— Должно же быть что-то еще.

— Само собой. Она это говорит потому, что я был успешным художником, что… разве я был успешным пятнадцать лет назад? Наверно, в ее глазах, но я был на мели, я только начинал. Для меня галерея — это власть! Они рулят продажами и деньгами, а я просто мартышка в клетке! В любом случае, она говорит, у меня была власть, потому что она работала в галерее, а я был успешным. Так что, даже если тогда она так не считала, по-видимому, это значит, что я ее использовал.

— А это не так?

— Я же только что сказал, что нет! — голос Джерома взлетел до фальцета. — Я несколько раз порывал с ней, потом она порвала со мной. Я бывал с ней в компаниях, познакомил с нужными людьми, как хороший парень, но теперь это, по-видимому, называется окучивание.

— Как у педофила с малолеткой?

Джером скривился.

— Господи, Боди. Похоже на то.

— И она… рассказывает об этом на скамейке в парке?

Он снова стал отчаянно смеяться, затем сказал:

— Извини, я просто…

— Ты представил ее в белом костюме, с коробкой шоколадных конфет?

Все еще смеясь, он надел очки для чтения, достал свой телефон и стал что-то нажимать. Он сказал:

— Сейчас скину тебе ссылку.

Мой телефон завибрировал, на экране возникла ссылка, и я перешла на видео в «Твиттере». На скамейке сидела стройная блондинка с длинными спутанными волосами, держа руки в воздухе перед собой. Двухдневной давности комментарий гласил: «Я смотрю гениальную @wilde_jazz и кровь ЗАКИПАЕТ. Послушайте, через что подлец Джером Уэйджер заставил ее пройти. @CGRgallery пжлст не давайте этому человеку выставочное пространство весной».

— Что ж, мне нужно посмотреть, — сказала я. — Нужно самой составить представление. Это не то, от чего меня надо оберегать.

Я знала, что не стоит ждать извинений за то, что он не ввел меня в курс дела раньше. Он сказал:

— Когда посмотришь, скажи, что думаешь. Честно. Я… ты знаешь, я всегда был неидеален. Я тогда больше пил, и, думаю, она ожидала, что я буду хранить верность, хотя я смотрел на это по-другому. Но эти люди пытаются добиться, чтобы меня уволили.

— Из колледжа? — спросила я. Тупой вопрос, поскольку, хотя большая часть дохода Джерома поступала от комиссионных и продаж, его единственной реальной работой было преподавание в колледже Отис.

— Если только потому, что она была в таком возрасте? — сказал он. — Хотя она не была в колледже! А я тогда еще не преподавал.

Я сказала:

— Джером, это какая-то бессмыслица.

Он кивнул, но я намекала, что здесь чего-то не хватает. Из этого нельзя было сделать сильную историю. Либо он чего-то недоговаривал, либо чего-то недопонимал, забыв — как многие мужчины в подобной ситуации за прошедший год, — о том, что натворил.

Теперь, когда я открыла «Твиттер», лицо Джерома появилось в окошке в углу моего экрана. Я ввела его имя в поисковую строку и увидела десятки подобных твитов — стопку одинаковых иконок видео, застывших на том же моменте.

А чуть ниже — свою собственную учетную запись. После выборов 2016 года я решила поберечь нервы и проверять аккаунт только раз в неделю, в основном для рекламных постов «Старлеток в клетке». Но теперь кто-то тегнул меня в связи с этим: «Эй @msbodiekane, когда вы отреагируете на недостойное поведение вашего мужа? Все больше новых обвинений. Сейчас НЕ ВРЕМЯ отмалчиваться».

— Что еще за новые обвинения? — спросила я, как если бы он видел мой экран. — Тут говорят…

— Один раз я перебил кого-то на заседании, — сказал он. — Черную женщину. Я не помню, и, наверно, это правда, но… не знаю. Что-то такое. Слушай, просто посмотри видео.

— Это скажется на детях?

— Это мир искусства, — сказал он. — Кто-то что-то говорит, но это не разборка на школьной парковке. Не думаю. Или что? Господи.

Я спросила его, который час, хотя сама знала; просто хотела, чтобы он вспомнил о времени.

— Ой, Бо, извини. Я… ты права, я еще не спал. Провожу детей в школу и тогда посплю.

— Ты ведь окей? — сказала я. — Не так, чтобы…

— Тебе не нужно нестись домой и прятать острые вещи. Но я не представляю, чтобы меня не уволили. Я не стою этой возни. Что обломно, как только меня уволят, это все станет казаться более обоснованным. Художника поперли после обвинений. Это так конкретно.

Я сказала ему, что напишу потом и что я люблю его; мы так редко говорили это друг другу после того, как он перебрался в соседнюю квартиру, что это прозвучало более весомо. Но как-то странно. Я чего-то не понимала. За прошедшие несколько лет я отдалилась от Джерома, того Джерома, чье сияние поблекло. Мы разошлись — это было простой и социально приемлемой формулировкой. Но тем утром, когда у меня мерзли ноги в постели, я почувствовала, что отдаляюсь и от более ранней версии Джерома. Что же и когда же я о нем упустила?

Это неприятным образом напоминало то, как я пыталась переосмыслить каждое воспоминание об Омаре двадцатитрехлетней давности. И то, как в свете этого я по-новому стала смотреть на воспоминания о вас, видя их неприглядную изнанку, столько лет скрытые грязные грани.

Хотела бы я быть из тех людей, которые жалуются, когда что-то меняется. Но рядом со мной ничто не менялось: здесь была вся моя старшая школа, застывшая в янтаре. Единственное, что менялось, это мое видение, словно я впервые надела очки, взглянула в изумлении на деревья и почувствовала себя все равно что преданной. Все эти четко очерченные листочки все время были здесь, но никто мне этого не говорил.

В ванной я снова промотала твиты и увидела, что Джером ответил на тот, который был обращен ко мне — из всех только на него. «Мы с Боди Кейн разошлись несколько лет назад, — написал он. — Пожалуйста, не впутывайте ее в это». Он красавец. По крайней мере, я всегда так думала.



[33] Уайлд (англ. wild) — дикий.


22

Мне требовалось что-то покрепче столовского фильтрованного кофе, так что я дошла с невысохшими волосами до выхода из нижнего кампуса и направилась по Краун-стрит, посыпанной солью. Там недавно открылось авторское заведение с пикантным запахом и картинами учеников Грэнби. В ту неделю я слишком полагалась на кофеин, но как еще я могла оставаться в форме?

Я села с лэптопом за стойку, надела свои гигантские наушники и стала смотреть видео. Жасмин Уайлд была лучезарной лесной нимфой, прогуливающейся под деревьями в струящемся коричневом платье, с волосами, как у Офелии на картине Милле. Она направилась к скамейке в городском парке — окружающие деревья отбрасывали недостаточно тени, чтобы предположить, что мы наткнулись на нее на лесной прогалине, но все равно передавали ощущение леса, природы, чистоты. Первую минуту она кружила вокруг скамейки и наконец села; каждый звук был таким четким, что казался интимным, словно шелест одежды любовника возле твоего уха. Вскоре рядом с ней примостился долговязый седоватый мужчина. Выглядел он неуверенно, как будто кто-то за кадром только что пригласил его присесть, уговорив подписать форму согласия, и он понятия не имел, во что ввязался. Жасмин сказала:

— Вы помните, что значит, когда тебе двадцать один?

Мужчина сказал, обращаясь больше к камере, чем к ней:

— Ну, да.

На этом видео подвисло. Я отмотала назад, но теперь оно вообще не запустилось.

— Да уж, — сказал мне работник кафе, у которого я спросила пароль от вайфая, — сеть есть, но медленная. Я бы просто подождал, пока загрузится.

Видео было длительностью сорок восемь минут, а у меня оставалось еще два часа до занятия. Я уже заказала латте и круассан, так что осталась ждать, пока загрузится видео, решив тем временем набросать сценарий очередного подкаста про Риту Хейворт.

Атласный пеньюар, в котором ее запечатлели в журнале «Лайф» на знаменитой фотографии в стиле пин-ап, был продан на аукционе Сотбис в 2002 году почти за двадцать семь тысяч долларов. Мне не удалось ничего найти о покупателе, но я надеялась, что это какой-нибудь симпатичный гей, коллекционирующий предметы Старого Голливуда, чей интерес максимально далек от пошлости.

На стойке лежал номер «Ю-Эс-Эй тудэй» с пятном от кофе, первая полоса была посвящена той же истории, которая была в новостях прошлым вечером. О том, как мужчины наконец рассказали о священниках, десятилетия спустя, и все хвалили их за храбрость. О том, как женщины высказались после пяти лет молчания, и все спрашивали, почему они молчали столько времени.

Официантка увидела, что я читаю, и заметила:

— Казалось бы, если ей было так плохо, могла бы сказать продюсеру.

Это была история о том, как пятнадцать женщин обвинили одного мужчину в одном и том же, и это было слишком для случайного совпадения: должно быть, они сговорились.

Это была история о том, как показания свидетельницы признали не заслуживающими доверия, потому что шестью годами ранее она обвинила другого мужчину в том же самом и было легче поверить, что она лжет, чем в то, что молния бьет в обожженное дерево.

Я отложила газету и вернулась к Рите, но не могла сосредоточиться. Я могла бы вернуться в кампус и подключиться к вайфаю Грэнби, чтобы посмотреть видео, но сочетание страха и холода — каждый раз, как открывалась дверь, меня настигал полярный сквозняк — делало эту перспективу малопривлекательной.

Круассан, который мне подогрели, был на удивление вкусным. Кислое тесто с хрустящей корочкой. Я разбрасывала крошки во все стороны.

Я решила загуглить вас.

Вот ведь загадка: почему я решила сделать это именно там, где интернет был таким медленным. Зачем столько тянуть, а потом наконец попробовать найти вас, когда меня, скорее всего, ждало бы сообщение об ошибке 404? Как будто подсознательно мне не хотелось заниматься этим.

Но чудеса случаются — «Гугл» прекрасно работал. Вайфай тормозил только с видео.

Я уже искала вас два года назад, в ту ночь, когда не спала и гуглила всех подряд. Потому что да, вы были на веб-сайте частной дневной школы в Провиденсе, и я уже видела эту фотографию. Вы выглядели точно так же. Возможно, стали чуть шире в лице. И волосы посветлели, словно кто-то посыпал их сахарной пудрой. Больше там ничего не было, кроме статей из школьной молодежной газеты о шоу Гилберта и Салливана, которые вы ставили, и о школьной поездке в Чикаго, организованной вами. Но ничего по-настоящему интересного. Ни снимка из полицейского участка или с нимбом, ни объявления о вашей свадьбе с бывшей ученицей. Я загуглила ваше имя плюс Талия, но вышли только ссылки на видео из «Камелота» и несколько архивных «Стражей».

Я попыталась загуглить вашу жену, но ничего не нашла — возможно, у нее была другая фамилия? — поэтому стала искать ваших детей. За те несколько раз, когда я сидела с Натали и Филиппом, мне запомнились их темные волосы и румяные щеки, унаследованные от вас, и ярко-голубые глаза от матери. (Мы почти не были знакомы с вашей женой, разве что издалека, когда она усаживала детей в детские кресла в столовой. Она была молода и хороша собой — думаю, Талия вполне могла ревновать вас к ней.) Когда я нашла на «Фейсбуке» Натали Блох, эффектную брюнетку из Бостона, я прониклась уверенностью, что это ваша дочь. Я чувствовала себя подло, просматривая профиль Натали. На одной фотографии она, стройная, красовалась в купальнике рядом с парнем, в которого явно была влюблена.

Я вышла из профиля Натали и, чтобы как-то успокоить совесть, написала Карлотте: «Я в Грэнби, мать ее, штат Нью-Гемпшир!» Она знала о моей поездке и взяла с нас с Фрэн слово прислать селфи. Карлотта жила теперь в Филадельфии и была замужем за милейшим человеком, какого только можно себе представить, — за главным сомелье ресторанной группы, — и у них родилось трое замечательных детей, самый младший — мальчик с синдромом Дауна, которого я безумно любила. Как только появились социальные сети, я снова стала поддерживать тесный контакт с Карлоттой. Мое поколение обжилось в интернете ближе к тридцати годам.

Я написала: «Помнишь, как мы всегда говорили, что Дэнни Блох мутил со школьницами? Думаешь, это правда?»

Она ответила почти сразу: «Хаха, мы так думали, но может и нет? То есть мы много чего думали».

Это почему-то укололо меня. Я не хотела, чтобы это было правдой, но она словно отмахнулась от моего вопроса.

Я написала: «Ты не думаешь, что у него было что-то с Талией?»

Она прислала эмодзи «пожимаю плечами». Ну что ж, окей.

Промелькнуло воспоминание о том, как Карлотта ходила в столовую со мной и Фрэн почти весь второй курс, но потом вдруг в том феврале стала ходить только с Сакиной Джон, а позже целую неделю сидела с группой девушек из весеннего похода, и ее оглушительный смех доносился до нас через всю столовую. Затем она снова вернулась к нам как ни в чем не бывало; флиртовала с Джеффом и заглядывала ко мне в комнату отвечать на анкеты про секс в «Космополитене». Затем снова отдалилась. Она не хотела обидеть нас, просто была таким перышком на ветру.

Я снова глянула видео, и, к моему удивлению, оно полностью загрузилось и было готово к просмотру.

Жасмин говорила:

— Мне был двадцать один год, и Джером Уэйджер вошел в галерею и захотел стакан воды перед встречей с моим боссом.

Она стала объяснять, что чувствовала себя ребенком, что была ребенком — такой наивной, такой юной. А Джером в свои тридцать шесть был совершенно взрослым мужчиной. На это я могу сказать, что он и в тридцать девять, когда мы поженились, был во многом ребенком и до сих пор им остается. Единственное, что он мог приготовить на ужин в свои тридцать девять, это баклажаны с пармезаном. Как-то раз он угробил замшевые кроссовки в стиральной машине. И ни разу не голосовал на выборах. Я скептически отношусь к концепции, предполагающей, что мужчины взрослеют так медленно, что склонны вступать в отношения с женщинами помоложе; я просто имею в виду, что конкретно Джером не был таким уж взрослым в свои тридцать с чем-то.

Следующему прохожему, присевшему на скамейку, женщине с вертлявым младенцем, Жасмин стала рассказывать, как Джером проявил интерес к ее работе. Он спросил Жасмин за ужином о ее творчестве и сказал, что оно будоражит его. Они стали спать вместе, он познакомил ее со своими друзьями из мира искусства, он был дерьмовым парнем. К примеру: он порвал с ней в ее день рождения, а на следующее утро просил прощения. Он оставлял у нее на полу использованные презервативы. Он говорил ей, что вообще ненавидит презервативы. Он заказал для них пиццу, но с пеперони, потому что забыл, что она не ест свинину. Он сказал ей, что не создан для моногамии. Ей не нравился секс по утрам, но ему нравился, поэтому она соглашалась, хотя не получала особенного удовольствия, и он знал, что она не получала особенного удовольствия, но все равно просил, и она соглашалась. Однажды он разбудил ее в четыре утра и уговорил на секс, но она то и дело отключалась, и тогда он перестал.

Я все ждала, когда же рванет бомба — когда она скажет, как он унизил ее, ударил или пригрозил разрушить ее карьеру, — после чего я не смогу смотреть на Джерома прежними глазами и навсегда поменяю свое отношение к нему; когда я услышу что-то такое, что заставит меня немедленно развестись с ним и забрать себе детей, что-то такое, что пустит под откос его карьеру и вызовет единодушное общественное порицание. Но на сороковой минуте Жасмин все так же продолжала накручивать себя (она снова принялась ходить вокруг скамейки, словно львица), не рассказав ни о чем страшнее нежелательного, хотя и добровольного секса по утрам.

Она впервые посмотрела в камеру и сказала:

— Вы когда-нибудь теряли что-нибудь — книгу или колье, — после чего… у вас такое чувство, словно вы оставили там руку или ухо? Вы лишились части себя, и… я оставила часть себя в Денвере в две тысячи третьем году. Я оставила части себя по всей этой стране. То, что я там оставила, — и тут она сложила руку в кулак перед своим животом, и я поняла это как пустоту, сосущую пустоту в самой ее сердцевине, — я нигде не могу найти.

Довольно убедительно. Ее травма была настоящей. (Неудивительно, что столько комментаторов в «Твиттере» писали почти слово в слово: «Я вижу вас, Жасмин, и я вижу вашу травму».)

Я почувствовала себя такой древней, представительницей далекого поколения, не понимающей моральных основ двадцать первого века. Если бы Жасмин была моей подругой в то время, я бы посоветовала ей порвать с Джеромом. Я бы указала ей на его недостатки. Сказала бы ей, что она достойна лучшего.

Но боже правый.

Я пыталась понять, был ли мой гнев — я испытывала не что иное, как гнев, не столько на Джерома, сколько на Жасмин, — личного характера (во мне пробудился верный питбуль), поскольку эта женщина нападала на отца моих детей, или я бы почувствовала то же самое в отношении любой женщины, заявляющей о надругательстве, когда, господи боже, она была совершеннолетней, у нее была свобода воли, ей не угрожали, ее не принуждали. Это не сильно помогало тем из нас, кто прошел через что-то похуже. Забудьте того парня, который занимался со мной сексом в колледже, когда я была без сознания; да я могла бы предъявить обвинение Дориану-козлу-Каллеру посерьезней, чем эта Жасмин — Джерому. Я могла бы отыскать жену Дориана Каллера и потребовать, чтобы она отреклась от него.

Я проверила «Твиттер» и не увидела там почти ничего нового, но затем открыла аккаунт «Старлеток в клетке», и там кто-то запостил видео Жасмин примерно под двадцатью последними твитами. Я поняла, что скоро уже не смогу игнорировать это. И написала Лэнсу, что объясню все потом.

В животе у меня был бардак. Пора было идти в класс, пора общаться с ребятами, словно я имела хоть малейшее представление о том, как устроен мир.


23

Поскольку я рассказываю о том, что происходило в течение тех двух недель в Грэнби, почти в хронологическом порядке, сейчас я расскажу вам кое-что, о чем узнала гораздо позже. В то утро — насколько я могу судить, примерно в то время, когда я бросала свою тарелку в контейнер в кофейне, — Омар Эванс, находящийся в пятидесяти милях [34] отсюда, в тюрьме штата Нью-Гемпшир, получил удар в бок от сокамерника четырехдюймовым осколком стекла. Скорее всего, его с кем-то спутали: Омар не был знаком с нападавшим.

Осколок вошел ему под ребра справа, и, когда я поднималась на холм, возвращаясь в кампус, переживая о себе и Джероме и ругаясь на холод, Омара увезла тюремная скорая помощь — то есть двоих заключенных отрядили с каталкой — в изолятор.

Примерно в то время, когда я открыла двери Куинси, почувствовав жар от обогревателя, Омара осматривали и прощупывали рану инструментами. Ему не сделали ни МРТ, чтобы выяснить, нет ли разрывов органов, ни рентгена, чтобы выяснить, не осталось ли в теле осколков стекла. Ему промыли порез, наложили швы, сделали прививку от столбняка и вкололи местный антибиотик, но марли не хватило. Ему сказали, что будут давать по 600 миллиграммов ибупрофена каждые восемь часов.

Позже тем утром, когда мы сидели в классе и обсуждали его, словно героя фильма, он попытался сесть на койке в изоляторе и потерял сознание от боли.



[34] 50 миль ≈ 80 км.


24

В тот день на уроке лилововолосые Лола сказали:

— Мой дядя говорит, он вас знает.

— Да?

— Он одного с вами года. Его зовут Майк Стайлз.

— Твой дядя — Майк Стайлз?

Я подумала, может, Лола заглянули в ежегодник за 1995 год, нашли там самого классного парня и теперь прикалывались надо мной.

— Он младший брат моей мамы.

Похоже, небинарная персона не шутили, и я сказала:

— Да ладно.

— Он говорит, вы были клевой, но стремной.

— Стремной! То есть… я носила много черного, наверно.

— Короче, он передает привет.

Я подумала, что у меня горит лицо. Мне стало жарко.

— Чем он теперь занимается? — спросила я, хотя уже знала из интернета — с того самого раза, когда решила разыскать вас и нагуглила вашу Школу Провиденса, после чего переключилась на друзей-подруг Талии — что он преподаватель Университета Коннектикута, специализируется на международных отношениях США и до сих пор не потрудился отрастить респектабельный животик.

В Грэнби Майк не проявлял тяги к учебе; либо он скрывал это, либо что-то в нем раскрылось в колледже. Пока он не включился в «Камелот», мы все считали, что в голове у него вата.

На старшем курсе он пришел после Дня благодарения с гипсом на всю ногу, раздробив бедро в мотоциклетной аварии, и решил записаться на зиму в мюзикл, вместо того чтобы терпеть унижения на физре. Оказалось, он умеет петь и играть; он обошел опытных ребят на роль короля Артура. И он был таким скромным и милым, не корчил рожи со сцены, как большинство качков, чтобы все видели, что они валяют дурака.

Гипс с него сняли за неделю до премьеры, и он показывал нам за кулисами бледную, безволосую кожу левой ноги и подначивал прикоснуться к ней.

Но к тому времени мое обожание Майка Стайлза уже официально закончилось. Оно вдруг иссякло прошлой весной в Вечер открытых общежитий в Ламбете, когда мы с Фрэн проходили мимо его комнаты (дверь была открыта, как положено, на девяносто градусов), а он валялся на кровати, выставив в нашу сторону свои длинные ноги без носков. Над ним висели постеры Кейт Мосс и Вайноны Райдер. Худосочных красоток с пухлыми губами и руками-палочками. Ему хотелось девушку, которую он мог бы посадить себе на плечо. Я поняла, что отныне нельзя мне любить Майка Стайлза. Слишком толстой, неряшливой, щекастой я была, чтобы любить его.

Я не собиралась рассказывать классу ничего из этого, но весь оставшийся урок высматривала сходство между округлым полным лицом Лолы и точеными чертами Майка Стайлза.

Майк Стайлз занимал почетное место в Членском списке, который начали вести на третьем курсе Карлотта и Сакина Джон. Карлотта нарисовала узнаваемый портрет Майка рядом с записью о его члене.

Признаю свое ханжество. Я до сих пор закипаю при мысли о бинго-карточке Талии, но беззастенчиво смеюсь, вспоминая этот документ, подробно описывавший все, что мы знали о причиндалах любого парня. Не имело значения, учились ли они в Грэнби; любые сведения, которые мы узнавали (я, Карлотта, Сакина, Фрэн, Сакинина подруга Джейд, Карлоттина соседка Дани, сама себе проколовшая нос), вносились в таблицу. Там были такие клеточки как длина, обхват, кривизна, яйца.

Я сообщила сведения о Брайане Уинне, мальчике, с которым как бы переспала в Индиане тем летом: его член, лежавший у него на животе, напоминал крысеныша, упругого и пульсирующего. Карлотта мутила с несколькими ребятами из Грэнби, хотя при этом продолжала отношения с одним-двумя парнями дома. Сакина — к неудовольствию ее отца, первого черного выпускника Грэнби, принятого в совет попечителей, — все четыре года встречалась с Марко Вашингтоном, вечно попадавшим в неприятности. И Марко просвещал ее о членах всех мальчишек Ламбета, поскольку мальчишки в общаге видели друг друга не только в душе, но и нередко, по всей вероятности, в состоянии полной эрекции — кто красовался, кто понтовался, кто просто прикалывался. От Марко мы узнали, что у Келлана ТенЙика был как банка кока-колы, а у Блейка Оксфорда, который и так не имел успеха, был мелкий и необрезанный. «Мизинчик», — написала Сакина и добавила пояснительную иллюстрацию. Под именем Майка Стайлза Сакина написала: «Даже Марко завидует».

Я не слишком дружила с Сакиной, игравшей Фею Моргану в «Камелоте», Шифон в «Магазинчике ужасов» и Риццо в «Бриолине», — казалось, Бродвей ждет ее не дождется, но в итоге она стала акушеркой, — однако, когда Карлотта организовала группу и приняла в нее Сакину, она стала приходить к нам в общую комнату Сингер-Бэйрда смотреть «Мою так называемую жизнь» [35]. Я всегда переживала, что она меня недолюбливала, и возможно, так оно и было, тем не менее со временем у меня с ней сложились самые тесные отношения — сперва потому, что мы обе жили в Нью-Йорке, а затем потому, что наши старшие дети родились в один день.

Членский список хранился в комоде Карлотты. Никто из посторонних не должен был знать о нем (даже Марко; он рассказывал Сакине про все эти члены просто по приколу), но на старшем курсе, когда мы с Джеффом как-то раз направились покурить к матрасам, я рассказала ему. Джеффа это только позабавило, особенно когда я его заверила, что его там нет. Он сказал: «Тебе надо добавить меня. Пожалуйста. Сделаешь мне девятидюймовый и с супер-яйцами?» Несколько недель после этого, когда мы пересекались в коридоре или столовой, он произносил одними губами: супер-яйца. Что-то со мной не так, если это до сих пор веселит меня? В отличие от бинго-карточки, наш список не представлял ни для кого угрозы, не побуждал к вторжению в чужое личное пространство.

Плюс члены то и дело оказывались у нас перед носом — и в переносном, и в буквальном смысле, — хотели мы того или нет. Я никогда не стремилась увидеть член, по крайней мере до колледжа. Но они меня так и преследовали. Даже нервозный Брайан Уинн тем летом дошел до того, что расстегнул ремень и опустил мою голову своей потной рукой. Дориан Каллер трижды заголялся передо мной. Один раз в коридоре позади спортзала. Я сидела на полу и читала учебник, а он прошел мимо и вскоре вернулся с двумя друзьями, заранее посмеиваясь. Он сказал: «Боди, после того как ты пробралась ко мне в комнату вчера ночью, у меня на члене следы твоих зубов». И с видом пострадавшего он вытащил его из спортивных шортов. Я инстинктивно вскинула руку, закрываясь — он был в нескольких футах от меня, — и он сказал: «Господи, Боди, ты снова тянешься к нему. Ты ненасытна. А я к тому же покалечен! Мне нужна медицинская помощь». Я поняла, что повела себя неправильно. А как было бы правильно? Они ушли, но у меня возникло ощущение, что они вернутся, поэтому я собрала свои книги и пошла сидеть на полу в другом месте.

Что я хочу этим сказать: Членский список был для нас не столько хулиганством, сколько местью.

Я попыталась представить, как Джером трясет своим членом перед Жасмин Уайлд. Нет, Джером — не Дориан. Попыталась представить, как Джером силой сажает Жасмин к себе на колени после вечеринки. Попыталась представить, как он говорит: «Тебе стоит зайти ко мне в студию вечером; я дам тебе несколько советов». Или: «Ты знаешь, я могу строить и ломать чужие карьеры».

Но, если вы не можете представить, как кто-то делает что-то такое, это еще не значит, что он не способен на это.

Такие мысли проносились у меня в уме, пока Лола искали фото Майка на своем лэптопе — его официальный снимок с вебсайта Университета Коннектикута — и показывали всему классу.

Бритт подскочила с вопросом:

— Можно, я возьму у него интервью? Лола, можно?

Лола пожали плечами.

Я сказала:

— Он довольно хорошо знал Талию. И Омара тоже. Он был спортсменом.

Майк сможет рассказать об этом больше, чем я: он, как и Робби Серено, был классным лыжником, и они очень дружили. Он был и в спектакле, и на матрасной вечеринке. Наверняка он общался с полицией больше меня. Плюс если он поговорит с Бритт, то увидит ее увлеченность и, если новость об этом подкасте дойдет до моих одноклассников, сможет подтвердить, что это не я стою за всем этим.

Лола сказали Бритт:

— То есть могу дать тебе его почту.

Мы ознакомились с проектами каждого и обсудили монтаж, поскольку первые серии должны были выйти на следующее утро.

Ольха поделился замысловатой идеей о том, как убедить слушателей в том, что его подкаст состоит из старых записей за 1938 год, тем самым подшутив над публикой в духе «Войны миров» [36]. Алисса, та, что выбрала Арсарет Гейдж Грэнби, постоянно засыпала. Я ее понимала: она сидела перед батареей под окном, сквозь которое палило утреннее солнце. Я ей завидовала.

Бритт пыталась связаться с самим Омаром через его адвоката, но ответа не получила. Она решила структурировать подкаст вокруг вопросов, оставшихся без ответов. Как именно действовал аварийный выход из бассейна в 1995 году и кто еще мог иметь доступ в здание? Какое влияние школа имела на полицию штата? Каковы были обстоятельства признания Омара? Спала ли Талия со своим учителем музыки? Окей, пока без этого. Пока.



[36] Радиопостановка «Войны миров» Герберта Уэллса (о том, как марсиане напали на Землю), осуществленная Орсоном Уэллсом в 1938 году, была стилизована под срочный выпуск новостей и поначалу вызвала переполох национального масштаба.

[35] «Моя так называемая жизнь» (англ. My So-Called Life) — американский сериал (1994–1995) о жизни подростков, затрагивающий актуальные и неудобные темы. Главную роль исполнила юная Клэр Дэйнс.


25

В тот день я обратила внимание класса на такой прием, как флешбэк. Для начала я показала волнистые воспоминания из «Мира Уэйна», словно зарисовки моего собственного отрочества. Затем — скачущий аляповатый монтаж из «Потерянных». Этот фильм тоже вышел до их рождения и был для них таким же древним, как нарезка из «Расёмона», которую я включила после.

Мы говорили о разнице между воспоминаниями героя и камерой, беспристрастно показывающей действительное прошлое.

Джимми Стюарт видел сон, он падал, его голова парила в полях головокружительного цвета.

Дорожная пробка в фильме Феллини сменилась полетом.

На следующий урок я задала посмотреть «Мементо» и показать свои заметки и размышления.

— Вы ведь будете смотреть на своих телефонах? — сказала я, когда они собрались уходить.

Они пожали плечами. Яркое дарование сказало:

— Когда держишь близко к лицу, это не хуже кинотеатра.


26

Я не хотела проверять телефон, боясь, что с экрана на меня полезут плохие новости о Джероме. Но я осмелилась и была вознаграждена: Яхав написал, что сможет приехать в субботу, то есть послезавтра. Я уже думала, что не увижу его, и культивировала в себе накопленный за всю жизнь навык обходись-без-мужчин. А тут он написал, что сможет приехать в субботу и мы «возможно, погуляем по окрестностям», только «не дольше трех часов».

Я чувствовала, как моя близость внушает ему чувство паники. С августа он воспринимал меня исключительно виртуально — голыми фотками, словами и пикселями. И вдруг я сваливаюсь на него и начинаю тормошить. Но я обнаружила, что, как ни странно, совершенно не в состоянии оставить его в покое. Это было как-то связано с тем, что Яхав оказался первым мужчиной, который сначала стал мне другом, а потом любовником, поэтому я привязалась к нему на двух уровнях, чего нельзя сказать обо мне и Джероме. Мы с Джеромом познакомились на открытии галереи его друга, где он строил мне глазки. Наш первый разговор был полон недомолвок, и он подкалывал меня за то, что я съела оливку из моего мартини до того, как она напиталась водкой. Я задумалась, как бы чувствовала себя, будь я молодой художницей, уже знакомой с работами Джерома и желающей произвести на него впечатление. Разве не лучше, когда твое восприятие не обусловлено ничем подобным? Я увидела в нем того, кем он был: дико самоуверенного, дико беззащитного ловеласа.

Другое дело Яхав: нас с ним словно вскрыли и склеили вместе, и его отсутствие воспринималось как незаживающая рана.

Эта потребность в нем могла бы быть очаровательной, не будь она такой болезненной.

Я написала ему: «Я устрою тебе экскурсию по моему отрочеству. Берегись».


27

После того как в 99-м году отклонили апелляцию Омара, его семья запустила вебсайт «Свободу Омару». Я заглядывала на него несколько лет назад, после обсуждения в «Выходных данных»; проверив его перед ужином у себя в тусклой гостиной, я не заметила там особых изменений. Казалось, что после первого всплеска общественного внимания основной интерес перешел от активизма к документально-криминальным сплетням. Актриса из «Человека-паука» увлеклась новыми важными делами, и ее место заняли Дэйн Рубра и ему подобные.

Домашняя страница была заполнена детскими фотографиями Омара: большущие уши, пальцы ног зарыты в песок, улыбка на пол-лица. Его семья выражала свою позицию неоновым лиловым шрифтом на черном фоне (допотопный дизайн Web 1.0): Омара вынудили к ложному признанию. Улики против него были сомнительными. Расследование в отношении других подозреваемых не проводилось.

Ниже — ссылка на донаты и электронная почта для связи.

Одна страница называлась «Молитва за Талию». Текст гласил: «Мы молимся за душу и семью Талии Кит, возлюбленную дочь и драгоценное дитя Божье. Она слишком рано покинула землю. Мы молимся, чтобы ее дух вывел нас к истине и справедливости для нее и Омара». Рядом было ее фото, уже знакомое мне, с группового портрета теннисной команды.

Другая страница рассматривала судебный процесс. В прошлый раз я дотуда не дошла, но у меня был час до того, как за мной зайдет Фрэн — мы решили выбраться куда-нибудь на ужин, пока с детьми побудет Энн, — и я была готова скорее потратить время на этот сайт, чем на семь сообщений от Лэнса, которые он прислал после того, как спросил утром, не следует ли нам блокировать всех поклонников Жасмин, засоряющих наши подкасты.

Я стала кликать, листать. Вот стенограммы первоначального судебного разбирательства, сделанные в рамках подготовки к неудавшейся апелляции. Вот отказ Омара от признания со сносками, указывающими на несоответствия.

После короткого списка доказательств, представленных защитой в суде, — например, можно было почитать текстовую запись телефонных разговоров Омара из его кабинета, — следовал гораздо более длинный список документов и предметов, представленных обвинением, плюс те, которые были собраны после обнаружения тела. Там же была двадцать одна фотография с матрасной вечеринки, запечатлевшая девятнадцать самых близких подруг и друзей Талии — предположительно, в доказательство того, что они провели там всю ночь и не нуждались в проверке. Фотографии просто ужас. Школьники с красными глазами, залитые вспышкой. Такие снимки в наши дни любой бы тут же удалил со своего телефона. Но здесь они упрямо лежали, показывая этих навечно засвеченных ребят вечно пьющими в лесу. Я не могла себе представить, какую пользу эти снимки принесли Омару, почему его семья выложила их в интернет, но так или иначе этот архив казался исчерпывающим.

Я узнала почти всех ребят.

Робби Серено. Он на многих ночных фото, в золотистой лыжной кенгурухе Грэнби, джинсах и кепке «Ред-сокс».

Бендт Йенсен, наш датский школьник по обмену, Ланселот для Гвиневры в исполнении Бет. Все его обожали.

Вишвас Сингх по прозвищу Шипучка — его стали звать так после того, как он на первом курсе тряс бутылку вина перед тем, как открыть, словно салатную заправку. Когда ребята стали смеяться и велели ему перестать, он уверенно сказал: «Нет, это пиво не трясешь». Несмотря на это, он добился популярности и на втором курсе был избран президентом класса. На одном фото он раскинул руки, точно пугало, и в каждой — по сигарете.

Рэйчел Поупа, Бет Доэрти и Донна Голдбек, позирующие как «Ангелы Чарли». Бет, как и Бендт, Сакина Джон и Майк Стайлз, только что со сцены «Камелота». Сакина все еще в гриме Феи Морганы, с длинными стрелками на веках. То, что Майк снял гипс перед самым спектаклем, накладывало определенные скоростные ограничения: группа не могла бежать по тропе — ни туда, ни обратно.

Дориан Каллер. На снимке он стоит один, прислонившись к дереву, с закрытыми глазами, длинными ресницами на бледных щеках и открытым в разговоре ртом. Он мог бы быть приятным парнем, если бы не был таким гадом.

Асад Мирза — в то время правоверный мусульманин, так что полиция услышала хотя бы один трезвый рассказ о матрасной вечеринке.

Еще несколько лыжников и приближенных к ним людей, чьи лица уже ничего для меня не значили.

Фотографировал парень по имени Джимми Скальцитти — лыжник, взявший один из дорогих «Пентаксов», чтобы снимать актеров «Камелота» под занавес для ежегодника. Остаток пленки он истратил в лесу. Должно быть, он начал снимать, когда уже прилично выпил, если его не смущало, что он документирует пьянку несовершеннолетних школьным фотоаппаратом.

Ребята устроили электрический костер, сложив в кучу включенные карманные фонарики от Грэнби и несколько больших фонарей помощнее, чтобы осветить прогалину.

Я уже видела один из этих снимков, который показывали в «Выходных данных»: Робби смотрит в объектив через плечо, на заднем плане Сакина с Бет прильнули друг к дружке, а Дориан показывает какую-то выморочную распальцовку. Видны пивные бутылки и несколько сигаретных огоньков: идеальная картина умеренного молодежного загула.

Я вспомнила, что пленка была еще в «Пентаксе», а «Пентакс» — в комнате Джимми, когда вмешалась полиция штата; тогда Джимми принес пленку Джеффу и попросил проявить ее до того, как его позовут на допрос. «Просто хочу разложить все по полочкам для Серено», — так он сказал Джеффу. Еще он спросил Джеффа, можно ли как-то вырезать со снимков алкоголь и сигареты, но потом школа пообещала дисциплинарную неприкосновенность любому, кто расскажет о наркотиках или выпивке в тот вечер, и они не стали ничего трогать.

Джефф сказал мне, что оставил у себя негативы и сделал дубликаты на всякий случай. «Типа… естественно, я их сохраню, так ведь?» — сказал он, и это казалось совершенно логичным: вдруг бы Скальцитти выбросил их, а они оказались важными? «Плюс, — сказал Джефф, — это же пленка для ежегодника».

Джимми Скальцитти зачем-то включил временные метки, сделав фотографии «Камелота» непригодными для ежегодника (разве только Джефф обрезал бы их), зато такие снимки матрасной вечеринки оказались как нельзя более кстати для установления хронологии того вечера. Если точнее — и это породило с десяток теорий в интернете, уже знакомых мне, — во время спектакля Джимми включил только метку даты, но к моменту первых снимков вечеринки умудрился добавить временные метки. Очень предусмотрительно, как считали некоторые. А другие возражали, что пьяный подросток, снимавший в слякотном и холодном лесу, просто запутался в кнопках.

Неожиданно для себя я ушла с сайта «Свободу Омару» и стала искать на «Реддите» что-нибудь связанное с той пленкой.

(Если хотите знать, мистер Блох, к тому времени в пятидесяти милях от Грэнби Омару разрешили принять вторую дозу ибупрофена. И наконец сменили пропитавшийся кровью бинт. Было еще слишком рано для признаков инфекции. У него еще не поднялась температура.)

На «Реддите» оказалось столько всего об этом. В числе прочего я узнала теорию, что Талию убили на матрасной вечеринке все девятнадцать ребят — это было сатанинское жертвоприношение. Еще кто-то отметил, что у Тима Басса глаза выпучены и налиты кровью. «Этот парень обдолбался коксом, — написала NotYoPaulie82. — Способен на что угодно». Но Тим так только выглядел.

Было много обсуждений о брызгах грязи на спине лыжной кенгурухи Робби, и некоторые настаивали, что это кровь. «Значит, вы говорите, — гласил комментарий с несколькими сотнями лайков, — что он не только убил Талию и бросил ее в бассейн за ДЕСЯТЬ МИНУТ между мюзиклом и вечеринкой, но и сделал это У СЕБЯ ЗА СПИНОЙ? Дэвид Блейн курит в сторонке».

Все это основывалось на второй фотографии с вечеринки, спонтанном, неуклюжем групповом снимке. Большинство комментаторов были зациклены на временных метках и последовательности фотографий. На первом матрасном снимке, датированном 9:58 вечера, видна земля, размытое пальто, несколько ног. После снимка с брызгами грязи идет снимок в 10:02, на котором Робби обнимает Бет и Дориана, высунув язык в безумной дьявольской ухмылке. На этом снимке Робби в шляпе, но на других видны его волосы, выбритые по бокам и пышно взбитые на макушке, с пробором посередине. («Под пенис», — называла Фрэн такую стрижку. Но в 1995 она была в моде.)

Спектакль закончился самое раннее в 20:45. Дадим ребятам из «Камелота» пятнадцать минут на то, чтобы скинуть костюмы или хотя бы чтобы Майк смыл грим. Несколько минут, чтобы собрать друзей-подруг, которых не было в театре, чтобы Бет набрала в рюкзак бутылки у себя из-под кровати, чтобы другие взяли фонарики, сигареты, зажигалки. Все это было заначено в женских общагах, потому что мужские располагались в нижнем кампусе. Ребята стояли снаружи и ждали девчат. Они проделали 1,4 мили по скандинавской тропе от театра до матрасов не быстрее, чем мог ковылять Майк, то есть где-то за полчаса. Однако на первых фотографиях около десяти вечера вечеринка уже в полном разгаре. Вот откуда некто с «Реддита» взял эти «десять минут». Кто-то мог улучить несколько минут, чтобы отбежать и сделать что-то, но этого явно было недостаточно, чтобы нанести кому-то смертельную травму, переодеть в другую одежду и сбросить в бассейн.

Согласно полиции штата, во время вечеринки Талия направилась из театра в спортзал, чтобы встретиться с Омаром, и ждала, пока он закончит говорить по рабочему телефону в 22:02. Полиция считала, что она умерла до наступления комендантского часа. И я с этим согласна: если она не вернулась в общежитие до одиннадцати, значит, что-то случилось. Талия могла нарушать правила, но только тогда, когда знала, что не попадется. Она бы не стала просто так нарушать комендантский час.

Большая часть остальных фотографий (двадцать один снимок, сделанный в лесу) охватывает следующие сорок минут, на последней из них, в 10:39, Шипучка опустошает банку пива.

Ребята, которые там были, сказали в своих показаниях, что как раз тогда кто-то вспомнил о времени. Они поплелись обратно по тропе, и Джимми Скальцитти упал и подвернул лодыжку. Девушки вернулись в свои общежития в пять минут двенадцатого, а мальчишки, которым надо было идти до нижнего кампуса, к тому же с ними был хромающий Джимми и Майк только что после гипса, опоздали на двенадцать минут. Они получили нагоняй от мистера Дара, но записались в журнал одновременно.

Еще одна теория с «Реддита» гласила, что это Робби убил Талию позже той ночью: якобы они выскользнули из своих общаг и встретились. «Он как раз такой тип, — написал некто. — Избалованный мальчишка, слетает с катушек, когда что-то не по его. Он выяснил, что она ебется с Омаром, и психанул». Это было невозможно по нескольким причинам, одна из которых заключалась в том, что мистер Дар, дежуривший в Ламбете, подтвердил: после регистрации Робби оставался в общей комнате до полуночи, играя в настольный футбол, вместо того чтобы быть наверху, в своей комнате. А мистер Дар был не из тех, кто рано ложится спать, полагаясь на дверную сигнализацию. Он, как известно, устанавливал карточный стол на лестничной площадке и просиживал за контрольными работами по истории на своем маленьком наблюдательном пункте до двух часов ночи.

Последние три снимка были сделаны в следующий вторник: Джимми сидит на полу в своей комнате — кругом белье, учебники и стыренная из столовой посуда — и уплетает булочку.

Я пропустила сообщение от Фрэн: «Ты где?? Я снаружи». И второе: «Ты спишь с этим парнем? Тащи сюда свою жопу». Я подскочила и стала причесываться. Мы договорились встретиться четверть часа назад. Я совсем забыла о времени.


#3: Робби Серено

Он раздвоился.

Есть Робби Серено, который идет на матрасную вечеринку, — он есть на фотографиях, проводит время с друзьями, возвращается в общежитие всего с двенадцатиминутным опозданием, приходит на завтрак следующим утром, веселится и ближе к вечеру узнает, как и все мы, что Талия мертва. Это Робби, который любит Талию, Робби, который будет хорошим отцом, учащим своих детей ходить на лыжах.

Но есть второй Робби, мажорный качок, — он получает все на блюдечке, не может контролировать свой гнев и кулаки, идет вразнос, когда выпьет. Это Робби, который встречается с Талией возле театра.

Первый Робби уходит с друзьями, тогда как второму Робби надо задать Талии вопросы о ее отношениях с вами. Он что-то заметил в тот вечер, когда заглянул за кулисы перед спектаклем. Увидел, как близко вы наклонились к Талии, как держали ее за локоть. Заметил, как она смотрела на вас исподлобья. Он остается за кулисами и пытается привлечь ее внимание во время ее сцены, поэтому она поворачивает к нему голову и произносит одними губами: «Что?» Он присоединяется к зрителям в зале и кипит от злости. К нему наклоняется Дориан и шепчет очередную шутку про Талию. «Твоя девушка не шлюха, — говорит он. — Она проститутка-волонтерка».

Как только спектакль кончается, Робби снова за кулисами, зовет Талию выйти.

Он говорит: «Идем прогуляемся».

Он допрашивает ее, хочет знать о вас все. Он пьян. Среди зрителей по рукам ходили бутылки из-под минералки, полные дешевой водки, и Робби, известный выпивоха, не владеет собой. В то время как другой Робби потягивает свое первое пиво на матрасах, показывая в объектив знак мира, этот Робби уже перебрал.

Они заходят за спортзал, и Талия говорит ему, что ей некогда, потому что она хочет в туалет. Но он говорит ей, что туалет есть в спортзале. У него в кармане ключ от всех дверей, и задняя дверь открывается, хотя к ней нужен отдельный ключ. Сигнализация не срабатывает. (У Робби всегда все как по маслу.) Они идут через бассейн, тихо-тихо, и по коридору — не мимо кабинета Омара, у которого открыта дверь и горит свет, а прямо в женскую раздевалку, где Робби продолжает задавать вопросы, даже пока Талия писает.

Она так долго не выходит, что он заходит в душевую в одежде и открывает воду. Должно быть, он ненадолго заснул, привалившись к стене, потому что Талия уже рядом, хлопает его по щеке, велит просыпаться.

Раз уж они в душевой, можно и сексом заняться, и он пытается стянуть с нее мокрую одежду.

Она злится на него и визжит, сопротивляется. Слишком шумит. Он спрашивает, почему она не хочет секса, не потому ли, что уже занималась сексом сегодня, не с вами ли.

Она говорит ему, что он идиот, и пытается выйти из душевой.

Этот Робби хватает Талию за шею, встряхивает ее, просто хочет вытрясти дурь из нее, ему нужно стукануть ее обо что-то твердое, об эту влажную скользкую стену, и он чувствует себя как животное, как когда летит на лыжах с холма, когда мускулы горят огнем, когда его тело словно машина. Он не говорит телу, что делать, оно само знает, оно следует лыжне, следует гравитации, и так же он действует сейчас, следует гравитации, пока Талия не пускает пузыри, закатывая глаза. Она соскальзывает на пол, а вода смывает кровь со стены — красное становится розовым и исчезает.

Робби трезвеет, или по крайней мере туман перед глазами рассеивается, и он понимает, что надо привести все в порядок. Не ее — с ней уже всё, она лежит и дергается, как под током, — а весь этот бардак, как в плохом кино, все, что на него свалилось.

Он вытаскивает ее, такую маленькую и мокрую, из раздевалки и несет к бассейну, раздевает ее и засовывает в купальник. Времени у него полно, потому что тем временем другой Робби, тот, что в лесу, подпевает фальцетом припев «Подойди к моему окну», звучащий из бумбокса. Тот Робби крутится, раскинув руки, пока этот Робби опускает Талию в бассейн, зная, насколько он вообще сейчас что-либо знает, что она еще жива, что то, что он сделал в душе, могло быть несчастным случаем, но это преднамеренно, это убийство, убийство, убийство. У него есть время найти отбеливатель, смыть всю кровь с настила у бассейна, в коридоре — Омар уже ушел, свет в его кабинете выключен — и в раздевалке. У него есть время проблеваться в раковину, смыть за собой, вымыть руки и лицо.

В рюкзаке Талии есть запасная одежда — зеленый свитер, джинсы, кое-что из нижнего белья, — и он аккуратно складывает все это на скамейку, как будто эта одежда была на ней. А мокрую, залитую кровью одежду он возьмет и где-нибудь сожжет.

Он выскальзывает обратно через запасной выход. Утром ему приходит в голову, что он должен был оставить ключ у Талии, чтобы все подумали, что она вошла в бассейн одна.

Да только утром просыпается не эта версия Робби — этот Робби исчезает. Рассыпается на молекулы и растворяется во влажном мартовском воздухе.

Настоящий Робби сейчас спешит обратно в общежитие с друзьями, пересекает Северный мост, счастливый, лишь немного пьяный и лишь немного нарушающий комендантский час.

Он женится, заведет детей и будет жить в Коннектикуте, так и не узнав, что же он наделал.


28

Вечерний ресторан Грэнби был точно таким же, каким я его помнила, за исключением того, что теперь я могла выбирать из отличной карты вин, что очень помогало при посредственной еде. Есть особое очарование в стакане с хлебными палочками на столе, в разносчике, который ходит вокруг с хлебной корзиной и щипчиками. У нас в Эл-Эй не так уж много разносчиков хлебных корзин.

Когда поставщик углеводов ушел — я устояла, к изумлению Фрэн, — я сказала:

— Значит, по-твоему, мистер Блох ушлый?

— Что? Почему?

— Ты же помнишь, как мы думали, что у них с Талией связь?

Фрэн рассмеялась и сказала:

— Погоди, не позволяй говорить это Бритт в подкасте. Я тебе говорила, она попросила меня об интервью? Наметили на понедельник.

— Но, как ты думаешь, они спали вместе?

— Нет. Нет! И не позволяй ей это говорить. Боже правый. Я хочу сказать, он крутился вокруг школьниц. Я не говорю, что он трахался с ними.

— Но ты была права, — сказала я. — У подростков шестое чувство на такие вещи. Я просто думаю, если мы думали, что это было, значит, это было или что-то еще. Может, не прямо секс, но что-то предосудительное.

Я рассказала ей, как увидела их у фонтана Бетесда, но это прозвучало не слишком убедительно.

— Я хочу сказать, — сказала она, — подростки ведь верят в жуткие сплетни. Помнишь, как мы думали, что Марко Вашингтон был кузеном Дензела?

Меня взяла досада. Нечестно было с ее стороны сперва посеять некую идею у меня в уме, всю неделю не дававшую мне спать, а затем откреститься.

Я сказала:

— Они слишком много времени проводили вместе. Я шла к нему на ораторскую практику, а он сидел там с ней целую вечность за закрытой дверью. Что-то здесь нечисто.

Фрэн кивнула.

— Ты подросток, и ты думаешь: «Этот препод потрясный, потому что зависает с нами». Типа кто откажется зависать с шестнадцатилетками? Потом ты становишься старше и думаешь: «Хм, у него, наверно, нет нормальной взрослой жизни».

— Но я не об этом.

— Это да. Но не говори этого Бритт. Не позволяй ей вляпаться в это дерьмо.

Она помахала рукой вошедшей компании. Я заметила Дэну Рэмос, мою старую учительницу биологии, с которой приятно позавтракала накануне, спросив за равиоли со шпинатом, исследуют ли еще ребята фауну и насекомых в круге внутри обруча (исследуют), заставляет ли она еще их делать наброски (да) и препарируют ли они еще свиные эмбрионы (по желанию, но многие склоняются к виртуальной модели). Я всегда прохладно относилась к естественным наукам, но любила мисс Рэмос — то, как она выявляла греческое или латинское происхождение каждого термина, как настаивала, чтобы мы говорили зо-ология вместо зоо-логии. «Это изучение жизни, — говорила она. — А не зоопарков». То, как она произносила фотосинтез, словно личное имя Бога. Я любила поэзию листвы, преобразующей солнечный свет в глюкозу и кислород. Любила идею адаптации, то, как растения борются за свое место под солнцем: прорастают пораньше, или раскидывают огромные листья, чтобы получать больше света, или выпускают крошечные иголочки, которые почти не нуждаются в нем. «У каждого своя специализация, — говорила она, — почти как у вас при поступлении в колледж».

Дэна и четверо ее спутниц уселись, не прекращая оживленной беседы. Они принесли подарочные пакеты: был чей-то день рождения.

Фрэн сказала:

— Так в чем конкретно суть подкаста Бритт?

Я скривилась, опасаясь ее реакции.

— Что Омар был осужден несправедливо.

Фрэн медленно кивнула. Нам подали вино, и после того, как официант наполнил бокалы и отчалил, она сказала:

— Но вы ведь не собираетесь типа транслировать это?

— Все будет доступно онлайн.

— Я хочу сказать… ты ведь не станешь нигде продвигать это? Бросать говно на вентилятор?

— Господи, — сказала я. — Я не знаю. Она вполне может выложить завтра видео, которое наберет кучу просмотров.

Фрэн казалась настолько не в себе, что я задумалась, не привела ли она меня сюда только затем, чтобы устроить допрос с пристрастием. Она сказала:

— Значит, ты считаешь, это правда? Это не он сделал?

До сих пор я занимала безопасную, нейтральную, академическую позицию — или так говорила себе. Я могла задавать Бритт полезные вопросы, наводящие вопросы, провокационные вопросы. Но ответы мне были не нужны. Я сказала:

— Это не мое дело.

Фрэн откусила прямо от своей булочки, вместо того чтобы отщипнуть кусочек. И сказала с набитым ртом:

— Может, и твое.

— Сделал ли он это?

— Я хочу сказать… то, что придумала Бритт, как ты этим распорядишься, куда пристроишь, — она потянулась к охлажденной миске с пакетиками масла в золотой фольге и закончила: — Потому что сейчас ты так говоришь, словно с этим как-то связан Блох.

Я протестующе запищала и сказала:

— Он был дома с женой и детьми! Я ничего такого не утверждаю!

— Думаю, ты это подразумеваешь.

— Нет! Он был на виду в тот вечер, он был в театре со мной после спектакля. Убирал все на место.

— Я думала, ты сказала, он был с женой.

— Это потом, просто… господи. Фрэн. Я вовсе этого не думаю. Ты же помнишь, какой он был хлюпик.

Я услышала себя, услышала, как нелепо это прозвучало. Но это правда, что у меня такое не укладывалось в голове. Даже мысль, что вы могли спать с Талией, была для меня слишком.

Фрэн сказала:

— Я знаю, ты была к нему привязана. Не хочу сказать ничего такого. Но он уделял тебе много внимания. В этом он знал толк, да? Он замечал в людях таланты. И не такие большие очевидные вещи, как лыжи.

Стопам стало слишком жарко в двойных носках и зимних ботинках. От санджовезе, которое официант налил в бокал размером с мою голову, конечности сделались одновременно свинцовыми и невесомыми. Я сказала:

— Не понимаю, какое это имеет…

— Послушай, я не хотела мурыжить тебя, возвращать к этому. Ты казалась такой выдержанной и типа… Прости, я не хочу, чтобы ты загонялась.

— Кто сказал, что я загоняюсь?

— Боди. У тебя такой вид, словно ты не спала с тех пор, как приехала. Ты все равно шикарна, но выглядишь кошмарно.

Меня спасло то, что нам принесли еду — стейк для Фрэн и масляный овощной террин для меня. Я успела собраться с мыслями, вспомнить, что, хотя после Грэнби прожила двадцать три года полноценной взрослой жизни, Фрэн видела меня всего несколько недель за это время. Она не понимала, как далека я была от трындеца выпускного класса. Я сказала:

— У меня на уме было несколько вещей. Я в эмоциональной трясине.

Я была не готова говорить о видео Жасмин Уайлд, так что настроилась рассказать ей о Яхаве, в подробностях.

Одно из лучших качеств Фрэн — ей искренне хочется знать всю подноготную. Глаза у нее загораются, словно она пересматривает свой любимый фильм.

— Дело в том, — сказала я, — что у меня словно угасло сексуальное влечение ко всем, кроме Яхава, словно другие мужчины все равно что старые женщины. Посмотри на меня — я усердствую в моногамии, когда это совершенно неуместно.

Она спросила, могу ли я познакомить их в субботу, хотя бы устроить так, чтобы они пересеклись в кампусе.

Дэна Рэмос встала из-за столика и, оставив свою разбитную компанию, направилась, покачиваясь, к нам, держа в руке сверкающий бокал желтого вина. Она сказала не в меру громко: «Ворошите прошлое? На чем остановились?» Волосы у Дэны завивались еще сильнее, чем когда она входила в ресторан.

Я почувствовала, как Фрэн мысленно отматывает разговор к последней теме неличного характера. Она сказала:

— Мы говорили о Дэнни Блохе. Помните его? Он преподавал музыку.

— Конечно, он пробыл здесь всего год или два.

— Три года, — сказала Фрэн. — Я запомнила, потому что он пришел, когда мы были на втором курсе, и ему вручили какой-то прощальный приз в Выпускной день.