел его некоторое время. Очень жаль. Винни действительно знает, как надо отрываться.

Затем его внимание возвращается к игре и остается там до тех пор, пока серый бургер и менее чем зеленый салат с грохотом не оказываются в пространстве между нами. Пока он жует, одним глазом следя за игрой, я ковыряю кусочки бекона и обдумываю то, что он сказал мне. Винни подрабатывал у Бориса Сирко. В импорте. Что почти наверняка означает наркотики. В этом есть смысл. Работа в баре не может обеспечить дозу. Работа со сценой? Увольте. Это подтверждает мою догадку, что LBAL – прикрытие для другого рода азартных игр.

Проходит тридцать минут, прежде чем Радж проглатывает свою последнюю картошку и оплачивает счет. Снаружи, под моросящим дождем, он заказывает машину, CR-V с пластиковыми сиденьями, и садится достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах бурбона в его дыхании. Как только машина трогается, я целую его снова, достаточно долго, чтобы сохранить иллюзию, затем откидываюсь на спинку сиденья по диагонали, помещая колени и более нежные части моей анатомии между руками Раджа, хотя эти руки, кажется, не так склонны блуждать, как я боялась. Он пытается схватить мою грудь, однако быстро отпускает ее. Честно говоря, хватать особо нечего. Отмежевываясь от неизбежного, я пересматриваю обстоятельства, связанные с Норой, и свою собственную мотивацию: найти что-нибудь еще о Дэвиде Адлере – номер водительских прав, номер социального страхования, второе имя.

– Ты уверен, что никого не будет дома? Твой бывший сосед по комнате, он никогда не заходит?

– Почему ты так интересуешься моим соседом по комнате? – спрашивает Радж.

Я хихикаю.

– Из-за того, что ты сказал, глупышка! О том, как однажды он просто исчез. Это, типа, так случайно!

– Да, но это не такая уж приятная случайность, раз ты не можешь сдать комнату, потому что все его вещи все еще там. Хотя я уже разложил большую часть по коробкам.

– И ты реально не знаешь, почему он ушел? Ты вообще связывался с ним после этого?

Радж обводит взглядом машину, как будто убеждаясь, что никто не подслушивает. Учитывая, что водитель бормочет в свой Bluetooth, скорее всего, на арабском, подслушивание кажется маловероятным.

– Думаю, я могу рассказать тебе, – говорит он. – Учитывая, что ты больше не сотрудник. Что также означает, что ты не можешь подать на меня в суд за сексуальные домогательства. Шучу! Хотя я правда не думаю, что можешь. В любом случае, дело было так. Я нашел Дейву работу в LBAL примерно через девять месяцев после того, как сам начал там работать. Сайт был готов к запуску, и нам нужен был кто-то, кто руководил бы программистами – находил ошибки, отслеживал исправления и тому подобное. Дэйв был моим соседом по комнате некоторое время, и он, конечно, умный парень, но не то чтобы лютый технарь. Хотел стать гребаным профессором связи. Тем не менее, однажды вечером я упомянул о работе, и он сказал, что изучил тонну информатики на старших курсах и ему это очень понравится. Что по большей части чушь собачья. Он прошел что-то вроде вводного курса. Может быть, два. Но тогда я этого не знал. Работа оплачивалась намного лучше, чем репетиторство, так что, я думаю, он просто сказал то, что я хотел услышать. Я договорился с ним о собеседовании, и да, он был спокоен, говорил правильную чушь, так что мистер Сирко сказал: «Конечно, о\'кей, неважно». И в основном Дейв справлялся отлично, потому что программистам на самом деле не нужен какой-то особый надзор. Ты просто говоришь им, что нужно делать, и угрожаешь отобрать у них энергетики, если они не сделают все чертовски быстро. И Дэйв, отдаю должное, знал, как обращаться к аутсорсингу. Нашел умных программистов, и они говорили ему, что нужно исправить, кто должен это делать и как. Так что на работе он в основном просто валял дурака, занимаясь чтением или чем-то еще, но обновления устанавливались, баги устранялись. Все классно, да? То было весной. Но затем, осенью, босс, или его бухгалтер, или кто-то очень чертовски высокопоставленный проверил цифры на сайте за месяц, и, по словам мистера Сирко, они не сошлись. Типа, у казино всегда есть некоторое преимущество. Оно разное в зависимости от игры, не колоссальное, но, когда играет достаточное количество людей, это гарантирует прибыль. И в LBAL заведение все еще выигрывало, все еще зарабатывало деньги, но не так много, как предсказывал алгоритм. Особенно в рулетке. Некоторые люди выигрывали чаще, чем следовало бы. И когда бухгалтер стал разбираться, он обнаружил, что люди выигрывают по чертовски высоким ставкам. И, да, – Радж продолжает, его пальцы щелкают замком на двери вверх-вниз, – очевидно, что это проблема, но я не особо разбираюсь в технической стороне вещей или даже в денежной части, и, вероятно, это просто какая-то ошибка. И типа, я планировал поездку во Флориду, и типа что? Я брошу своих парней только потому, что какой-то программист-инцел, поставил единицу, когда должен был поставить ноль? Черт возьми, нет! Потому что эта ошибка была там месяцами, значит, одна лишняя неделя не создаст катастрофу. Но за день до моего отлета мистер Сирко заходит в офис и говорит, что, по его мнению, Дейв написал какую-то сумасшедшую программу по хищению средств. И я не хочу говорить мистеру Сирко, что Дейв едва ли знает, где находится кнопка включения, поэтому я просто говорю, что он лояльный сотрудник и что нам нужно поискать другую причину. Что это просто какая-то лажа дальше по цепочке. И это, черт возьми, все. Но во вторник, когда я вернулся из отпуска – и, о боже, South Beach, сумасшедший город, верно? – его нет в квартире, и это нормально. Например, может быть, он остановился у Ирины. Дочери босса. Ты видела ее сегодня. Приятная девушка. К тому же умная. На самом деле она была первым программистом сайта. У них с Дейвом кое-что намечалось. Типа, собирались пожениться. Так что я просто предположил, что Дейв с ней. Но, может быть, я вообще никогда по-настоящему не знал Дэйва, потому что на следующий день на работе…

В этот момент машина подъезжает к дому Раджа, и он замолкает. Что случилось со старыми добрыми временами, до появления приложений, когда водитель отвозил вас из мидтауна в Ист-Виллидж через Стейтен-Айленд и давал приятному мужчине на заднем сиденье время закончить свой монолог? Радж живет в здании рядом с моим, хотя и бесконечно более престижном, новостройке на площади Святого Марка с вестибюлем, отделанным сверкающей черной плиткой, и огромными подвесными светильниками, каждый из которых, вероятно, стоит больше, чем я получаю в год. Определенно больше, чем получает Нора. Он провожает меня в лифт, а затем лапает меня, как необычайно неуклюжий кот. Я думаю о Дестайне, как он прижимал меня к стене, держал мои запястья. И на мгновение я думаю о Чарли, о том, как он мог бы обнять меня за талию и прижать мою голову к своему плечу. Но вот я здесь, жертва чавканья Раджа. Это быстрый лифт, зеркальный, и я вижу, как четкие силуэты наших тел бесконечно повторяются. Одиннадцатый этаж еще не скоро.

Наконец-то он. Квартира Раджа чуть левее. Он открывает дверь своим ключом, и я чувствую укол дежавю. Другой мужчина, другая ночь, другая квартира. Хотя эта квартира лучше, чем большинство. В гостиной темно-серый диван и изящный стеклянный журнальный столик. На стене висит цветная гравюра в рамке, выполненная в насыщенных прибрежных синих тонах. Я ожидала иную атмосферу – пивные шлемы, календарь купальников высшего класса. Однако место почти шикарное. И все же что-то в этой ситуации – в этой комнате, в моем присутствии в ней – звучит предостерегающе. Но я просто настолько пьяна, что, снимая туфли на высоких каблуках и ступая на ковер с глубоким ворсом, не могу точно определить, что именно.

Кроме того, я должна быть Норой. После сегодняшнего вечера я никогда больше не буду ею. Но в те минуты, которые ей остаются, Нора ничего не понимает. Она слишком занята тем, что дружелюбна, мила и немного туповата. Поэтому я хихикаю в манере, которая, я надеюсь, является кокетливой, снимаю с плеча сумочку и швыряю пальто в направлении кресла.

Устраиваясь на диване, словно подвыпившая одалиска, я снова ловлю свое отражение, на этот раз в кофейном столике – блеск для губ, размазавшийся от поцелуев, завиток светлых волос. И, наконец, мой мозг, затуманенный трипл-секом, делает запоздалый вывод. Что мои волосы, те самые волосы, которые Борис Сирко чуть не растерзал, станут проблемой. Как только Радж проведет по ним пальцами, они, скорее всего, окажутся у него в руке. Так что мне лучше узнать как можно больше и как можно скорее, а затем надеяться, что лифт едет вниз быстрее, чем наверх.

– Какая спальня твоя? – уточняю я.

Он указывает в конец короткого коридора на дверь справа.

– Подожди меня там, – говорю я. – Мне нужно пописать.

Я ковыляю в ванную, подчеркивая своей походкой опьянение. Пустив струйку воды в раковину, которая должна имитировать звук мочеиспускания, я жду несколько секунд после того, как слышу, как открывается дверь в комнату Раджа. Затем я выскальзываю из ванной и на цыпочках подкрадываюсь ко второй спальне, которая, должно быть, принадлежала Дэвиду Адлеру. Тут темно, однако я не решаюсь щелкнуть выключателем, но фонари с улицы едва освещают разобранную кровать и комод, ящики выдвинуты, содержимое, вероятно, свалено в большую картонную коробку, о которую я бьюсь голенью, и которая стоит возле кровати рядом с другими.

На столе, где, должно быть, стоял компьютер, я нахожу скомканную салфетку и ручку с изгрызенным колпачком. Я вспоминаю, что Ирина говорила о Дэвиде Адлере: он прикреплял бумажки с паролями к низу столешницы. Хотя я и не знаю точно, что именно ищу, я запускаю руку под нее. Ничего. Я ощупываю верх, низ, каждую деревянную ножку. Ничего. Бесшумно, зная, что времени осталось немного, я выдвигаю единственный ящик стола. Пусто. Я закрываю его. Или пытаюсь это сделать.

Она не закрывается полностью.

Стараясь сохранить твердость в руках, успокоить дыхание, я поднимаю ящик, выдвигаю его и переворачиваю. К обратной стороне приклеен небольшой предмет, твердый и заостренный. Модель Крайслер-билдинг. Та самая, которой Дэвид Адлер размахивал на фотографии у Раджа. Я понимаю, где видела ее раньше. В магазине подарков и всякой всячины на авеню А, в витрине: Крайслер-билдинг, Эмпайр-Стейт, статуя Свободы. Это не модели – или, скорее, не просто модели. Это флэшки.

Если Дэвид Адлер потрудился спрятать эту флешку перед приходом на работу в то утро вторника, то, скорее всего, на ней содержится что-то важное. Скажем, программа, разработанная для того, чтобы обыграть казино в его собственных нечестных играх. Или свидетельство чего-то другого. Чего-то похуже. Как операция по отмыванию денег, маскирующаяся под дешевый интернет-сайт, как доказательство того, что они с Винни работали вместе над чем-то более прибыльным, чем взлом рулетки. Настолько прибыльным, что вызовет передоз у Винни. Настолько прибыльным, что Дэвид Адлер исчезнет с Манхэттена.

Прежде чем Радж успевает задуматься, где я нахожусь, я прячу флешку в бюстгальтер и возвращаюсь в ванную, где спускаю воду в унитазе и ополаскиваю руки горячей водой, натирая их мылом с ароматом можжевельника, от которого я не чувствую себя чище.

Я нахожу Раджа в его постели, завернутого в пуховое одеяло, все еще одетого, стучащего пальцами по телефону.

– О, боже мой, – говорю я, слова рассыпаются, как бусинки с разорванной цепочки. – Мне так жаль. Это, типа, самая неловкая вещь на свете. Но у меня только что начались месячные. А еще меня, кажется, только что вырвало. Не волнуйся, я все убрала, и ты мне очень нравишься, и это действительно был самый потрясающий вечер, но я думаю, может быть, мне лучше просто уйти, да? Только не надо меня ненавидеть, ладно?

Выражение, которое могло бы означать облегчение, пробегает по лицу Раджа.

– Да, – отвечает он. – Ладно. Звучит не очень. Думаю, тебе действительно лучше уехать. Заказать тебе машину?

Полагаю, он никогда не заглядывал в мое резюме. Адрес, который я дала, адрес журнала, находится всего в нескольких переулках отсюда. Моя настоящая квартира еще ближе.

– Нет, – щебечу я. – Я же получила тот потрясающий рождественский бонус. Спасибо за все, и пожелай мне удачи с «Каруселью». – Я издаю последний искусственно-подслащенный смешок, затем хватаю сумочку и пальто, надеваю туфли на каблуках и мчусь к лифту, в ночь, прочь от Раджа.

* * *

На улице под проливным дождем я снимаю парик и бросаю его в ближайший мусорный бак. Тротуар ходит рябью под моими ногами, бетон похож на водяную кровать, и я постоянно спотыкаюсь. Я одурманена, затуманена, в каком-то трауре, оплакиваю потерю, которая приходит с отказом от роли, учитывая, чего эта роль от меня требовала. За последние семьдесят два часа я совершила кражу, предприняла попытку корпоративного шпионажа и превысила время своего обеденного перерыва. Я была вынуждена говорить профессиональным голосом по телефону и поцеловала с языком мужчину, который почти наверняка специализировался в экономике. И все же острота флэшки, вонзившейся в мой лифчик, напоминает мне, что эти унижения были не напрасны.

Когда я открываю свой телефон, я вижу сообщение от Дестайна. Я удаляю его. Все, чего я хочу, – это принять такую горячую ванну, какую только смогу вынести, и выпить полстакана. Но когда я подхожу к своему дому, вижу Чарли, сгорбившегося на крыльце, похожего на горгулью, которая просто хочет потискаться. Я слишком устала, чтобы притворяться.

Он одаривает меня туманной улыбкой, еще более туманной из-за дождя.

– Подумал, что когда-нибудь ты точно придешь, – говорит он, – принять душ, поспать.

– У кого есть время на хобби? – говорю я. Я знаю, что он хочет уверенности, комфорта, чтобы мои глаза расширились, как у какого-нибудь ночного животного, когда я скажу ему, что он для меня единственный мужчина и что у моего отсутствия есть какое-то совершенно правдоподобное объяснение. Но я не могу собрать необходимую энергию. – Ты проходил мимо или тебе что-то нужно?

– Я живу в нескольких минутах отсюда, так что я частенько прохожу мимо. Но, Вивиан, я волновался. Я оставил тебе пару голосовых сообщений, но ты не ответила.

– Извини. Я включаю голосовую почту примерно раз в десять лет.

– А электронную? Там я тоже оставил несколько.

– Я работала над статьей, о которой говорила тебе. Работаю под прикрытием. Я уже несколько дней не проверяла почту.

– Я просто хотел узнать, все ли с тобой в порядке или я сделал что-то не так в прошлый раз, если была какая-то причина… Подожди, Вивиан, ты плакала?

– Нет, Чарли, – отвечаю я, не слишком уверенно. – Это дождь. И Чарли, ты прелесть. Правда. Слишком, слишком хорош, чтобы быть правдой. Но я промокла насквозь и устала до костей, и, может быть, мы могли бы провести этот сеанс семейной психотерапии в другой раз. Или, по крайней мере, в помещении?

Я проталкиваюсь мимо него со своими ключами и распахиваю дверь в здание. Он неуверенно отступает назад.

– Да проходи ты уже, – говорю я ему. Он следует за мной, пролет за пролетом, и ждет, как обруганный щенок, пока я борюсь с замками и, спотыкаясь, вваливаюсь внутрь. На моей маленькой кухне мало выдвижных ящиков и еще меньше шкафчиков, но я обыскиваю большинство, пока не нахожу бутылку рома из сахарного тростника в отделении под духовкой. Я подношу ее к губам, не измеряя, не контролируя, позволяя яростному и сладкому напитку течь по моему горлу. Потому что я хочу сейчас ничего не чувствовать. Я протягиваю бутылку Чарли. Он качает головой.

В ванной я меняю одежду на халат, пряча флешку за аспирином в аптечке. Затем я забираюсь под одеяла, которые кажутся удивительно тяжелыми и теплыми. Чарли смотрит на меня, глаза грустные, улыбка натянута.

– Может быть, я могу просто обнять тебя? – произносит он.

Я позволяю ему. И на этот раз – без помощи таблеток или сотрясения мозга – я мгновенно засыпаю. Но затем, в какой-то предрассветный час, полная страха, я снова просыпаюсь, дыша резко и слишком часто. Мне приснился мой обычный кошмар или еще один похуже. Я вижу, что Чарли тоже проснулся.

– Ш-ш-ш… – Он гладит мои волосы, мои настоящие волосы, и в его глазах, сверкающих в темноте, я снова узнаю себя. Или не себя, кого-то добрее, менее хрупкого, более человечного.

– Прости, – откликаюсь я. – Мне приснился сон. Кошмар.

– Я знаю. Я догадался. Ты металась по кровати.

– Во сне я не могла найти дорогу, – продолжаю я. – Я была так одинока.

– Это ужасно, – отвечает он. Он обнимает меня, шепча в мои волосы: – Но ты не одна, Вивиан. Я здесь. Я не уйду. Спи.

Я закрываю глаза. Я прижимаюсь к нему всем телом. Но сон не берет меня. Какое-то время. А утром, когда Чарли уходит, целуя меня в лоб, я, спотыкаясь, выползаю из кровати в ванную и обнаруживаю, что у меня действительно начались месячные, причем рано, и что кровь просочилась через нижнее белье на халат. Только после того, как я привела себя в порядок и поставила чайник, я вижу на полу еще одну записку, красную, под цвет крови.

ВИВИАН, МЫ ТЕБЯ

ПРЕДУПРЕЖДАЛИ

Означает ли записка, что Сирко и его люди знают о моей роли Норы? Что они раскусили мое выступление с самого начала? Я так сильно рисковала. Хрупкая стабильность, вокруг которой я построила эту жизнь, дала трещину. Рискнула и, скорее всего, проиграла. И вот я уже на полу, свернувшись в клубок, и откуда-то издалека я слышу, как вдали кто-то – может быть, я – плачет, пока закипает чайник.

Глава 15

Долгий зимний сон

Я трачу дни перед Рождеством на различные собрания сочинений, деликатесные сэндвичи, заказанные через приложение доставки, и заметное увеличение моего рациона алкоголя, чтобы не думать и не чувствовать ничего сверх необходимого. После безуспешной попытки загрузить содержимое флэшки на свой компьютер – и письма от Эстебана, сообщающего, что Диего на несколько дней уехал из города, – я кладу крошечный Крайслер Билдинг обратно в аптечку. Роджер пишет, чтобы узнать, зайду ли я к ним на Рождество. Но когда я спрашиваю о расписании на январь, он не отвечает. Я беспокоюсь, что это означает, что у меня никогда не будет работы, что отвлекающие факторы последнего месяца вырвали ее из моих рук. Или что я вообще никогда не держала ее в руках. Я наливаю еще выпить. В канун Рождества я заказываю омара штата Мэн и открываю штопором мальбек, прежде чем начать «Человек, который пришел к обеду», комедию о безжалостном драматическом критике Шеридане Уайтсайде, который вторгается в милый дом на Среднем Западе. Я считаю его личным героем. Затем переключаюсь на «Всё о Еве», повторяя одними губами каждую строчку Эддисона Де Витта: «Мы – порода, отличная от остального человечества, мы, театральные деятели; мы – изначальные нестабильные личности». Затем я гоняюсь за сном, ловлю его, отпускаю, иду навстречу безрадостному рассвету.

Утром, не имея ни носков, которые нужно проверить, ни подарков, которые нужно открыть, ни даже еще одной записки, которую нужно развернуть, я впервые за несколько дней выхожу из своей квартиры (потому что никто не сможет преследовать тебя, если ты никуда не ходишь) и отваживаюсь на одинокую, вызывающую тошноту поездку на метро в Верхний Вест-Сайд. Хотя мои глаза бегают взад-вперед по вагонам, они обнаруживают, что за мной никто не наблюдает. Может быть, у моих преследователей рождественские каникулы. Рано утром выпал снег, но к тому времени, когда я выхожу со станции, сугробы уже стали вязкими и с коричневыми краями. Мои галоши хлюпают по мерзлому песку, испачканному солью и грязью, собачьим дерьмом и пивными крышками. Пока я жду, когда на улице сменится освещение, я могу лишь мельком увидеть скелетообразные деревья Риверсайд-парка, выглядывающие из-за зданий. За ними неподвижно раскинулся Гудзон, вода жгутом обвилась вокруг города.

В вестибюле дома Роджера мраморные полы, латунные детали и кучи лепнины, которая выглядят так, словно свадебный торт столкнулся со штукатуркой. Они с Шерил живут здесь с тех пор, как он окончил Колумбийский университет, и стабильная арендная плата означает, что они, вероятно, платят за свою шестикомнатную квартиру столько же, сколько я за свою тесную студию. Я захожу в узкий лифт, золотые решетки скользят передо мной. Со скрипом я добираюсь до пятого этажа.

Роджер католик, его жена еврейка, и они придерживаются экуменического подхода к праздничным украшениям. Я уворачиваюсь от ветки омелы, когда Роджер приветствует меня, затем врезаюсь в приставной столик, на котором стоит менора. Рождественская елка, сияющая сине-белой мишурой, стоит прямо в фойе, я пытаюсь посчитать, сколько же концов у звезды наверху, однако Роджер торопит меня на кухню, пахнущую дрожжами и мясным фаршем.

Шерил заключает меня в объятия вьющихся волос и перепачканных мукой ладоней, я стараюсь не ерзать. Она заведует отделением дошкольного образования в какой-то высококлассной частной школе Вест-Сайда и тяготеет к ужасающей материнской заботе.

– Вивиан! – говорит она, отпуская меня. – Я так рада, что ты смогла присоединиться к нам. Я готовлю гуся! Осталось всего несколько минут. Как ты? В порядке? Ты сильно похудела. Роджер, скажи, она же похудела. Роджер, дай ей что-нибудь. В шкафчике остались паштет и водные крекеры. Или фруктовый пирог, который прислала твоя тетя. Вивиан, будешь фруктовый пирог? Он потрясающий!

– Милая, я думаю, Вивиан предпочла бы выпить.

Это самая правдивая вещь, которую он когда-либо говорил. Я поворачиваюсь к нему, прежде чем Шерил успевает обсудить преимущества приема мультивитаминов и настоять, чтобы я надевала шапку, когда выхожу на улицу.

– С превеликим удовольствием, – говорю я. – Кстати, о выпить… – Я достаю из сумки бутылку джеймсон двенадцатилетней выдержки, перевязанную изящным бантом.

– Потрясающе! – восклицает он. – Как я могу тебя отблагодарить?

– Позволь мне посещать меньше переосмыслений О\'Нила.

– Я подумаю об этом.

– И, Роджер, насчет работы…

– Тс-с-с. Никаких разговоров о работе. Мы празднуем рождение какого-то парня. Его зовут Иисус. Ему бы на Бродвей. Вот он точно умеет удерживать толпу. Итак, чего бы ты хотела? Мартини с водкой? С изюминкой?

Мое лицо опускается на какой-то нижний этаж, и я отворачиваюсь, занимаясь банкой каштанов, чтобы он не увидел.

– Выпивка с неожиданным финалом? – спрашиваю я. – Обожаю.

Роджер отправляется на поиски шейкера и велит мне убрать его подарок под елку, где я засовываю его в кучу опавшей мишуры и сосновых иголок. Для Шерил я купила несколько шикарных сортов рассыпного листового чая. Я действительно не знала, что подарить их детям – Марку, второкурснику колледжа, и Кэсс, выпускнице средней школы. Чего бы я хотела в их возрасте? Наркотики получше? Уединения? Не могу дать им чего-то из вышеперечисленного, поэтому принесла шоколад.

Роджер вкладывает мне в руки коктейль, включает диск с клезмерской музыкой и идет звать детей: входит Марк, сжимая в руке свой iPhone, который пищит через нерегулярные промежутки времени. Кэсс, вся в черном, за исключением полосатых чулок, отказывается поднять свою выкрашенную в розовый цвет голову от сборника эссе Симоны де Бовуар.

– Вивиан, – говорит Роджер, – спроси Кэсс о школе.

Благодаря напитку я соглашаюсь:

– Как дела в школе?

Кэсс закатывает свои сильно подведенные глаза.

– Эм… нормально. Уже подала заявления в колледжи, так что, в принципе, могу просто сидеть и ждать.

– Она собирается в Колумбийский! – восклицает Роджер.

– Не собираюсь. Папа заставил меня подать заявление заранее. Но я лучше подожду, пока меня не примут в какое-нибудь приличное место очень далеко отсюда. Я с легкостью сдала экзамены, так что обязательно примут.

– Что ж, – говорит Роджер, – посмотрим, заплачу́ ли я за это.

– Папа, мы можем не делать этого сейчас? Не перед гостями? Марк в Корнелльском, и ты, очевидно, платишь за него.

– Вивиан не гостья. Она мой самый ценный сотрудник. И Марк не моя дочь. У него больше перспектив.

– Это правда, – говорит Марк. Его телефон пищит в знак согласия.

И люди еще удивляются, почему у меня в закладках операция по перевязке маточных труб.

Прежде чем меня охватывает семейное блаженство, Шерил объявляет, что обед готов, и мы направляемся к столу. Роджер наливает мне бокал чего-то изысканного и красного, и к тому времени, как я его допиваю, я уже не так отчетливо осознаю свой голос, каждый жест, те огромные усилия, которые требуются, чтобы вести себя как нормальный и приятный человек. Гусь плотный и маслянистый. Такое я не переварю, но я проглатываю немного зеленой фасоли, хлеба и половинку батата. Я обнаруживаю, что до тех пор, пока я добиваюсь некоторого прогресса со своей тарелкой и киваю, когда это уместно, семья Роджера в конце концов забывает обо мне, занявшись старыми обидами. Если у меня затуманятся глаза, я даже смогу притвориться, что нахожусь в безопасности в темноте театра и смотрю очередную неблагополучную семейную драму, хотя в этой драме настоящая еда и дружелюбие выше среднего.

Поиграв с порцией сливового пирога, я позволила Роджеру порадовать меня еще одним бокалом бургундского. Мы все возвращаемся на диван. Сейчас меня шатает, но я делаю вид, будто это шаркающий танец. Шерил выключает клезмерскую и ставит запись «Мессии», отчего в гостиной как будто становится намного теснее. На скрипучих коленях Роджер опускается на пол и достает из-под елки несколько подарков.

– Мы открыли большую часть утром, – извиняющимся тоном говорит он. – У меня, возможно, теперь носков хватит на сто лет вперед. Но у нас есть пара вещей для тебя.

– Роджер, пожалуйста, я не…

– Да ладно тебе. Конечно, ты хочешь. Каждый должен иметь возможность открыть подарок на Рождество или Хануку. Но не на Кванзу. Это ненастоящий праздник.

– Папа! – восклицает Кэсс. – Это расизм!

Он поднимает бутылку джеймсона.

– Дети, посмотрите, что принесла Вивиан. Подарок – и он предназначен не для моих ног. Вивиан, ты слишком добра ко мне.

Не думаю, что я когда-либо была слишком добра к кому-либо.

– Если ты не хочешь носки, – говорит Шерил, появляясь из кухни с тарелкой имбирных пряников в виде человечков, – тебе не следует всегда просить их. Вот, Вивиан, пожалуйста, ты почти ничего не ела, возьми печенье.

Я беру человечка с подноса и откусываю ему голову. Роджер протягивает руку к остальным подаркам, которые я принесла. Шерил воркует за чаем, в то время как Марк за раз проглатывает плитку шоколада ручной работы точно так же, как змея могла бы проглотить мышь. Кэсс передает свою шоколадку брату.

– Шоколад, пожалуй, одна из самых эксплуататорских отраслей в мире, – говорит она.

– С этим все нормально, – возражаю я.

– Все равно раздражает, – не унимается она.

– Вот, – говорит Шерил, протягивая мне подарок. – Твоя очередь, Вивиан.

Я разрываю бумагу, неуклюже открываю коробку и вытаскиваю комковатый синий шарф, от прикосновения к которому у меня чешутся руки.

– Тебе нравится? Сама вязала. Я научилась вязать. Это словно медитация для моих рук.

– Мы все получили по шарфу. – Роджер приподнимает бровь. – Разве не здорово?

Я завязываю шарф на шее.

– М-м-м-м… Тепло. – Колючесть шерсти угрожает затруднить мое дыхание. – Даже слишком тепло. Надену его на улице.

– А это от меня, – говорит Роджер.

Под упаковкой обнаруживается увесистый том. Curtains Кеннета Тайнана. Великолепный сборник театральной критики, написанный одним из многочисленных ужасных мужчин театральной критики.

– Знаешь, какой девиз висел у него над столом? – спрашивает Роджер. Я знаю. Но качаю головой, позволяя ему сказать это. – Разжигать страсти, подстрекать и терзать, поднимать вихри.

– Восхитительно, – говорю я Роджеру, по максимуму используя свою легкую невменяемость. – Чудесно. Спасибо.

– Посмотри его рецензию на Вивьен Ли в «Цезаре и Клеопатре».

– Та, где он называет ее «дерзкой, хитрой и подлежащей порке»? – Я бормочу еще что-то, но он, кажется, не замечает.

– Гениально, не так ли? – Он выгибает бровь. – Всегда напоминает мне о тебе.

– Папа! – восклицает Кэсс.

– Ну, кто хочет еще печенья? – встревает Шерил.

* * *

Я ускользаю так быстро, как только могу, отступая от неизбежного веселья в мокрый снег и автобусную гарь. Когда я приближаюсь к метро, жужжание оповещает меня, что Дестайн снова прислал сообщение. Сегодня он на дежурстве, но его смена заканчивается рано, и он хочет увидеть меня. Интересно, как он объяснит это своей жене? В знак доброй воли по отношению к мужчинам я приглашаю его зайти.

Дома я раздвигаю шторы, и тут раздается звонок. Дестайн, пахнущий холодом и виски, стоит у моей двери. Я достаю водку из морозилки и пару стаканов из-под раковины. Он ложится рядом со мной на кровать, и когда его рука скользит вверх по моему бедру, его пальцы ощущаются как лед. Я дрожу. Он улыбается.

– Как прошли твои каникулы, мисс Пэрри? – спрашивает он.

– Маленький мальчик-калека объяснил мне истинное значение Рождества. Так что в целом довольно мило. А твои?

– Медленно. Несколько бытовух и сообщения о каком-то парне, переодетом в эльфа, заигрывающем с детьми возле парка Ист-Ривер, но это работа для патрульных, так что в основном я сидел без дела. Приходили какие-то ребята из дорожной полиции, принесли эгг-ног.

– Никаких визитов от призраков Комиссии по рассмотрению жалоб прошлого? – Я встала, чтобы снять колготки.

Он хватает меня за запястье и сжимает его, пока мои глаза не находят его. Я вижу, что он пришел не за сексом. Или не только за ним.

– У тебя умный рот, малышка, – говорит он, но теперь это почти рычание. – Ты знаешь это?

– Он хорошо справляется с большинством стандартных тестов, – говорю я.

Он улыбается, но так, что это совсем не похоже на улыбку.

– Ты что, совсем никогда не затыкаешься?

Я слышу твердость в его голосе и лениво, не задумываясь, встречаю ее.

– Заставь меня.

Он бьет меня тыльной стороной ладони. Он делает это небрежно, механически, так, как другой более суетливый мужчина мог бы смахнуть ворсинку с манжета рубашки. Удар не настолько силен, чтобы я рухнула на землю, но ощутимый. Я чувствую, как моя щека краснеет, а уголок нижней губы начинает припухать. И сквозь боль я замечаю, как это ощущение сжимает мой мир, концентрирует его. Рождественский ужин, Дэвид Адлер, Чарли с его израненными глазами – все это исчезает. Каждый нерв сосредотачивается на жаре и покалывании моей щеки, и я никогда не чувствовала себя такой тихой, невозмутимой, такой непринужденной в этом теле. С тех пор, как много лет назад я ушла со сцены, подальше от света.

Я делаю еще глоток водки, процеживая жидкость сквозь сжатые зубы. Затем ставлю стакан на пол.

– Еще раз, – требую я. Он соглашается. На этот раз жестче. – Еще! – требую я снова.

– Нет, – говорит он. – Тебе это слишком нравится. Раздевайся.

Я повинуюсь – снимаю блузку, юбку, нижнее белье, как можно быстрее, без флирта или задержек.

– Ложись, – командует он. – На живот.

Я ложусь. Ловким движением он закидывает мои руки за голову и зарывает мое лицо в одеяло.

– Оставайся так, – говорит он. – Не двигайся.

Я слышу тихий шорох, когда его пальто соскальзывает на пол, звяканье расстегивающейся пряжки ремня, глухой стук одного ботинка об пол, а затем другого. Мое тело напряжено. Но потом я чувствую его руку на себе, раздвигающую мои ноги, грубо толкающую его пальцы внутрь, и я хочу сказать ему, что еще не готова, что я не готова, но он кладет другую руку мне на затылок, и я понимаю, что мои слова не будут иметь значения.

Он с силой входит в меня, и, конечно, это причиняет боль, и что-то еще, будто в ясный день ты поднимаешь лицо к небу и устремляешь закрытые глаза прямо на солнце. Перед моими глазами темно, но есть и цвет, неяркий, но насыщенный, красные и пурпурные переливы, которые пульсируют перед мной, как цветы, раскрывающиеся, и раскрывающиеся, и раскрывающиеся.

* * *

Следующий день и последующие дни я ем меньше, чем следовало бы, и пью больше. В этом великом городе даже у винных магазинов есть доставка. Я проверяю расписание спектаклей, надеясь найти что-нибудь, чтобы отвлечься. Но между Рождеством и Новым годом нет новых шоу, которые можно было бы посмотреть. Нечего показывать. Хотя я все равно боюсь выходить из квартиры. Я не уверена в том, кто может последовать за мной, если я это сделаю, и чего он может хотеть. Поэтому я остаюсь под одеялами, пытаясь восстановить свой нарушенный сон. Но каждую ночь я просыпаюсь по нескольку раз, наполовину уверенная, что кто-то находится в комнате со мной, наблюдает за мной. Когда я сплю, мне снятся сны. Лихорадочные, бесформенные и темные.

Нора пошла по пути своего парика, но моя собственная кожа не сползает обратно, как бы сильно я ни впивалась ногтями в ладони и не трогала пальцами синяк под правым глазом – сувенир от Дестайна. Мое тело ощущается как платье, купленное на распродаже, которое никогда по-настоящему не подходило. Я могла бы выставлять его напоказ в течение тех нескольких часов на Рождество, но не после. Я больше не знаю, как держать свою голову и что делать со своими руками. Поскольку снотворное закончилось, а лоразепам уже на исходе, и до начала января его не будет, я наедине с водкой и своими мыслями.

Жюстин звонит за день до Нового года и требует, чтобы я присоединилась к ней следующим вечером. Я недолго возражаю. Не утруждаю себя. Если Жюстин когда-нибудь бросит актерскую карьеру, у нее может сложиться великолепная карьера следователя в лагере предварительного заключения.

– Мы собираемся на чудесную вечеринку, – говорит она. – Ее проводит какой-то интернет-миллиардер, которого доктор знает по Принстону, и нам обещают шампанское, которое прямиком из Шампани, и набор таблеток, разложенных, как икра. И настоящую икру.

– Я ненавижу икру.

– Тогда мажь на хлеб не ее, а свои антидепрессанты. Ну же, Вивиан. – Мое имя звучит жалобно. – Вечеринки без тебя – скука. А я ненавижу скуку. И, послушай, я хотела, чтобы это было, типа, сюрпризом, но я достала тебе еще снотворного.

– Серьезно? Ну, ты не оставляешь мне выбора. – Я рассматриваю синяки на своем запястье.

– Да, – говорит Жюстин с выдохом, который я могу принять за вздох. – Так и знала, что сработает. Я заеду за тобой около девяти. Просто чтобы ты знала, вечеринка в Бруклине. Не начинай. Сразу за мостом. Все в порядке. Мы возьмем машину и… Эй, какого черта! Мой столик для позднего завтрака только что освободился, и какая-то сука пытается его занять. Надо бежать. О, и кстати, это костюмированная вечеринка. Так что приоденься, или я в буквальном смысле убью тебя – да-да, иди нахрен, я знаю, что значит в буквальном смысле, – а потом все равно приведу тебя на вечеринку. Хорошо. Люблю тебя. Пока.

Той ночью я почти не сплю, а на следующий день, в ванне, мои глаза закрываются, и я снова просыпаюсь в панике, отплевываясь. Первый стакан я наливаю рано. Где-то после полудня, решившись выйти на улицу, хотя бы для того, чтобы проветрить голову, я отваживаюсь на поиски сэндвича, но, когда я поворачиваю обратно в свой квартал, я вижу в канаве дохлую крысу с раздутым и бледным животом. К черту сэндвич.

Костюмированная вечеринка. Костюм. Моя первая мысль: вырезать отверстия для глаз в черной простыне и стать собственной тенью. Но у меня нет черной простыни. Возможно, у меня даже нет ножниц. И тут до меня доходит.

Из-под вешалок я достаю вязаное платье с длинными рукавами, тянущееся почти до пола, красного оттенка, такого венозного, что оно становится почти фиолетовым, еще одна реликвия моей матери. Затем я рассматриваю свою скудную коллекцию косметики, вспоминая те давние уроки напротив освещенных зеркал в тесных гримерках. Я пудрюсь и пудрюсь до тех пор, пока цвет лица не станет бледным, затем наношу подводку для глаз, размазывая ее пальцем. Я беру маленькую баночку румян, купленную неизвестно когда, и использую их в качестве теней для век, распределяя по всей глазнице. Осторожно, чтобы не испортить макияж, я натягиваю платье через голову – оно плотно облегает мою маленькую грудь и обрисовывает каждую выступающую тазовую косточку. Я нахожу чеканное серебряное колье – тоже когда-то принадлежавшее моей матери – и прикрепляю его к волосам, как диадему. Затем я надеваю высокие черные ботинки, которые меня уговорила купить Жюстин и которые я надеваю только тогда, когда хочу выглядеть устрашающе на собраниях Кружка критиков. Я смотрю в зеркало. Я не выгляжу устрашающе. Я выгляжу худой и измученной. Я бросаю складной нож в сумочку.

Когда звенит звонок, я заставляю Жюстин подняться по лестнице.

– Заканчиваю одеваться, – кричу я, хотя закончила полчаса назад. – Зайди ко мне выпить.

Она заходит, окутанная вихрем белых перьев.

– Как ты можешь жить так высоко? – Она падает на кровать и массирует себе лодыжки. – Серьезно, мне бы понадобилась кислородная маска.

– Жюстин, ты живешь на десятом этаже.

– В здании с лифтом. Как цивилизованный человек. Ну, во что нарядилась?

– Леди Макбет, – говорю я. – Наполовину обезумевшая от чувства вины и беспокойного сна. И следящая за гигиеной рук. – Я рассматриваю Жюстин – накладные ресницы, оранжевые губы и каблуки, богатое оперение. – А ты кто?

– Я чайка, – произносит она. – Или нет, стоп. Я актриса. Разве ты не кричала что-то насчет выпивки, детка?

Я протягиваю ей бутылку водки. Она открывает ее и опрокидывает, размазывая помаду по ободку и делая большой глоток, от которого дрожат все ее перья. Затем я сама делаю последний глоток, чувствуя, как он быстро проходит по моему горлу и распространяется по всем конечностям, смягчая меня, подготавливая к дружеской беседе.

– Как проходят репетиции? – интересуюсь я.

– Мы начинаем предварительные просмотры через три дня, так что, типа, ужасно. Но сцена стрижки доведена до такого уровня идиотизма, что, я думаю, в итоге она окажется потрясающей. Я рассказывал тебе о фаллосах?

– Не-а, – мотаю я головой, возвращая бутылку обратно.

– Ну, – начинает она, сделав второй глоток, – их множество, и они сделаны из папье-маше и по-настоящему чертовски ужасны. Но моя речь в третьем акте, очевидно, потрясающая. И я действительно научилась стоять неподвижно. – Она принимает меланхоличную позу. Ни одно перышко не взъерошилось. – Так что браво мне. С другой стороны, Леон все еще не книжный, и «плохой доктор» начинает жаловаться, что я очень много времени провожу на репетициях. Подожди, я забыла, ты вообще с ним встречалась?

– Как раз в тот раз, когда ты привела его в бар на Четвертой улице, и он надулся, потому что там не подавали бутылки.

– Ему становится скучно, если он не может швыряться деньгами.

– По крайней мере, он может швыряться образцами?

– Вау. Тонко. Расслабьтесь, леди М. Вы получите свое. После полуночи. Новый год. Новые наркотики. Чертовски празднично, да? А теперь надевай пальто. И постарайся не порезать ни одного посетителя вечеринки.

Внизу Жюстин идет ловить машину, ее перья расплываются в снежном мареве, но тем временем останавливается такси, и, поторговавшись с водителем-цыганом с помощью сисько-выпячивающей стратегии, она запихивает меня внутрь, и вскоре мы уже мчимся через Вилледж, а затем через мост. Под ним течет Ист-Ривер, черная и холодная. Я поворачиваю голову и снова смотрю на Манхэттен – на все фары, стоп-сигналы, уличные фонари и верхушки небоскребов, светящиеся вместе, как какой-то огромный остановленный фейерверк.

Мы прибываем в ДАМБО, безлесный район старых складов и новых денег. Такси останавливается перед внушительным зданием с широкими арочными окнами, центром производства, давно переоборудованным в роскошные лофты. Жюстин выбегает и говорит несколько слов швейцару в эполетах, который жестом указывает на лифт. Без нажатия какой-либо кнопки он левитирует нас к пентхаусу. Двери открываются, и вечеринка окружает нас. Я рассматриваю ассортимент костюмов. Есть Леди Либерти, которая на самом деле может быть мужчиной и судьей Верховного суда в коротком халате. Несколько мужчин выбрали резиновые маски бывших президентов – трое Рейганов собрались вокруг бутылки с чем-то, похожим на превосходный скотч, – а многие женщины облачились в соблазнительные варианты униформы «синих воротничков»: сексуальный пожарный, сексуальный полицейский. Я вижу сексуальную почтальоншу, быстро завершающую назначенный обход в очень коротких шортах.

Жюстин отправилась на поиски «плохого доктора», но вместо этого возвращается с парой бокалов шампанского. Я вливаю его себе в горло. На вкус как слегка газированное золото, только, возможно, дороже.

– Пойдем, – предлагает Жюстин. – Тебе стоит пообщаться с кем-нибудь. Может, встретишь кого-нибудь богатого.

После Чарли, Дестайна и моего чудо-бегства от Раджа, еще больше мужчин в моей жизни, как шестой акт Тимону Афинскому – абсолютно не нужны. Жюстин замечает мое отвращение и показывает мне язык.

– Фу. С тобой совсем не весело. Я-то думала, что ты не против распутства. – Она запускает руку в складки своих перьев и достает коробочку с таблетками, протягивая мне капсулу, которую, возможно, с трудом проглотила бы ломовая лошадь. – Вот, – говорит она. – Если не планируешь трахаться, можешь вкинуться ею. Доктор говорит, что это «Кадиллак» мира антидепрессантов.

– Старый, крупногабаритный и с ужасным пробегом?

– Нет, гладкий, величественный, гребаная американская классика. Вот! – Она выуживает свою таблетку. – Я присоединюсь к тебе. Дзынь-дзынь или что-нибудь еще.

Мы идем искать еще шампанского.

Двадцать минут спустя, размешивая пузырьки в шампанском, я начинаю чувствовать, что оно работает. Медленно, но изящно, как будто кто-то постепенно задернул шелковую драпировку на всей комнате. Музыка звучит более приглушенно, цвета мягче. Я плыву вперед, мои ноги в сапогах на каблуках устойчивы – даже грациозны. Выйдя на балкон, под несколько обогревающих ламп, я высовываюсь и снова смотрю вниз на реку, в которой теперь отражается луна, затуманенная кольцом облаков. Еще один президент, кажется, кто-то из Бушей, тянется ко мне, но я отворачиваюсь и проскальзываю обратно в пентхаус.

Главный зал, большой даже на первый взгляд, кажется, расширился. Все, абсолютно все кажется далеким. Люди похожи на сценические картинки, красиво расположенные кучками. Я вижу двух девушек в костюмах стюардесс, сгруппировавшихся возле кухни, Джордж Вашингтон спорит с Джимми Картером за барной стойкой. Жюстин сидит в коридоре, который ведет в спальню, выгнув спину и жестикулируя так, что все ее перья трепещут. Она примерно в пятнадцати футах от меня, но кажется бесконечно далекой, как будто отделенной от меня той непреодолимой пропастью, которая отделяет край сцены от первого ряда кресел. Откинувшись на спинку кресла, я наблюдаю за происходящим – музыкой, темнотой, огнями, телами, проходящими передо мной. Это всего лишь игра, говорю я себе. Боковым зрением я замечаю собственную руку в малиновом халате, но чувствую, что она не моя. Я опускаю взгляд на свою грудь, живот, колени, ноги. Все это кажется отделенным от меня, частями костюма персонажа. Я достаю нож из сумочки и вонзаю его в бедро, в бицепс, в тазобедренный сустав. Я не чувствую ничего. Я могла бы чувствовать это вечно. Затем мое внимание привлекает свет, когда дверь ванной открывается и выходит мужчина, натягивающий на лицо маску Никсона. Есть что-то знакомое в линии его подбородка, в отблеске бакенбард, перед тем как они исчезают под латексом. И с ощущением, будто кто-то влил мне в горло антифриз, я узнаю этого человека. Это Дэвид Адлер.

Я не привыкла бегать на каблуках, или, возможно, таблетка повлияла на мою координацию, потому что, когда я бегу за ним, я спотыкаюсь о край ковра, и мне приходится ухватиться за стеклянный кофейный столик, чтобы не кувыркнуться. К тому времени, когда я снова встаю на ноги, он уже исчез, пропал. Я влетаю в спальню, потревожив грязную медсестру и ее пациента, переплетенных на куче пальто, и, пошатываясь, иду во вторую спальню, которая кажется пустой, хотя я проверяю под кроватью и в шкафу. Я возвращаюсь во внутренний дворик, пробираясь сквозь толпу гостей вечеринки. Но он не стоит под нагревательной лампой и не примостился ни на одном из шезлонгов, окружающих заброшенный гриль.

И тут, у самого края балкона, я вижу его, его лицо в маске повернуто к реке, на дне которой, я иногда думала, лежит его тело. Я направляюсь к нему, но толстый мужчина в маске плюшевого Рузвельта преграждает мне путь, кладя огромные руки мне на плечи.

– Куда спешишь, дорогуша? – спрашивает он. – Ты что-то типа ведьмы? Не хочешь поколдовать?

Отвернувшись, я направляюсь к краю патио. Дэвид Адлер исчез. Но куда он мог подеваться? Я уверена, что он не проскользнул мимо меня. Я забираюсь на карниз, наклоняясь, когда металлические перила впиваются в мои ладони, напрягая тело, чтобы я могла наклониться дальше, осматривая балкон и пространство за его пределами, затем спотыкаюсь, перестраиваюсь и падаю обратно на шифер, где меня внезапно обильно тошнит, кислота пенится у меня в животе и брызгает на мое платье и брусчатку внизу. Я снова встаю, провожу руками по бедрам, стряхивая темные пятна, затем, спотыкаясь, возвращаюсь в квартиру и залетаю в лифт, нажимая «закрыть» снова и снова, пока не начинаю думать, что мой большой палец вот-вот вывихнется. Оказавшись на первом этаже, я влетаю в вестибюль и выхожу на тротуар.

– Дэвид! – кричу я. – Дэвид Адлер. – Однако грохот метро над мостом заглушает мой голос. Никто не отвечает. А это значит, что либо Дэвид Адлер быстро бегает, либо я видела кого-то совершенно другого точно так же, как я наложила его живое лицо на мертвое лицо Винни Мендосы, когда оно лежало под тем деревом. Это означает, что острые ощущения, напряжение и огромная глупость притворяться Норой в сочетании с депрессией и слишком большим количеством шампанского оставили у меня шаткое представление о реальности восприятия. Я думаю о своем костюме, о бедной леди М., о том, как Макбет описывает ее: «с больным умом».

Меня снова подташнивает, и я, тяжело дыша, опускаюсь на тротуар. Когда я была маленькой девочкой, я заболела желудочным гриппом, и мама делала мне компрессы, смоченные капелькой ее духов с жасмином, потому что она знала, что мне они нравятся. Но сейчас нет никого, кто позаботился бы обо мне. И я чувствую, как слезы щиплют глаза и капают на тротуар. Паутинка слюны свисает с моего рта на песок внизу, и я чувствую, что начинаю по спирали спускаться к нему, но тут сильные, тонкие руки обхватывают меня, поднимая на ноги.

– Какого черта? – кричит Жюстин. Она протягивает мне мое пальто. Когда я надеваю его, я понимаю, насколько же мне было холодно.

– Прости, – невнятно выговариваю я, роясь в карманах в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть рот. – Я думала…

– Детка, мне, типа, по хрену, что ты думала, – возмущается она. – Это было, типа, в высшей степени неловко. Тебя вырвало на весь внутренний дворик, а еще даже не полночь. Когда ты успела стать таким гребаным легковесом? Крейг убьет меня за то, что я так рано ушла.

– Крейг?

– «Плохой доктор», понятно? Прозвища – это такое ребячество.

– Жюстин, я в порядке. Возвращайся в дом. Я слишком много выпила, и эта таблетка, которую ты мне дала, запудрила мне мозги, и все это было, как ты выразилась, в высшей степени неловко. Я в высшей степени смущена. Но сейчас я в порядке. Я сама доберусь домой. – Я делаю шаг по тротуару, но мои колени почти подкашиваются, и мне приходится схватиться за парковочный счетчик.

Жюстин никак не комментирует, но, когда она вдыхает, я слышу, как воздух со змеиным шипением выходит у нее сквозь зубы. Она хватает меня под мышку и тащит в сторону Фронт-стрит. Ее перья сверкают в свете фар, привлекая внимание проезжающего такси. Она усаживает меня внутрь и дает водителю адрес своего дома.

– Собираетесь на вечеринку? – спрашивает таксист, одаривая ее ухмылкой. – Вы, наверное, Матушка Гусыня?

– Нет. Я чайка, – огрызается Жюстин. – И по совместительству гребаная нянька.

– Прости, – повторяю я. Я не решаюсь рассказать ей о том, что видела. Что я наполовину убеждена: у меня галлюцинации. – Я сегодня толком ничего не ела…

– Заткнись нахрен. Ты уже большая девочка. Достаточно взрослая, чтобы знать, когда тебе достаточно. Если тебя снова вырвет, я не буду держать твои волосы.

– Вырвет? – подскакивает водитель. – Только не в моем такси! Я остановлю машину, вам лучше выйти.