Логика была такая: если Талия прыгнула, она могла не долететь, запрокинуться и удариться головой о край или же, наоборот, перелететь и упасть шеей на канат. Но проблема в том, что она не могла сделать сразу и то, и другое. Повреждение сонной артерии наводило на мысль об удушении, а синяки с правой стороны лица, не говоря о повреждении ствола головного мозга и задней части черепа, не могли возникнуть из-за падения на край бассейна или канат. Плюс на краю бассейна не было заметно следа от удара.

Школьницей я бывала в бассейне только во время сдачи нормативов по плаванию в конце каждого лета и зимы, перед началом байдарочного сезона. В первый раз я едва успела познакомиться с напарницами за несколько дней тренировок. Особенно унизительно было стоять там с моими пухлыми бледными ногами в купальнике Грэнби, облеплявшем бедра.

Талия утонула в таком же зеленом школьном купальнике, из чего следует, что она либо нашла его у бассейна, либо одолжила у кого-то из команды. Купальник был размера L, а Талия была девушкой миниатюрной. К тому же она не надела ни шапочки, ни очков. В промежности купальника обнаружились следы ДНК Омара Эванса — это стало одной из главных улик против него. Хотя в одной статье, которую мне прислала Фрэн на следующий год, говорилось о нестабильности ДНК в воде. Вода не могла занести в купальник ДНК Омара, но могла вымыть оттуда чью-то еще.

Кроме того, у нее во рту нашли его волос. Вообще-то, у нее во рту нашли два волоса. Один, два миллиметра в длину, соответствовал ДНК Омара, а другой, длиной три сантиметра, опознать не удалось. Полиция установила, что волос принадлежал кому-то из школьников, недавно плававших в бассейне. Я представила возражения Бритт: и тот, и другой волос могли уже находиться в воде, и Талия их просто вдохнула.

Я выдохлась. Я нечасто плавала, и хотя мои конечности были в хорошей форме, этого нельзя было сказать о легких. Я перекинула руки через канат и повисла на подмышках. Сколько кругом плавало волосинок, ниточек, ворсинок? Если опустить глаза на уровень воды, казалось, что она покрыта пылью.

Те детективы с «Реддита» нашли бы чем здесь заняться. Растянули бы свои мерные ленты, достали калькуляторы.

Много лет я считала, что Талию нашли у глубокого края (где еще полагается тонуть?), но потом узнала из «Выходных данных», что у мелкого; ее волосы так запутались за канат, что местному охраннику, которого вызвал учитель, обнаруживший Талию, пришлось спрыгнуть в бассейн и отрезать их, пока ехала скорая. Кроме того, я считала, что Талия плавала на поверхности, но потом, когда мой сын переживал фазу жести-и-кровищи, я узнала, что тела всплывают только через несколько дней. Если голова Талии находилась близко к поверхности, то лишь потому, что ее держали волосы, точно нитки — марионетку.

Стало ли причиной смерти утопление, сказать было трудно. У нее в легких была вода, но это значило, что она либо сделала несколько вдохов в воде, либо вода — возможно, уже бывшая у нее во рту, — попала в легкие, когда парамедики пытались откачать ее.

Вскрытие смогли провести только на следующий день после обнаружения тела, почти через два дня после смерти. Эта задержка объясняла отсутствие многих признаков утопления, таких как (ужасная подробность) пена в верхних дыхательных путях. В итоге судмедэксперту пришлось изучать ткани на микроскопическом уровне, где результаты были убедительными, если и не стопроцентными. Официальной причиной смерти было названо «утопление в результате травмы».

Бритт обратила внимание на уроке, что на месте преступления — первые несколько дней оно даже не считалось таковым — был бардак. Повсюду вода, налипшая грязь, Талии поцарапали руку, пока вытаскивали. Следы крови, обнаруженные позже на бетоне у мелкого края, даже кровь на дверной раме аварийного выхода — их, скорее всего, размазали неосторожные парамедики, поэтому любые заключения были тщетны. Плюс мало ли что могла смыть хлорка. В первый день никто не сделал тест на кровь.

В бассейне две двери. Другими словами, два способа войти и выйти — обе двери у мелкого края, одна напротив другой. Одна из них открывается в коридор, увешанный трофеями — блестящими новенькими кубками и поблекшими футбольными мячами из 1890-х, — который ведет к спортзалу, раздевалкам, прихожей и парадному входу. Этот же коридор вел к кабинету Омара — двадцать шесть футов [23] от двери бассейна, согласно интернету. Другая дверь — это аварийный выход, с огромным знаком «Cигнализация», не предназначенный для открывания снаружи.

У Омара имелся ключ не только от основной двери в спортзал (тот же главный ключ, что открывал большинство дверей в кампусе), но и от самого бассейна (уникальный). Как и у спортивного директора, мистера Шейвала. Как и у бедного мистера Уайсокиса, помощника спортивного директора, который первым обнаружил Талию в субботу, когда пришел поплавать. Кроме того, ключи были у тренеров по плаванию — в том числе у мамы Фрэн, миссис Хоффнунг, — и уборщиков. Многие учащиеся делали себе незаконные дубликаты главного ключа, но не ключа от бассейна. Кому охота рисковать из-за бассейна?

Когда его стали допрашивать, Омар сказал, что в тот вечер оставил дверь своего кабинета открытой. (В кабинете он осматривал ребятам плечи, перевязывал запястья. Там стоял его стол, медицинская кушетка, диван для ожидания, шумный ледогенератор.) Таким образом, он должен был увидеть любого, кто пошел бы к бассейну. Если только кто-то не пробрался в бассейн через аварийный выход или уже несколько часов не находился там. Но Талия не могла находиться там несколько часов; Талия была на сцене.

Омар должен был услышать, если бы кто-то кричал в бассейне, даже при закрытой двери. В «Выходных данных» Лестер Холт стоял в бывшем кабинете Омара, а его помощница стояла возле бассейна и кричала. Он отчетливо слышал ее крик. Мне это всегда казалось убедительным. (Но тут я снова услышала воображаемый голос Бритт: «А ледогенератор они при этом включали?»)

Перед тем как уйти в 23:18, Омар, как обычно, проверил здание и даже потянул за ручку застекленной двери бассейна, проверяя, закрыта ли она; она была закрыта. Нет, через стекло он не смотрел. Там было темно. Нужно будет сказать об этом Бритт: если бы Талия собралась поплавать, она бы включила свет.

Я перевернулась на спину и замедлила дыхание, глядя на потолок. Надо мной проплывали ровные доски, флаги. Я хотела, чтобы мои мышцы горели. Хотела выжечь все мысли о Талии, все, что я узнала, и нагрузить квадрицепсы, подколенные сухожилия, руки. Я хотела полностью выложиться. Тогда бы я смогла проспать всю ночь без снов и проснуться с ломотой во всем теле.

Версия обвинения сводилась к тому, что Талия занималась сексом с Омаром в обмен на наркотики — полная чушь, потому что у Талии было достаточно денег, чтобы затариться травкой для всей школы. Она могла покупать у него наркотики и таким образом узнать его поближе, не считая того, что он бинтовал ей локоть, но ей бы не понадобился такой бартер. Прокурор считал, что чем больше Омар спал с Талией, тем больше он переносил на нее гнев на свою бывшую жену (он прожил в браке десять месяцев) и в какой-то момент отыгрался на ней. Особое внимание заострялось на том, что его бывшая, как и Талия, была белой. Короче говоря, однажды ночью он принял наркотики, приревновал Талию к Робби Серено, с которым она продолжала встречаться, к этому добавился гнев на бывшую, — и в припадке ярости он задушил Талию, треснул ее головой обо что-то твердое, затем переодел в купальник и бросил бессознательное тело в бассейн.

Однако вытесненный гнев всегда казался мне странным мотивом, даже в то время, а к 2018-му я уже прекрасно понимала, как обвинители сочиняют истории из обрывочных сведений. И как часто чернокожим приписывают вспышки ярости.

Плавая в бассейне, я пыталась думать о том Омаре, которого знала, а не о том, которого стремились изобразить журналисты после его ареста, окрашивая каждое мое воспоминание о нем чем-то зловещим, словно я общалась с убийцей. У него были зеленые глаза в крапинку и белые-белые зубы. По спортзалу он расхаживал словно на пружинах. Как-то раз я ему сказала, что он похож на диснеевского Тигру. Между тренировками на гребном тренажере он качал пресс и при этом разговаривал без одышки. Похоже, он интересовался школьниками и расспрашивал нас, но не о самих себе, а о других: «Что это за детка? — спрашивал он. — Эти двое встречаются? Она правда наследница „Анхойзер-Буш“ или кто-то пудрил мне мозги?»

Выдвигались, конечно, и другие версии. Талия с Омаром повздорили на краю бассейна — может, он застукал ее у себя в кабинете и решил повоспитывать или они поругались из-за секса или денег — и, разумеется, она упала и ударилась головой. А он решил по-тихому утопить ее. Или они плавали вдвоем, стали бороться в воде и слишком увлеклись. Хотя, если так, он бы с большей вероятностью сознался в этом, нежели сочинил историю (от которой потом отказался), как напал на нее у себя в кабинете, а потом отнес сюда.

Я плавала от края до края бассейна, холод воды проникал глубоко в суставы. История, которую я знала, была очень похожа на истории, с которыми мы с Лэнсом имели дело в нашем подкасте, на те, что передавались десятилетиями из уст в уста, полные ложных сведений и предвзятости. Где-то там была правда, но нужно было докопаться до нее.

Должно быть, я что-то упустила в их отношениях или в событиях того вечера. Я хотела, чтобы Бритт навела меня на след. Хотела взгляд со стороны. Хотела суметь вспомнить то, чего не видела своими глазами.

Кто-то вошел в помещение, молодой человек, на редкость молодой для преподавателя. Он встал на стартовую тумбу у глубокого края и нырнул в воду, словно дельфин.



[23] 26 футов ≈ 8 м.

[22] 20 футов ≈ 6 м. 3 фута ≈ 1 м. 23 фута ≈ 7 м.


15

Я пообещала Бритт, что до следующего занятия посмотрю интервью Дайан Сойер с матерью Омара, так что включила его на лэптопе, пока чистила зубы тем вечером.

Шейла Эванс была чопорной — маленькой и собранной, как вьюрок. После ареста Омара я узнала, что его мать работала секретарем кафедры в Дартмуте, а отец умер молодым. Я поразилась ее старомодности, аккуратно уложенным волосам и четкой дикции. Позади нее на пианино выстроились семейные фотографии в рамках. Дайан Сойер наклонилась к ней, на лице выразительная смесь сострадания и скептицизма.

— Когда я потеряла мужа, — сказала Шейла, — это было как остаться без держателя для книг. Мы все покосились. Но остаться без Омара — это как лишиться полки. Его выдернули из-под нас.

Дайан кивнула, излучая сочувствие. Мне больше нравился Лестер Холт с его откровенным морганием. С ним не возникало ощущения, что он притворяется.

Камера наехала на одну из фотографий: Омар подросток, улыбающийся так, словно только что услышал шутку. Я отметила сходство с парнем, которого знала, только волос у него было побольше. Когда я впервые попала в Грэнби, Омар ходил бритым — и поскольку кожа у него была довольно светлой, а я думала, что люди с арабскими именами должны быть с Ближнего Востока, только под конец второго курса, когда Омар отрастил волосы, до меня дошло, что он афроамериканец. Я спрашивала некоторых знакомых по команде, знали ли они об этом, и они смотрели на меня как на идиотку. Энджи Паркер, чернокожая, до конца курса подкалывала меня, тыча пальцем в светловолосых людей со словами: «Шо скажешь, Боди? Азиат? С Ямайки?»

Теперь же закадровый голос Дайан Сойер сообщал нам, что Омар получил степень бакалавра по спортивной подготовке в UNH [24], где он был звездой легкой атлетики, и, пока он был в Грэнби, он снова записался туда на вечернее, чтобы получить степень магистра. Ничто из этого не попало в «Выходные данные». Омар жил в квартире в Конкорде над частной аптекой — в часе езды от Грэнби на его стареньком ржавом «понтиаке». От Грэнби до UNH был еще час езды — и не в сторону дома.

Шейла сказала:

— Его младший брат так надолго остался без внимания. Когда умер отец, Малкольму было всего шесть, но Омару — пятнадцать, и я сказала себе, окей, мой муж вырастил одного мужчину, теперь Омар сможет вырастить брата. Но в тот год, когда Малкольму было шестнадцать, у него забрали и брата. Я стараюсь ничего не упустить, но я занята борьбой за Омара. У нас суд и апелляция. У меня от стресса высыпал лишай, и это отнимало мои силы. Вся моя группа поддержки — сестра, мама — мы заняты этим. А Малкольм — живи как знаешь? У нас ведь тесное сообщество. Можете себе представить, как к нему стали относиться после этого, даже его учителя. Он сейчас нащупывает свой путь, но только благодаря силе характера.

Мне словно двинули под дых — то, как она высказала что-то такое, на что я оказалась неспособна. Смерть моего отца выбила нас из колеи, но, когда умер Ас, в нашей с мамой жизни вырвали что-то из самого центра, последний колышек, удерживавший все на месте. Не скажу, что одна потеря была хуже другой, но вторая нас доконала.

Я уже закончила чистить зубы и отметила, что по второму разу продергиваю зубную нить.

Шейла сказала:

— Омара стали повсюду выставлять в дурном свете. Одного этого обвинения им было недостаточно, надо еще присовокупить, что он продавал наркотики, что он был склонен к насилию, что он спал со школьницами. В общем, картина маслом. О нем так говорят, словно он взялся из ниоткуда, словно у него нет семьи.

Сторона обвинения и газеты действительно изображали его этаким наркодилером, подразумевая, будто он продавал наркотики школьникам, что стало новостью для меня. По правде говоря, он много рассуждал о травке, например о различиях между марихуаной и гашишем, и говорил атлетам, которым прописывали после травмы болеутоляющие, что им бы надо выбросить всю эту химию, потому что травка здоровее. Это вполне сочеталось с его упором на медитацию, дыхательные упражнения. Он добился от футболистов, чтобы они выполняли виньясу. Его рассуждения о травке казались чем-то в порядке вещей. И даже если это было чем-то большим, каждый второй школьник в кампусе и так имел у себя заначку какой-нибудь дури или орегано, которое им впарили под видом дури. Все, насколько я была в курсе, покупали у Ронана Мёрфи, того скользкого парнишки из Бронксвилла, и он продавал далеко не только травку.

После ареста Омара я, разумеется, поверила, что он продавал школьникам, хотя бы уже потому, что так говорили все. С тех пор я не раз задавалась вопросом, зачем ему было рисковать карьерой из-за травки, но, если уж на то пошло, зачем ему было рисковать карьерой из-за школьницы?

— Я не могу не думать, что моя мама прожила бы дольше, — сказала Шейла Эванс, — если бы не этот стресс. У нее был тромбоз глубоких вен, и тревога не шла ей на пользу. Омар был ее первым внуком. Она бесилась, если я купала его без нее, очень уж ей это нравилось. — Она сглотнула, и на подбородке у нее обозначилась ямка; она так сильно сдерживалась, что я поражалась, как ей удавалось не взорваться и не скукожиться в скорбный комочек. — Моя мама покинула нас в две тысячи восьмом, — сказала она.

Я взяла лэптоп с собой в постель.

— Моя сестра от нас отпала. Она сомневалась в невиновности Омара. Мы много лет уже не разговариваем. Вначале у меня была семья, — сказала она, и ее голос задрожал, так что она помолчала немного. — Здоровая, нормальная семья, а… теперь, знаете, одни обломки. Семейные руины.

У меня такая дозировка антидепрессантов, что я уже лет десять не плакала настоящими слезами, но иногда мне так отчаянно хочется расплакаться, что я нарочно хнычу, и скулю, и растираю глаза кулаками. Когда нет слез, это ранит больше — или обостряет старые раны, — чем если бы я просто разрыдалась. Так или иначе, я сидела на кровати и пыталась плакать. Во всем этом была какая-то детская горечь, которую я не сразу распознала под сочувствием к Шейле Эванс: мама Омара, в отличие от моей, не забросила своего оставшегося ребенка.

Мне было стыдно, что я думала о себе, вместо того чтобы полностью отдаться чужому горю, но правда в том, что если у любого человека, у кого есть сердце, оно бы разбилось от этой сцены, то у меня на сердце обозначились знакомые линии разлома.

Поскольку мне не следовало думать о себе, я засунула это признание под землю, в сырые, глинистые места, где оно могло бы пустить корни.

Не желая разбираться в этом, я легла спать.



[24] UNH, University of New-Hempshire — Университет Нью-Гемпшира (англ.).


#1: Омар Эванс

Утром я не могла вспомнить, что мне снилось, не считая того, что сон был тревожным, что там была вода, что во сне я писала сообщения друзьям об этом сне. Я совершенно не выспалась. Когда солнце наконец пробилось сквозь жалюзи, я поняла, что не встану, пока не вернусь туда с закрытыми глазами, досконально представив себе ту ночь, когда умерла Талия. Если я смогу это сделать, смогу обдумать все до конца, тогда я смогу встать и преодолеть все то, что превратило эти простыни в потное месиво.

Так что — да простит меня вселенная — я это сделала.

Талия снимает свой костюм, тюль пахнет потом и опилками. Она надевает джинсы и свитер, которые позже найдут аккуратно сложенными на скамейке у бассейна. Рубашку так и не нашли — только зеленый кашемировый свитер, так что давайте предположим, что это все, что у нее есть. Походные ботинки. Без пальто: самые бесшабашные из нас пальто не носят.

Она хватает свой рюкзак (содержимое нам известно: расческа для волос, губная помада, тампоны, учебник по математике, «Возлюбленная» Тони Моррисон, еженедельник Грэнби, разные ручки и резинки для волос, мини-дезодорант, ключ от комнаты в общежитии), проскальзывает мимо других переодевающихся девушек, выходит через пожарный выход за сценой. Никто ее не хватится: все ее подруги увлечены театром, а множество других ребят, Робби в их числе, направляются в лес с выпивкой, к тем двум ужасным старым матрасам.

Ее следы сливаются с другими, и в любом случае к следующей ночи их смывает дождь — раньше, чем кому-либо приходит в голову искать их.

Освещенные места она обходит, пока не оказывается за спортзалом, где вообще нет света; ее пальцы оглаживают кирпичную стену. Подойдя к аварийному выходу, она стучит три раза, и Омар отключает сигнализацию. Он ее ждал, уже заждался. Они идут к дивану в его кабинете.

Талия все еще в гриме, зеленые тени для век в тон платью. Омар говорит, она секси.

Или нет — он говорит, она словно шлюха, и она хлопает глазами, надувает губы.

Может, он спрашивает, не для Робби ли этот грим. Спрашивает, зачем ей выглядеть такой шалавой для спектакля, спрашивает, не ищет ли она, с кем еще замутить, потому что знает, что с ним у нее не всерьез, да она, наверно, и с дартмутскими ебется.

Иногда это у них прелюдия. Иногда она говорит: «Что, если бы я пошла на вечеринку братства и посмотрела, сколько ребят готовы меня отодрать?»

Но он не в настроении и нависает над ней, его все еще штырит от того, чем он закинулся, пока ждал ее, и он хватает ее за горло и, может, даже не думает об этом до последнего момента. Если бы на ее лице не отразился ужас, он мог бы обратить это в шутку, но уже слишком поздно: она увидела, что в нем таится, и единственный способ, которым он может все исправить, — это не дать ей видеть его, судить его и запомнить это. Он бьет ее затылком о новый постер про искусственное дыхание, приклеенный над диваном к стене из шлакоблока. Она царапает его ногтями, оставляя шрам от правого уха до самой ключицы, который полиция найдет девять дней спустя, а он скажет, что на него напала соседская собака. Под ногтями у Талии не нашли кусочков кожи, но это неудивительно после нескольких часов в хлорированной воде. Он душит ее сильнее, и когда ее руки безвольно падают, он отступает.

Нет. Все было не так.

Эту версию нам всем внушили — это то, что было в его признании (наркотики, его кабинет, диван, стена, постер, которого никто не помнит), но меня это не устраивало. Режиссер, живший у меня в голове, хотел забраковать это и отпустить актеров по домам.

Омар был таким человеком, который замечал напряжение у тебя в плечах раньше, чем ты успевал его ощутить — он бы не стал копить в себе гнев, пока бы тот не взорвался.

Так что, возможно… возможно, в этом замешан кто-то еще. Может, у Омара был злой друг с неустойчивым темпераментом. И Омар решил в итоге взять на себя вину за них обоих.

Возможно, Омар принимал наркотики, вызывавшие галлюцинации.

Мне пришлось остановиться на формулировке: что-то случилось. Потому что с этим не поспоришь. Потому что другого объяснения не было. Потому что той ночью больше никого не было в спортзале. Случилось что-то очень плохое, и Омар не смог никого позвать на помощь.

Талия все еще дышит. Он достаточно квалифицирован, чтобы понять, что он наделал, несмотря на свое состояние, как и то, что она может выжить. Но если она выживет, ему крышка.

Он выглядывает в коридор, перекидывает Талию через плечо и проходит с ней двадцать шесть футов до бассейна.

Он раздевает ее на настиле у бассейна, словно тряпичную куклу, и засовывает в запасной купальник из шкафа со снаряжением. Он вспоминает, как одевал младшего брата, но отгоняет эту мысль. Талия дышит прерывисто, но ровно. Он скатывает ее в воду и, только когда она погружается, замечает кровь на цементном полу. Значит, скорее всего, кровь осталась и у него на стене, и на полу в коридоре. Ее темные кудри скрывали рану.

Омар хватает сачок и удерживает ручкой Талию в нескольких дюймах под водой. Она не сопротивляется. Он сказал это в признании, и эта подробность всегда меня поражала: мысль о том, что кого-то настолько живого можно убить — так мягко, так медленно — сачком для бассейна.

Омар пытается прикинуть, кто видел их вместе, кто может знать. Он не сможет отрицать, что был в спортзале: он весь вечер делал звонки со своего телефона. Ему нужно будет сказать, что он ничего не видел, ничего не слышал. (Но почему же, когда его стали допрашивать, он сказал, что его дверь была открыта?)

Он ждет десять минут — дольше, чем любой человек проживет без воздуха. К его удивлению, она чуть погружается. Ее ступни чуть ниже головы, но все так или иначе под водой. Он складывает ее одежду и кладет на скамейку. Он знает, где уборщик хранит отбеливатель промышленного класса, и идет в кладовку, берет бутылку рукавом рубашки и поливает кровавый след возле бассейна. Он смотрит, как шипит белая жидкость. Трет забытым полотенцем, и проходит немало времени, прежде чем розоватое пятно полностью исчезает. Он включает на секунду свет, убедиться. Тот же самый отбеливатель и то же самое полотенце он использует, чтобы вытереть капли крови с кафеля в коридоре. Ему повезло: у него в кабинете кровь видна только на постере про искусственное дыхание. И все равно, даже после того, как он сдирает его, складывает и убирает в рюкзак, он трет стену. Отбеливатель он ставит обратно в чулан. Для этого ему приходится вернуться в бассейн, где Талия болтается под водой.

Дурман слегка прошел, и теперь ему труднее смотреть на нее. От запаха хлорки его начинает подташнивать, и меньше всего он хочет, чтобы его здесь вырвало. Вода колышет ее тело. Руки колышутся, голова трется о канат. Она достаточно близко к краю бассейна, чтобы он смог ухватить ее за волосы и притянуть к себе. Он накручивает прядь на палец и думает, о боже, что же он наделал, ведь такая прекрасная девушка… Он все портит. Ломает вещи. Развалил свой брак. Всегда так было, и он ненавидит себя, потому что он все тот же мальчишка, который когда-то разбил бабушкину хрустальную птичку. Посмотрите на него. Посмотрите на нее. Он наматывает ее волосы на канат, и у него намокает рукав. Он обматывает их пять, шесть, семь раз, чтобы закрепить ее на месте, не дать ей… что? Он и сам не знает.

Он закрывает за собой дверь бассейна: может, так он оттянет время, когда найдут ее тело. Он убирает полотенце, чтобы потом сжечь вместе с постером.

Всю ночь и следующий день руки его пахнут хлоркой.

(Осталась ли я довольна своей историей в то утро? Я сказала себе, что должна быть довольна, несмотря на сюжетные дыры. Возможно, тупая тошнота, не отпускавшая меня, была как-то связана со вчерашним столовским ло-мейном. Так или иначе, я смогла встать с постели. Смогла начать день.)


16

Перед уроком Бритт спросила, можно ли потом взять у меня интервью. Я сказала, что можно, но мое интервью не должно быть первым в ее подкасте.

— Это может показаться небрежным, — сказала я, — обращаться к своей преподавательнице как к первому источнику.

Я сказала так отчасти из желания снять с себя ответственность. Если этот подкаст каким-либо образом получит известность, мне не хотелось выглядеть такой закоперщицей. Я была не из тех, кто решает поведать миру некую историю двадцатитрехлетней давности, к которой сама имела весьма далекое отношение. (Заткнитесь все и слушайте меня, девчонку, даже не дружившую с теми людьми!)

Я предупредила Бритт, что не скажу ей много, что я всего лишь могу описать Талию как личность. И не факт, что я буду свободна в этот вечер: мне надо встретиться с другом из Бостона. Но прошел урок, началась перемена, а Яхав мне так и не написал. Тогда я сама написала ему, потому что иначе продолжала бы ждать его сообщения как идиотка. «Кое-что нарисовалось на вечер, но дай знать, если будет время в ближайшие дни!»

Насчет Яхава можете не волноваться. Нелепо было бы с вашей стороны. Но он часть этой истории, и в те две недели играл заметную роль в моем психологическом состоянии. И, чтобы не выглядеть отчаянной дурындой: с этим человеком я встречалась уже два года, этот человек писал мне, когда между нами была химия, «доброе утро». Когда мы сблизились, он тоже жил отдельно и собирался разводиться. Мы уже были друзьями — оба преподавали в UCLA, оба любили скорострельные разговоры, политику и испанские закусочные. Я не верю в родственные души, и это облегчало жизнь: нам просто было хорошо вместе.

Я познакомилась с ним на ужине вскладчину, устроенном моим знакомым профессором психологии, в доме, полном паучников (это такие растения) — на редкость несексуальном мероприятии, хотя бы потому, что там все пропахло кошачьим туалетом. Яхав навалил себе на тарелку столько еды, что я непроизвольно стала присматриваться к его фигуре, пытаясь понять, атлет он или просто астеник. Как оказалось, и то, и другое, в чем я убедилась два года спустя, когда мы наконец переспали и я прошлась ладонью по его ребрам и длинным жилистым квадрицепсам. Но в первый момент я извинилась, что пялюсь ему в тарелку, на эти горы ризони, курицы и овощной лазаньи, и сказала: «Вы набрали все, что только можно, так что скажите, что самое лучшее». Он воспринял это серьезно и весь вечер докладывал мне, советуя брать брауни с дальнего конца стола. «Секрет в соли, — прошептал он мне в волосы. — Остальные заметно недосолены».

Будучи замужем за Джеромом, я считала свои кофейные встречи с Яхавом хоть и волнующими, но светскими посиделками. Мы оба увлекались израильским кино, и он никак не мог найти некоторые ранние фильмы Ури Зоара [25], так что в итоге мы посмотрели «Дыру в луне» у него в кабинете. Меня впечатлил не столько фильм, как книги у него на полках, тем более что он был профессором права и я ожидала увидеть солидные тома в кожаных переплетах, а не Дэвида Митчелла и Одри Лорд [26]. Я сказала себе, что, поскольку мы становимся друзьями, мы никогда не переспим. Тем более что я раскрывалась перед ним без прикрас, носила очки и не пользовалась косметикой, жаловалась на тревожность Джерома и даже сокрушалась о растяжках, которыми меня наградили дети, — в общем, о сексе нечего было и думать.

А потом однажды поздно вечером в винном баре, после того как мы обсудили наши разваливающиеся браки и приступы паники, которые Яхав испытывал в пробках, он посмотрел на меня с такой мольбой во взгляде, что будущее раскинулось перед нами, словно зеленая лужайка.

Мы встречались всего полгода, когда у его жены диагностировали тяжелый синдром хронической усталости, и он решил, что ему нужно остаться с ней, заботиться об их дочери, жить с ними. Ее болезнь поставила нашу связь на паузу, превратив законные отношения в незаконные. Я оказалась по умолчанию втянута в интрижку, не потому, что решила преступить границы дозволенного, а потому, что не желала прекращать бурный роман только из-за новых обстоятельств. Мы виделись, мы не виделись, мы были вместе, мы были врозь, он писал мне электронные письма, мы обменивались сообщениями, он умолял меня высылать ему ню, говорил, что я ему нужна, умолкал, мы встречались в отелях и не только в отелях, он чувствовал вину, чувствовал легкость, жене становилось лучше, но ненадолго, у нее были проблемы с сердцем, только я его и выручала, только я все усложняла. Той осенью он принял приглашение Университета Брауна — годичный творческий отпуск от UCLA, но ему нужно было вести пару классов, не считая того, что он писал очередную книгу, — и он взял с собой жену и дочь. Жене стало несколько лучше. Они все еще собирались разводиться, но мне не стоило раскачивать их лодку. Я не могла винить его за холодность, потому что, игнорируя меня, он поступал сознательно. И я не могла оправдывать себя, оставаясь порядочным человеком.

Короче, я облегчала ему отступление. Поставила себя в позицию девушки, довольствующейся малым, всегда претившую мне.

После перемены мы с классом собирались обсуждать монтаж, но остальные ребята увлеклись историей Талии, начали гуглить про нее, высказывать собственные теории и захотели обсудить эту тему.

Небинарные Лола запустили пальцы себе в лиловые волосы и сказали:

— Тот тип, что убил учительницу испанского в семидесятых, он к тому времени уже вышел из тюрьмы. Тут целая тема о том, как он мог жить в лесу. Просто зависать вблизи кампуса. И к нему никогда не присматривались?

— Мы поговаривали об этом, только чтобы нагнать шухеру. — Слух, должно быть, пустил какой-нибудь выпускник, четыре года слушавший байки о том, что старая куртка, висевшая на ветке, явно принадлежала бывшему парню Барбары Крокер, который теперь жил в старых воротах для лакросса, обвязав их одеялами, или, может быть, в часовой башне, откуда наблюдал за всеми нами в бинокль. — За этим нет никаких фактов.

Джамиля сказала:

— А те матрасы в лесу? Я читала, он вроде там жил.

— Да нет же. Туда школьники ходили выпивать. Как раз там были друзья Талии в тот вечер.

И всем захотелось побольше узнать об этих матрасах и ходила ли я туда, но я не поддалась на провокацию.

— Мы с друзьями больше курили, чем пили, — сказала я. — И гордиться тут нечем.

В любом случае я ни разу не была на настоящей матрасной вечеринке. Но мимо проходила много раз, и если вы приметили это место, то легко его найдете, всего в нескольких ярдах от скандинавской тропы, которой зимой пользуются любители беговых лыж, а осенью — бегуны по пересеченной местности. СМИ придавали этим матрасам сексуальный оттенок, тогда как в действительности это были просто два жутких старых матраса из общаги, отмечавшие место сбора, и любой, кто бы занялся там сексом, рисковал подхватить столбняк и блох. Весной четвертого курса, когда я забросила греблю и выкуривала по полпачки в день, мы с Джеффом Ричлером ходили туда, перешагивая через разбитые бутылки, во время свободных третьих и четвертых уроков, но садились не на вечно влажные матрасы, а на бревна, которые народ притащил на прогалину. Я курила, а Джефф развлекал меня. Иногда Карлотта пропускала занятия по ИЗО и присоединялась к нам, чтобы выкурить половину сигареты, а Джефф при этом так смотрел на нее, словно она брала у него в рот.

За полчаса вполне можно дойти — эти слова я не раз читала в интернете, когда люди задавались вопросом, мог ли кто-то уйти с вечеринки, убить Талию и вернуться, — но по снегу и льду получалось дольше, как и по грязи. Я могу с уверенностью сказать вам, что мы не смогли бы дойти до матрасов и обратно за один урок. Матрасы были, как все мы теперь знаем, на расстоянии 1,4 мили [27] как от театра, так и от спортзала. Немного дальше, чем от фотолаборатории в Куинси, откуда начинали путь мы с Джеффом.

Я снова повернулась к Бритт, вещавшей своему хору.

— Плюс, — говорила она, — единственное свидетельство того, что Омар хотя бы разговаривал с ней, это школьные сплетни. Нескольким подругам она говорила, что у нее неприятности с каким-то чуваком постарше. И вот ее подруги ищут кого-то старшего и ушлого и останавливаются на черном парне.

— Все было не совсем так, — сказала я.

В классе загомонили, но я уже не различала слов. Все мое внимание захватило слово ушлый, наложившееся на что-то далекое.

А потом — интересно, действительно ли я сидела там с отвисшей челюстью или мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица, — полушария моего мозга словно сошлись вместе после многолетнего расхождения.

Тот раз, когда вы двое остались в театре и пропустили шоу светлячков. Те дни, когда я бесконечно ждала у вашей двери, пока вы сверхурочно консультировали Талию. Ваши приглушенные голоса, голос Талии, разносящийся по комнате, долгие паузы. Я видела, как она краснела, на третьем курсе, когда говорила о вас. Видела, как вы сидели слишком близко. Видела, как она задерживалась после репетиции «Причуд».

Мы ведь обсуждали это: я, Фрэн, Карлотта и Джефф. Мы шутили, что она одержима вами, шутили, что вы спали с ней. Было ли это шуткой? Или чем-то таким, во что мы верили просто по приколу. Так же, как мы верили в местных призраков.

А что, если…

Вы даже не казались особенно шокированным ее смертью, во всяком случае не больше остальных учителей. Вы снова и снова спрашивали меня на практике, в порядке ли я, говорили о том, как шокированы ваши дети, у которых Талия была сиделкой. К тому времени я, должно быть, оставила всякие мысли о том, что тут что-то нечисто.

Тогда, в 95-м, я сперва узнала, что ходили слухи по поводу Омара, затем, что он признал вину, затем — уже после окончания учебы, — что он осужден, и только затем, что в числе свидетельств против него было предполагаемое высказывание Талии о каком-то парне постарше.

Воздух в классной комнате сгустился: у Талии были неприятности с каким-то парнем постарше.

Не в смысле, что вы могли ударить ее; я думала не об этом. У вас были такие тонкие руки. Вы боялись пчел. Я не могла представить, чтобы вы пробили кому-то голову. Я напомнила себе о тесте ДНК, указывавшем на Омара. К тому же у вас было алиби: вы допоздна оставались в театре, проверяя, упакованы ли инструменты и ноты, закатывали литавры обратно в чулан. Это я была вашим алиби, господи боже. Я сказала полиции, как мы болтали о «Храбром сердце». А потом вы пошли домой, к жене и детям.

Но все же: как парадоксально, что именно эта информация, эти слухи о Талии и о ком-то постарше изначально заставили полицию заняться Омаром.

Это обрушилось на меня с высоты двадцати трех лет.

Парень постарше — это вы.

Если у Талии были неприятности с кем-то постарше, то этот кто-то — вы.



[27] 1,4 мили = 2,25 км.

[26] Одри Лорд (1934–1992) — американская писательница и поэтесса, феминистка, активистка борьбы за гражданские права.

[25] Ури Зоар (1935–2022) — израильский стендап-комик, киноактер, кинорежиссер и сценарист.


17

Вот о чем я думала, поднимаясь по склону холма против ветра к моему гостевому дому, пропустив обед:

Класс оперы, Нью-Йорк и фонтан Бетесда.

На вашем оперном семинаре, осенью четвертого курса, нас было всего шестеро: трое втискивались на ваш диван и еще трое подтягивали мягкие оркестровые стулья. Там были я, Талия с ее Робби, Бет Доэрти, Кван Ли (который взял и стал настоящим оперным певцом) и друг Робби, Келлан ТенЙик, тот, что через двадцать лет допился до дна озера. Трудно оглядываться на то время и видеть нас обычными подростками, безотносительно того, что с нами стало в дальнейшем, — трудно не замечать таких облачков над нашими головами с надписями: «Убитая девушка», «Оперный певец!» и «Грустный алкаш».

Интересно, не для того ли вам позволили включить этот курс в расписание факультативов, чтобы он навечно остался в перечне курсов, иногда предлагаемых в Грэнби. «Вот это да! — восклицали с тех пор каждый год мамаши скучающих восьмиклассниц, листая брошюру перед офисом приемной комиссии. — История оперы! Прямо как в колледже!»

Робби Серено был там только из-за Талии, а Келлан — только из-за Робби. Звездный лыжник Робби имел все мыслимые привилегии. И он был фанфароном: как он носил шорты даже на снегу, ходил с лохматыми волосами, заявлялся на уроки с опозданием, жуя жвачку, и ни один учитель не выгонял его. Став парнем Талии, он определенно упрочил свой статус. Я не училась с Робби после английского в девятом классе и была несколько удивлена его проницательностью. Он сидел, уставившись на дырку в своих хаки, как будто витая в своих мыслях, а потом выдавал что-то вроде: «Бетховен был Майлзом Дэвисом своего времени. Типа, постоянные реновации». Возможно, Робби не был без ума от оперы, но в музыке, по крайней мере, разбирался, точнее в том, что считал достаточно клевым; в такой же манере он рассуждал о лазерных боях или чемпионате мира по футболу. Он сидел, положив руку на спинку стула Талии, чтобы ее не унесло на волнах музыки.

Я вечно буду помнить оперы, которые мы увидели в тот октябрь в Метрополитен-опера. Три оперы за три дня, за счет остальных занятий. Le Nozze di Figaro [28], La Bohème, Tosca. Этим я обязана вам: девчонка из южной Индианы смогла увидеть три оперы в Метрополитене. Это меня выжало, но перепрошило мозг.

Талия встречалась с Робби, а Бет сохла по Келлану, и все четверо дружили между собой, поэтому я и Кван оставались не у дел. Культурной программы у нас не было — с самого утра и до встречи за ужином мы могли заниматься чем хотели. Ни Кван, ни я не осмелились предложить друг другу осмотреть город вместе, так что день за днем я выходила на улицу одна и проверяла, как далеко смогу отойти от отеля, подсчитывая в уме, сколько калорий сжигаю за каждый квартал.

Я еще не видела города крупнее Индианаполиса. Правда, я пролетала через О’Хару, но это не считается. Я об этом помалкивала, не желая выставлять себя деревенщиной. Уверена, если бы вы были в курсе, то отнеслись бы ко мне внимательней, хотя бы научили, как ловить такси. Все было огромным, а тротуары — широченными, и мне все это очень нравилось, даже то, как улицы начинали пахнуть помойкой в пять вечера, когда выставляли мусор. Я все время ужасно боялась карманников, преступников, боялась оказаться в центре бандитской разборки (ох уж эти печально известные разборки Линкольн-сквера), но в остальном это был рай.

У меня было тридцать долларов на три дня, и хотя Грэнби оплачивала наши билеты в оперу и ужины, я должна была завтракать, обедать и перемещаться по городу на эти тридцать долларов. Я вставала рано (занимаясь греблей, я приучила себя просыпаться в четыре утра), выскальзывала из номера, не разбудив Талию и Бет, и покупала маленький бейгл с джемом и апельсиновый сок в ларьке через улицу. Это обходилось мне в три доллара 75 центов. На день оставалось шесть долларов 25 центов. Один раз я пообедала шербетом, который нарушил бы мою диету, если бы я съела еще хоть что-то. В другой раз взяла на улице брецель.

Я отправила открытку маме в Аризону. На открытке было написано крупными буквами «НЬЮ-ЙОРК», и в каждой букве — виды города. Мама не знала, что я здесь, и я хотела удивить ее. Оглядываясь назад, я думаю, что поступила некрасиво. Эта открытка словно говорила: «Вот как мало ты меня знаешь». Или: «Ты ведь никогда здесь не была?» Возможно, по той же причине я записалась на курс оперы. Как далеко я смогу забраться от Броуд-Рана, штат Индиана?

Вскоре после того, как мы прибыли, я шла по Коламбус-авеню, как вдруг какой-то человек, явно ненормальный, повернулся ко мне и принялся наглаживать свои воображаемые огромные груди и трясти ими в воздухе. Я отшатнулась от него и ускорила шаг по тротуару, отмечая, как кровь приливает к конечностям и желудку, и ненавидя себя за это. Ненормальный прокричал мне вслед: «Беги, крольчишка! Скок-поскок!» Я почувствовала, что поступила как-то неправильно, проявила слабость.

На второй день, выходя из отеля, я наткнулась на Квана, возвращавшегося со свернутыми постерами под мышками. «Я был в Метрополитене!» — сказал он, и я смутилась, ведь разве не каждый вечер мы ходили в Метрополитен? Он сказал: «Платишь сколько хочешь». Я смутилась еще больше. Но затем он развернул один из постеров, и я увидела автопортрет Ван-Гога в соломенной шляпе, а снизу надпись: «Метрополитен-музей».

Так что утром следующего дня, нашего последнего полного дня, я обвела кружочком музей на бесплатной карте отеля и направилась туда от Линкольн-сквера через парк. Заодно я хотела пройти мимо достопримечательности, обозначенной на карте как «Фонтан Бет.», подумав, что фонтан будет отлично смотреться на фотографии.

Полагаю, вы помните, что было дальше. Я увидела вас с Талией, сидящих почти вплотную друг к другу — коленка к коленке, лодыжка к лодыжке — на краю того самого фонтана Бетесда. Если бы я заметила вас издалека, я бы остановилась, укрывшись за другими туристами, и посмотрела, что будет дальше. Было бы о чем рассказать Фрэн по возвращении — как Талия вешалась на вас. Но я увидела вас с пяти футов [29], и вы меня тоже увидели. Вы с Талией отдернули свои ноги. Талия с трудом сдерживала смех; ваши щеки полыхали лесным пожаром. Вы сказали так добродушно: «Боди! Тесный город, да?» Сказали: «Талия только что уговорила меня стать ее наставником по ораторству. А у тебя уже есть наставник? Не нужен?»

О чем бы я ни думала, все это померкло перед огромным облегчением оттого, что вы как будто на полном серьезе предлагали мне работать с вами. В школе недавно вывесили список примерно из десяти учителей, готовых быть наставниками по ораторскому мастерству, и от нас ожидалось, что мы просто обратимся к кому-то. Для большинства ребят это не представляло проблемы (хоккеисты подходили к мистеру Дару, лыжники — к мистеру Грэнсону), но у меня сама мысль войти к кому-нибудь в класс, хотя бы к вам, и попросить быть моим наставником вызывала оторопь.

Так что я сказала: «У меня… да, наверно, пригодится».

Казалось, вы искренне обрадовались, и я приняла это за чистую монету.

Вы спросили, куда я направляюсь, я сказала, что в Метрополитен-музей, и вы заботливо посоветовали мне обязательно заглянуть в Древний Египет.

В тот вечер на «Тоске» Келлан ТенЙик, сидевший в предыдущем ряду, повернулся ко мне в антракте. Он вытянул руки над головой, отчего задралась его оксфордская рубашка, открыв бледный живот. И вдруг сказал мне: «Значит, вы с Фрэн Хоффнунг обе лесби, да?»

И я дулась из-за этого до самой ночи. Это не давало мне покоя, а вовсе не то, что я увидела в парке.



[29] 5 футов ≈ 1,5 м.

[28] Женитьба Фигаро (итал.).


18

Когда же вы впервые заметили ее? Она участвовала в «Хористках» с начала третьего курса, в числе прочих сопрано. Затем включилась в «Причуды», одной из четырех девушек, кружащихся в черных платьях под песню «Я каждая женщина». К середине сентября вы дали ей роли в вводном скетче и партию соло в заключительном номере.

К тому времени, как ее подселили ко мне, она определенно заметила вас. То и дело спрашивала, давно ли я занимаюсь оформлением сцены, какие у вас дети (я подрабатывала няней), не знаю ли я, какой бейгл вам нравится, какую газировку принести вам, если она зайдет в закусочную перед репетицией.

Помимо этих расспросов наше общение в тот год было поразительно формальным. Перед тем как ложиться — единственное время, когда мы оставались вдвоем, не считая благословенной тишины учебных часов, — Талия всегда донимала меня светской беседой. Это могло показаться снисхождением (могло являться снисхождением), но она хотя бы пыталась. Она могла спросить: «У вас в семье есть особые рождественские традиции?» Или: «Ты видела в последнее время хорошие фильмы?» Она редко говорила что-то просто так — не жаловалась на домашку, не рассказывала, как прошел ее день. Как будто на нее смотрела бабушка и хотелось показать, что ее не зря воспитывали.

Той весной она спросила о моих летних планах. Я сказала: «Может, поработаю в „Бургер-кинге“», и ей на самом деле было неясно, смеяться или нет. Если я и шутила, то только слегка: я надеялась снова поработать на смене в «Баскин-Роббинсе».

Она сказала: «Это у вас в Айдахо?»

Мне стало интересно, считала ли она все это время, что я из Айдахо, или она имела в виду Индиану, просто забыла название. Я сказала: «Чем хорош „Бургер-кинг“ в Айдахо, это тем, что у нас своя жареная картошка. Мы сами ее выращиваем».

Это был, конечно, третий курс. А на четвертом, после смерти Талии, Асад Мирза сказал мне, по-доброму так, с участием: «Боди, это правда, что ты живешь на картофельной ферме?»

Подруги Талии разговаривали со мной, в отличие от ее напускной вежливости, с едва скрываемой неприязнью. Как-то раз Бет посоветовала мне попробовать автозагар, чтобы мое лицо «стало стройнее» и я не выглядела такой хмурой. Даже такое замечание, как «клевая кофточка», скрывало в себе насмешку под притворным великодушием на публику. Смысл насмешки сводился к уверенности, что я, в отличие от всех, не уловлю иронии. А ирония заключалась в том, что я была ходячей иронией. Само мое пребывание в Грэнби казалось ироническим. Даже моя одежда и постеры вызывали иронию. Тогда как остальные девушки (так я считала) фланировали по жизни совершенно искренне, со своими слоеными стрижками, куртками «Норс Фейс» и клетчатыми миниюбками. Поэтому, когда я ответила: «Господи, и у тебя», хотя эта девушка была в форме для лакросса, меня позабавило ее смущение, заставившее Бет бросить откровенный взгляд в сторону Рэйчел.

Из них двоих Бет была главной — певицей, белокурой Кристи Тарлингтон, сделавшей флирт видом искусства. Но Рэйчел была внучкой бывшего губернатора Коннектикута, а ее отец владел коммерческой недвижимостью на Манхэттене. Это, похоже, компенсировало ее скромные личные качества. Рэйчел тенью ходила за Бет, и каждая в результате выигрывала от этого.

(Скажете, странно, что я столько знаю о родителях случайных одноклассниц? Помните: любая подробность, которую я узнавала, делала окружающий мир более сносным.)

Бет Доэрти была ответственна за мое величайшее унижение в Грэнби. В том году я начала обесцвечивать темные волоски над верхней губой, используя маленькую баночку жгучего крема и пудру, которые смешивала палочкой. У меня в итоге появился желтый пушок, но я не знала, что еще придумать. Я понятия не имела, что с этим сталкивается большинство женщин; я считала, что такой позор выпадает лишь на долю редких неудачниц.

Я проделывала это каждые несколько недель, после уроков, когда Талия провожала Робби в спортзал и ждала с ним лыжный фургон. Как-то раз я заперла дверь и намазалась, как вдруг кто-то постучал. Я поискала свою мочалку и поняла, что оставила ее в ванной. Не стоило мне спрашивать, кто там; Бет сказала, что Талии нужна ее музыкальная папка. Если бы я знала, где папка Талии, я бы просунула ее под дверь, но я не знала — и стала искать, чем бы вытереть лицо, чем-нибудь, на чем не будут заметны белила, но вся моя одежда была черной, а простыни — темно-синими.

Бет подергала ручку и сказала: «Не могла бы ты просто впустить меня?»

Я схватила белую футболку из стирки Талии, вытерла лицо и открыла дверь. Должно быть, я покраснела и запыхалась. Бет смерила меня взглядом и сказала: «Почему дверь была закрыта?»

На следующий день за завтраком ко мне подошел Дориан Каллер и сказал: «Я слышал, у тебя шаловливые пальчики».

Я не поняла его, но затем Пуджа Шарма, не признававшая иносказаний, нашла меня в прачечной Сингер-Бэйрда и сказала: «Ох-х-х, ты знаешь, я не думаю, что Талия тебя ненавидит, просто все переживают за нее». Я спросила, что она хочет сказать, и она сказала: «Они говорят, типа, ну, ей приходится жить с дрочилкой».

Не знаю, способны ли вы, как мужчина, понять, каким это было пятном в то время. Одно дело, если тебя назвали шлюхой — и позорно, и завидно. Но это был однозначный позор.

На той неделе меня остановил в коридоре Майк Стайлз. Он сказал, искренне: «Мне жаль, что они так хреново относятся к тебе». Это был трогательный жест, но одно то, что он был в курсе, добавило мне позора. Я, как и все, была без ума от Майка Стайлза, ставшего в итоге нашим королем Артуром, мои чувства к нему были такими чистыми. Потому что я даже ни разу не разговаривала с ним, и потому что он казался таким хорошим. У него был покатый рельефный лоб, широкий подбородок, волосы как у Элвиса. («Он словно горячий неандерталец», — сказала как-то Фрэн, хотя мне казалось, что в его внешности есть что-то старомодное на иной манер — как у солдата времен Гражданской войны.)

Когда я оставляла запись в школьном альбоме Талии в тот май, я открыла заднюю страницу и увидела, что Хорхе Карденас закончил свое послание припиской: «Наслаждайся летом без Дрочилки!» А на предыдущей странице Бет написала шутки-для-своих (Зайка??? Это не пинг-понг, Мистер ЧТОЕЩЕ и Точилка). Талия собирала вещи, спиной ко мне, и я открыла альбом на странице «Магазинчик ужасов» и написала свое имя — только имя — под фотографией актерского состава и работников сцены, запечатлевшей нас обеих.

Но Талия ни разу не касалась этого, ни разу не была невежлива. Она была зрелой — уверена, это добавляло ей привлекательности в ваших глазах. Интересуйся вы по-настоящему зрелой женщиной, вы бы не проводили время с подростком, но ее зрелость, вероятно, служила вам удобным оправданием. Может, вы говорили себе, что у нее старая душа. Уверена, вы говорили себе, что она знает, что делает. Спорить готова, вы считали, что она вас опекает, когда она вам приносила бейглы и газировку.

Мне повезло, что у нас с Талией не было общего прошлого. Эти другие девушки видели, какой я пришла на первый курс, как искренне старалась всем понравиться, одетая в уцененные наряды от Лоры Эшли, подаренные мне дочерью Робсонов, с челкой, которую я начесывала и напыляла — в Индиане это еще считалось модным, но явно не в Грэнби. Они видели, как я вписалась в ежегодник, проникшись школьным духом (меня хватило ненадолго, но мне достался сувенир в виде дружбы Джеффа Ричлера). Они видели, как я пыталась подружиться с такими, как они, пока не сблизилась с Фрэн.

Для таких девушек, как Рэйчел и Бет, которые перестали замечать меня где-то в ноябре на первом курсе, мое преображение следующим летом, должно быть, оказалась неожиданным. Я подстригла волосы до подбородка, сделала челку под Бетти Пейдж. Оставила свои обноски в Индиане, вернулась в кампус на неделю раньше, чтобы погостить у Хоффнунгов, и мы с Фрэн отправились прибарахлиться в Ганновер, где я потратила зарплату из «Баскин-Роббинса» на темную мешковатую одежду, кофты-сетки, которые я аккуратно рвала, и поддельную армейскую куртку. Мы порылись в шкафах ее сестер, выискивая вещи, лежавшие там не первый год. Я подбирала себе прикид, который теперь назвала бы готичный гранж, призванный скрыть мой вес: все черное, фланелевая рубашка, повязанная вокруг талии или распахнутая, как пальто. В Clover Music в Керне я купила чокеры из конопли, гель и ультрафиолетовый лак для ногтей. Фрэн отдала мне свои старые мартинсы с перемотанными носами и на размер больше моего. Я выщипала себе брови в виде маленьких острых галочек. Все так делали, но мои были экстремальными. Научилась наносить густую черную подводку для глаз. Я провела лето, избавляясь от того, что считала жалким подражанием, готовая предстать в своем истинном облике.

На втором курсе нарисовалась Карлотта Френч, изгнанница из женской школы в Вирджинии, и объявила нас с Фрэн своими новыми лучшими подругами, чему мы весьма обрадовались, поскольку Карлотта была круче любой из нас. Карлотта носила браслеты на щиколотках и не носила лифчика. Когда она играла на гитаре, сидя на одеяле под деревьями, мальчишки, бросавшие фрисби, которых в теории интересовали только безупречные девушки, словно с рекламы шампуней, придвигались все ближе и ближе и в конце концов растягивались перед ней на животах и заводили разговоры. Она их считала шутами гороховыми. Она пела «Рианнон» для «Причуд» в такой неземной манере, что мне хотелось быть ею. Ее песочные волосы торчали во все стороны. Она была тощей как щепка, но я не ненавидела ее за это. Казалось, что она такой произросла из земли, а не вылепила себя по журнальным образцам.

Той зимой Фрэн достала прошлогодний альбом «Драконьих сказок» и показала Карлотте, как я одевалась на первом курсе, и Карлотта издала свой самый жабий смешок. «Тебя похитила секта? Типа… если бы „Джей-Си-Пенни“ [30] был сектой!» И я смогла рассмеяться вместе с ней, радуясь тому, что она увидела в девушке на фото фальшивую меня, ту меня, которую занесло куда-то не туда.

Но большинство людей той осенью восприняли мое преображение с тревогой.

Карен Кинг, увидев меня в первый день, сказала: «О боже, значит, ты уходишь из команды?»

Бедная миссис Шилдс так и сяк пыталась выяснить, все ли со мной в порядке. Однажды утром перед тренировкой, когда мы ждали у спортзала «Фургон дракона», она начала расспрашивать о моем лете, но не прошло и двух минут, как она стала сыпать контактами: людьми, с которыми я могла бы поговорить, встречами, на которые я могла бы сходить. Я в ответ бормотала что-то маловразумительное, не понимая, что излучаю травму. Разумеется, так оно и было — я была травмирована и, вероятно, подсознательно хотела это подчеркнуть. Но поскольку остальным эта травма стала заметна только сейчас, они решили, что со мной что-то случилось тем летом. Стали шептаться, что я открыла для себя наркотики или ведьмовство. В любой государственной старшей школе в Америке 1990-х я бы точно вписалась в какую-нибудь тусовку. Но в Грэнби, краю Ральфа Лорена и калош, во мне видели что-то нездоровое, и они были по-своему правы. Но то, как криво они это объясняли, — героин! оккультизм! суицид! — вызывало у меня только усмешку.

Я училась на третьем курсе, когда застрелился Курт Кобейн и Clover Music стала продавать фото его предсмертной записки. Это был ксерокс ксерокса, почерк Курта по краям страницы расплывался. Страницы были двусторонними, и я купила два экземпляра, чтобы приклеить все это скотчем над своей кроватью, каждой страницей наружу.

Как-то раз я шла по коридору из ванной к себе в комнату и услышала через дверь, как Рэйчел обкуренным голосом читает эту записку Бет и Талии.

Талия сказала: «Думаю, это мило. Он был ее героем».

Бет сказала: «Ты сейчас так говоришь, но подожди, пока войдешь, а она тут висит в петле».

Сдавленный смех оборвался, когда я открыла дверь.

Так или иначе, для подруг Талии я была девушкой, с которой что-то случилось тем летом, — или, в лучшем случае, девушкой, играющей разные роли, и все не те. Но для Талии я была собой, все той же. Аккуратной и внимательной соседкой, ни разу не крутой, но во всяком случае не крадущей ее лифчики.

И еще я была той, которая знала все о вас.

Это я ей сказала, что ваша любимая газировка «Ар-Си-Кола». Просто потому, что когда-то вы нашли шесть банок в холодильнике в гримерке и заявили, что терпеть их не можете. С тех пор вы пытались от них избавиться, день за днем предлагая мне очередную банку, пока я наконец не стала принимать их и прятать неоткрытыми где-нибудь у вас в кабинете. Если Талия приносила вам «Ар-Си-Колу», вы должны были знать, что это привет от меня.



[30] «Джей-Си-Пенни» (англ. JCPenney) — одно из крупнейших американских предприятий розничной торговли, сеть универмагов и производитель одежды и обуви под различными торговыми марками.


19

Когда к вечеру среды Яхав мне так и не ответил, я сказала себе, что встреча с Бритт придется кстати. Она отвлечет меня от мыслей о нем, а также от мыслей о вас и о всяких мелочах, которые я в свое время упустила.

Я дала Бритт список других людей, с кем можно пообщаться (разных учителей, все еще преподававших в Грэнби, в том числе Фрэн), чтобы мой голос не оказался единственным в ее подкасте.

Мы встретились в семь в пустом кабинете в Дуайер-холле, элегантном остекленном общежитии верхнего кампуса, которого еще не было в 90-е. Я села на плюшевый диван под белой доской, а Бритт положила свой телефон на стол передо мной и открыла приложение для записи, которое я велела ребятам скачать.

На Бритт был кремовый рыбацкий свитер, узкие джинсы и ботинки наподобие тех, что носила Фрэн в 94-м году. Она сказала:

— Я бы хотела начать с хронологии.

Я прошлась по основным датам. Мы с Талией были соседками в 1993 и 1994 годах. Умерла она в марте 95-го. Той же весной арестовали Омара, но подробности не раскрывали до лета, когда все мы уже разлетелись по стране и готовились к колледжу. Интернет только зарождался; свою первую электронную почту я завела в сентябре того года. Рассказывая Бритт, как мы пересылали друг другу вырезки новостей по физической почте, я чувствовала себя древней бабкой. Суд над Омаром состоялся в 97-м, апелляция — в 99-м. Апелляцию отклонили, и на этом все почти заглохло. Не считая отдельных упоминаний в криминальной документалке, потому что, вы же понимаете, в школе-интернате убили белую девушку. Более того: белую, хорошенькую и богатенькую. Если бы она еще была блондинкой… Каждое упоминание начиналось со слов: Помните этот страшный случай? Подробности от раза к разу делались все более размытыми, а вердикт — все более очевидным. Слава богу, злодея поймали. Посмотрите на него на этом фото после стольких лет в тюрьме, как он обрюзг, как помертвел его взгляд. Разве не типичный убийца? Затем, в 2005-м, вышел специальный выпуск «Выходных данных» по случаю десятой годовщины смерти Талии и набиравшего в интернете силу движения «Свободу Омару».

«Выходные данные» уделили немного внимания его защитникам — в частности, одной актрисе, запомнившейся мне по мелкой роли в «Человеке-пауке», которая не упускала случая высказаться об этом, — но в основном сосредоточились на всевозможных уликах: ДНК, ключ от бассейна, признание Омара, пусть даже он от него отказался, тот рисунок в школьном альбоме. И даже если он не был тем «парнем постарше», о котором Талия упоминала подругам, трое лыжников заявляли, что слышали, как Омар шутил о том, чтобы привязать Талию к силовой скамье.

— Омар был приколист, — сказала я Бритт. — Он врубал музыку в качалке и бегал по залу, подставляя всем кулак вместо микрофона. — Это не проясняло хронологию, но казалось важным. — У него не было обычных для учителя границ. Наверно, когда ты прикладываешь кому-то лед к паху, ваши отношения становятся более личными.

Бритт слушала меня и кивала. Затем сказала:

— Вообще-то, меня интересовала хронология того вечера.

— А, — сказала я с облегчением, потому что не знала, о чем говорить дальше. Я не собиралась упоминать вас — во всяком случае, не под запись, — но моя колода памяти тасовалась прихотливым образом. Почему, к примеру, я столько думала о Талии все эти годы, но почти не думала об Омаре? Я хотела как-то защититься от самого этого вопроса.

Я сказала:

— Окей. Это была пятница. Я занималась постановкой, мы закончили спектакль, я направилась к себе в общежитие и узнала обо всем на следующий вечер. То есть в субботу.

— Верно. Но что вы помните? Насчет субботы.

Одна стена комнаты, где мы сидели, была стеклянной, и за ней периодически проходили девушки — кто в спортивной одежде, кто уже обернутые полотенцами, чтобы застолбить очередь на вечерний душ. Они поглядывали на нас с умеренным любопытством. Я сказала:

— Я жила одна на четвертом курсе и должна была бы спать допоздна. Дело в том — к нашей истории это слабо относится, — что в пятницу около полуночи сработала пожарная сигнализация, просто из-за микроволновки, поэтому мы все в общежитии довольно долго стояли и ждали. У вас еще жгут попкорн?

Бритт рассмеялась.

— О боже. Я не понимаю, зачем на микроволновке специальная кнопка для попкорна, когда получается какая-то ядерная авария.

— Точно! Окей, в общем… как тебе известно, вечером пятницы группка ребят выпивала в лесу, на матрасах у скандинавской тропы. Для марта было довольно тепло, и они решили не упускать такую возможность. То есть было, наверно, тридцать три градуса [31], но знаешь, такой первый день, когда воздух не кусает за лицо?

Бритт сказала:

— У меня об этом столько заметок. Всего было восемнадцать человек.

— Почти уверена, что там были все ребята с мюзикла, — сказала я, — или из мюзикла. Не Талия, но большинство ее подруг и ее приятель, так что немного странно, что она не пошла. Что я хочу сказать, в субботу у многих ребят было похмелье. Не у меня; то есть я не была трезвенницей, но… я с ними не дружила. Так что после пожарной сигнализации и выпивки люди устали и отсыпались. А Талия тоже жила одна, так что ее не сразу хватились.

Вот как было дело: на матрасную вечеринку позвали Дженни Осаку, президента нашего выпускного класса, игравшую на флейте в оркестровой яме, но она, верная своему долгу, осталась в общежитии, где жили мы с Талией. Когда сингер-бэйрдский контингент матрасной команды не явился к комендантскому часу (23:00 для выходных), Дженни стала проверять комнаты без особого энтузиазма. Дженни не пила и никогда бы не нарушила комендантский час, но она не собиралась никого сдавать. Позже она объясняла, что знала, где они были, поэтому не волновалась. Затем, в пять минут двенадцатого, кучка девушек влезла в окно Бет Доэрти на первом этаже и рассыпалась по своим комнатам. Дженни смекнула, что они вернулись, быстро отметила остальные фамилии и отдала список мисс Вогел. Дженни решила, что Талия среди них; это ведь были ее подруги, так где еще она могла быть? После этого сработала пожарная сигнализация. Мисс Вогел, согласно протоколу, прошлась по общежитию, чтобы убедиться, что все комнаты пусты, но поскольку мы все уже стояли на холоде — нас было человек сорок, и внутри никого не осталось, — она не стала проводить перекличку и не потрудилась проводить нас по комнатам в 00:30, как должна была бы.

Дженни терзалась чувством вины — может, до сих пор терзается. Она не бросила лыжи и приняла участие в настоящих Олимпийских играх — она первая из нашего класса добилась чего-то впечатляющего. Но разве можно отмахнуться от такой ошибки? После того как нашли тело Талии, это Дженни пришлось пойти к мисс Вогел и рассказать о матрасной вечеринке. Хотя довольно скоро за ней последовали другие; в конечном счете, это ведь давало алиби. Дженни ушла с поста президента и старосты класса. Уверена, мисс Вогел поплатилась чем-то посерьезней, пусть и без лишнего шума.

Я не собиралась рассказывать все это Бритт. Меньше всего я хотела впутывать бедную Дженни Осаку.

Бритт сказала:

— Вы были в том же общежитии, Сингер-Бэйрд?

— Ага, все четыре года.

— О боже! — воскликнула Бритт словно в старом фильме о подростках. — Я прожила там первые два года! Я не смогла выяснить, какая комната была ее.

Я была рада, что комната Талии не превратилась в этакое темное святилище.

— Я не помню номера, — сказала я, — но это одиночная комната в левом конце верхнего коридора, с оконным сиденьем.

Бритт чуть не вскочила с места.

— Я знаю, у кого эта комната! Сказать ей?

— Пожалуй, не стоит.

Бритт словно задумалась о чем-то; вероятно, о том, как заглянет под каким-нибудь предлогом к этой девушке и проверит шкаф на предмет инициалов Талии.

— Но, если это наверху, она не могла уйти среди ночи.

— Если только не вылезла через комнату на первом этаже. Но даже так самым поздним временем ее смерти называют полночь, — сказала я. — И никто не видел ее после сигнализации — ни в общежитии, ни снаружи.

— Но никто не заметил ее отсутствия, пока ее не нашли?

— Верно. А это случилось днем в субботу, — я была рада рассказать что-то, чего она еще не знала. — Я была в команде гребцов, и у нас намечался предсезонный зачет по плаванию, так что несколько из нас направлялись в спортзал. Было, должно быть, часа четыре. И вдруг по подъездной дорожке пронеслись полицейская машина и скорая. Должно быть, они были первыми.

— Вы что-нибудь видели? — Бритт старалась сохранять профессиональное спокойствие, но глаза у нее загорелись.

Я покачала головой, затем вспомнила, что идет запись, и сказала «нет». Обычно у меня был сценарий для таких вещей.

— Потом перед зданием собралась толпа. Девушки из команды, кто-то из волейболисток, учителя. В какой-то момент мы услышали, что кто-то утонул. К тому времени уже подъехала пожарная машина. Наверно, они вызвали всю аварийную бригаду.

— Когда вы узнали, что это Талия?

Я попыталась вспомнить. Я сказала, что примерно через час из двери со стороны бассейна вынесли носилки с телом, накрытым белой простыней. К тому времени уже стемнело, и светили прожектора спортзала. Но мы еще понятия не имели, кто это, и я почему-то не думала, что это кто-то из школьников. Я ожидала, что случился сердечный приступ у какой-нибудь седовласой дамы из местного плавательного клуба. Или это уборщик, а может, тот неприятный тип, который все время смотрел, как тренируются баскетболистки. Даже когда стали перешептываться, что это кто-то из школьников — то ли Хани Кайяли, то ли Мишель Макфадден, то ли Ронан Мёрфи, — мне до конца не верилось.

Я сказала:

— Нам велели расходиться, а мы все еще не знали. К тому времени, как я вернулась в общежитие, уже повесили объявления, что перед обедом нас ждут на обязательных собраниях и что «Камелот» отменяется. Мы собрались в комнате отдыха, и там уже плакали девушки, которые догадались.

Фрэн вышла из квартиры Хоффнунгов, хотя обычно пропускала собрания в общежитии. Я помню, она сидела со мной на кофейном столике. Ее родители тоже подошли.

Я поняла, кто это, раньше, чем заговорили учителя: по комнате разнесся слух и, конечно, не хватало одной Талии.

— Кто это сообщил? — спросила Бритт.

— Мисс Вогел. Она была молодой. Кажется, она недолго оставалась после этого. Она преподавала физику и лыжи у девочек.

Я вдруг подумала, что Анджела Вогел как заведующая общежитием должна была прибраться в комнате Талии, после того как там побывала полиция. А доктору Калахан, директрисе, пришлось позвонить родителям Талии. Я и представить себе не могла, чтобы я кому-нибудь когда-нибудь сообщила такое. Это ведь только хирургов готовят к таким моментам, учат ожидать их. А потом, боже мой, еще двое ребят в том же году. Это было чудо, что доктор Калахан продержалась еще десять лет, а не сбежала на какую-нибудь тепленькую должность по сбору средств в музее.

Я сказала:

— Всем, кто не хотел идти в столовую, заказали пиццу.

Мы с Фрэн удалились с ломтиками ко мне в комнату и сидели по-турецки на моей кровати. Помню, как Фрэн сказала, что понимает, речь не об этом, это не главное, но обломно, что мы сыграли всего два из четырех представлений, а теперь спектакль закрыли. Фрэн играла Мордреда, хрипловатого и развязного. Я сказала: «Господи, Фрэн, мы с ней жили в одной комнате». Фрэн сказала: «Я думала, ты ее ненавидишь». Если бы это не была моя комната, я бы выскочила как ошпаренная. А так я просто уставилась на нее безумными глазами, так что она потупилась и прижала меня к себе, и я разрыдалась у нее на плече.

— В то время, — сказала я, — мы все еще считали это несчастным случаем. Считали, что Талия полезла плавать пьяной. Мы думали, она была на матрасной вечеринке и перебрала. Как еще она могла оказаться в бассейне среди ночи?

Бритт сказала:

— Когда стало ясно, что полиция расследует именно убийство?

— Через несколько дней. Провели вскрытие — наверно, это нормально в случае смерти от несчастного случая, — и после этого заявилась полиция штата.

Бритт сверилась с блокнотом и сказала:

— Значит, полиция штата прибыла во вторник, как и следователи, нанятые родителями Талии. Прошло трое суток после того, как нашли тело, а полиция Грэнби за это время даже не огородила место происшествия.

Я сказала:

— Ну, они думали, это несчастный случай.

— Место происшествия нужно огораживать, но они, очевидно, просто ушли. Даже не сделали хороших фотографий. И школа все так же пускала ребят в спортзал.

Я медленно кивнула.

— Они вообще-то слили воду из бассейна. Вы это знали, да?

Бритт не знала. Она вытаращилась на меня и прикрыла рот ладонью, но ей нужно было что-то сказать, чтобы это осталось в записи. Я кивнула на ее телефон.

В итоге она сказала:

— Боженьки.

— Насколько я помню, — сказала я, — приближалась встреча выпускников, кажется на следующих выходных. Меньше всего школа хотела, чтобы все увидели желтую ленту вокруг спортзала.

Это было в духе Грэнби — перенести встречу выпускников с прекрасного весеннего дня на окончание лыжного сезона, чтобы выпускники могли пить весь день на турнире Грэнби для своих. Я сказала:

— Казалось бы, они могли отменить праздник, но какое там. Развесили повсюду эти баннеры: «Добро пожаловать». И позаботились, чтобы полиция штата парковалась за спортзалом, где ее не видно.

Мы и в то время закатывали глаза, но, сказав это вслух в 2018-м, я испытала шок. Не только из-за бездушности школы, но и потому, что полиция, очевидно, делала все по указке доктора Калахан.

— Значит, в тот самый выходной, — сказала Бритт, — тогда они начали опрашивать школьников. Через целую неделю после смерти.

В самом деле? Я помнила, что люди с первых дней отсутствовали на уроках, но, возможно, они встречались с психологами, а не со следователями.

Я не осмелилась записаться к психологу на доске объявлений. Но я не была и одной из тех девушек, которых смерть Талии так подкосила, что следующие несколько недель они падали в обморок каждый раз, как нужно было пропустить контрольную. Может, нехорошо так говорить, но, честное слово, несколько девушек явно претендовали на Оскар.

Зато я попала в список следователей, и как-то вечером меня вызвала к себе домой мисс Вогел, и мне предложили присесть за кухонный стол два человека из отдела особо тяжких преступлений, а в клетке над раковиной щебетал попугай мисс Вогел. Оба следователя были высокими — один в теле, другой седой. На такой маленькой кухне они казались слишком громкими.

Я сказала Бритт:

— Они допрашивали меня минут десять. Помню, они спрашивали, знала ли я кого-то, с кем она была в ссоре. За прошедшие несколько дней я слышала, как другие ребята говорили об Омаре, но это было с чужих слов, так что я не стала упоминать об этом. Зато я рассказала им одну случайную историю, и мне казалось сюрреальным то, как они записывали все, что я говорила. Это внушало чувство важности.

Тогда я чувствовала, что могу дать им хоть что-то, и теперь почувствовала то же самое с Бритт. По крайней мере, я знала историю, которую не знал больше никто. Я сказала:

— В тот последний сентябрь я сидела с детьми в одном из тех каменных домов. — Справа от дома Фрэн и Энн. Дом Пелони, если вы их помните. Трое несносных детей, считавших смешным крутить друг друга в рабочем кресле мистера Пелони, пока не стошнит. — За теми домами, между их задними дворами и разгрузочной площадкой столовой, стояла пара мусорных контейнеров.

Бритт кивнула.

— Сейчас все так же.

— В общем, дети легли спать, но было еще светло, и я делала домашку у них на заднем крыльце. Я подняла глаза и увидела Талию у контейнеров, в пижаме. То есть босую, в шортах и футболке. Она меня не видела. Между нами были кусты. — Мне не хотелось, что бы она меня заметила, не хотелось напрягать Талию снисходительной светской беседой. — Она стала ходить вокруг одного контейнера. Просто ходить кругами, но как-то неестественно. Она то и дело подпрыгивала, пытаясь заглянуть туда. Это было жутковато.

Бритт выглядела озадаченной. Я рассказывала как-то неправильно.