Второе похмелье в Грэнби за пять дней: снова наковальня в ватной голове.

Я налила целый термос кофе в преподавательской комнате отдыха и там же взяла бумажный стаканчик.

Чтобы не бороться с искушением проверить «Твиттер», я удалила его с телефона. Какое облегчение смотреть, как исчезает иконка вместе со всеми откликами на мои пьяные сообщения.

Я медленно прошла к учебному корпусу, благодаря зимний воздух, лежавший у меня на голове, словно гигантский пакет со льдом.

Ребята тоже были вялыми под конец долгой недели, а Бритт казалась особенно подавленной. Пришел ответ от адвоката Омара: он недоступен для комментариев по своему делу. Джамиля сказала:

— Я так и знала, что он не станет разговаривать со случайными ребятами из Грэнби.

— Сочувствую, — сказали Лола, — но это да: приходит очередная белая девочка поковыряться в его жизни? Уверена, он такой: нет уж, спасибо.

Бритт вздохнула, положила голову на стол и сказала:

— Я не стану это делать без его голоса. Это будет неправильно.

Алисса припозднилась с пончиками из пекарни Грэнби. Мы стали жевать их, усеивая стол сахаром с корицей и слушая, как ребята показывают по очереди друг другу свои первые серии. Бритт успела взять интервью у Присциллы Мэнсио, которое планировала сократить.

Вскоре после начала Бритт попросила ее рассказать, что она помнит об Омаре.

Присцилла сказала: «Честно, почти ничего, до ареста и суда. Спортивное отделение… Они не участвуют в совещаниях преподавателей».

Бритт: «А что насчет Робби Серено?»

Присцилла: «А, ее парень. Что ж, да. Что про него сразу поняли, это что он непричастен. Он был в лесу на пьянке. Вы же видели те фотографии».

Бритт: «Конечно, но я имела в виду, каким он был?»

Присцилла: [пауза] «Талантливым лыжником. Он не ходил на французский, поэтому я мало его знала, но я вот что скажу: какие-то школьники еще не успевают раскрыться в полной мере, когда приходят к нам. И Робби был незрелым. Шумел в коридорах, такой самоуверенный. Помню его родителей, очень приятные. Отец был португальским иммигрантом, а… или нет — может, они оба были просто португальцами из Новой Англии. Вермонт, рабочий класс. Отец был… может, электриком; поправьте, если ошибаюсь. Робби учился на стипендию. Мой первый муж был португалец, поэтому, когда я познакомилась с Серено на каких-то родительских выходных или где-то еще, я разговорилась с ними. Когда у вас есть что-то общее, сами не заметите, как завяжется знакомство».

Это заставило меня задуматься, и я уже почти не слушала, как четверо других ребят советовали что-то Бритт по монтажу. Я всегда считала, что Робби из той части Вермонта, где стоят треугольные лыжные домики, по которым мои одноклассники разлетались на длинные выходные.

Множество ребят заработали свою популярность не только благодаря оценкам и богатству. Одни выделялись харизмой, другие — спортивными достижениями или редкой привлекательностью, а кто-то — всем сразу. Робби был королем школы по многим причинам, и у него хватало культурного капитала, чтобы Талия могла с ним встречаться, несмотря на его происхождение. Тем не менее то, что Робби Серено был небогат, ошеломило меня. Воображаемая Фрэн у меня в голове сказала: «Видишь? Если мы что-то думаем, еще не значит, что так оно и есть».

Следующей выступала Алисса с проектом об Арсарет Гейдж Грэнби, и я распрямила руки и постаралась сосредоточиться.

Студенткой я злилась на то, что в Грэнби нет статуи Арсарет, хотя она имела большее отношение к основанию школы, чем ее муж Сэмюэл. И все же он один стоял там, отлитый из бронзы, под снегом и пыльцой.

Но, как я узнала лишь спустя годы после окончания школы и как Алисса показала в своем проекте, Арсарет, выросшая в Вирджинии, ничего не сделала, чтобы освободить мужчину, женщину и ребенка, которых получила по завещанию от дяди, и продала их в рабство, прежде чем отправиться в нью-гемпширские леса. Слава богу, мы не устраивали для нее никаких святилищ.

История, которую доктор Калахан рассказывала каждую осень новым учащимся Грэнби в 90-е годы, заключалась в том, что в 1814 году губернатор издал школьный устав для молодых людей из городка, называвшегося тогда Мидпойнт, чтобы сделать из них ученых фермеров. Арсарет Гейдж, двадцатичетырехлетняя учительница, считавшаяся старой девой, поселилась в крошечном коттедже рядом со школой и начала обучать двенадцать мальчиков разного возраста. Доктор Калахан просила нас представить, как Арсарет покидает свой дом и попадает в местность, столь непохожую на ту, что она знала. Она просила нас представить темноту этих лесов в 1814 году, сияние звезд.

Официальная история гласила: к тому времени, когда шесть лет спустя появился Сэмюэл Грэнби, рано оставивший адвокатскую практику и искавший, где бы приложить свои силы, школа процветала. Он познакомился с молодой женщиной из Вирджинии, с нуля создавшей замечательную школу, и предложил профинансировать реальную подготовительную школу пресвитерианского колледжа, построить библиотеку, часовню и общежития и поставить ее у руля. А между делом он перестроил местную пресвитерианскую церковь и починил дорогу; благодаря его деньгам и школа, и город получили его имя. В какой-то момент они с Арсарет полюбили друг друга и поженились, и тогда как он стал директором быстро растущей школы, она сохранила за собой более чем значительную должность завуча. Своих детей у них не было, так что их наследием пользовались мальчики — а с 1972 года и девочки — Грэнби.

Мне всегда было интересно, вышла ли она за него замуж, чтобы выжить. Или расчетливо соблазнила его, найдя хорошее применение его деньгам.

Алисса подтвердила, что версия, которую рассказывают сейчас при поступлении в Грэнби, является более полной и учитывает как выселение абенаков [37], так и рабовладельческое прошлое Арсарет. Даже на школьном веб-сайте, во вкладке «История», теперь признают тот факт, что, хотя первый чернокожий ученик окончил школу в 1860 году, второй был принят только в 1923 году. А ниже уточняется, что с 1930 по 1950 год в школе действовала квота на еврейских учащихся.

Когда я поступила в Грэнби в 91-м, состав учащихся показался мне на редкость пестрым, хотя бы по сравнению с Броуд-Раном, штат Индиана. Дома я знала только двух детей-азиатов: обоих усыновили белые семьи. Еще я знала семью из Мексики. И смотрела «Шоу Косби» [38]. На этом все. А в Грэнби у меня вдруг появились одноклассники из Индии, Пакистана, Южной Африки, Саудовской Аравии, Бразилии, Сингапура. Я жила в одной комнате с Алмаз Бэйли из Кингстона, с Ямайки. Но, оглядываясь назад, можно сказать, что это был небольшой процент от общего числа учащихся. Две дюжины или около того черных ребят обычно сидели вместе в столовой, за длинными столами возле прилавка с хлопьями. Я видела в этом только некую кастовость, я не думала, что это могло быть вопросом самосохранения.

К 2018 году цветных студентов стало гораздо больше, и дети перемешались в кампусе, как будто их специально распределили для рекламного проспекта.

Это не значит, что все было идеально. Джамиля собрала статистические данные для своего проекта о том, что требования к заявкам на финансовую помощь были слишком высоки как раз для наиболее нуждающихся учащихся. Процент отчисления цветных студентов неазиатского происхождения все еще был выше, чем у белых детей. Джамиля делала смелые выводы о разнице между справедливостью и равноправием.

Но я рассказывала об Арсарет Гейдж Грэнби и вот что я хотела сказать: в ту пятницу я опрометчиво упомянула о спиритических сеансах, которые мы обычно устраивали, взывая к ее духу, — и тут же все, особенно Ольха, захотели, чтобы Алисса провела такой сеанс для своего подкаста, и я согласилась: если они смогут получить разрешение на посещение ее дома как-нибудь вечером, я бы проконтролировала ситуацию и мы могли бы сделать запись. Я сказала им, что это будет упражнением в создании контента из ничего — полезный навык.

— И что, ни разу ничего такого не было? — спросила Джамиля.

— Мы сами подстраивали. Кто-нибудь подговаривал друга типа бросить щебень в окно. Думаю, это не считается.

Чего я не сказала, так это того, что мы проводили эти сеансы без разрешения. Мы тайком выбирались из общежитий, уверенные, что в здании, где размещался отдел выпускников и внешних связей, никого не будет среди ночи. Это был не тот крошечный коттедж, в котором Арсарет жила вначале, а красивое каменное здание, построенное для нее Сэмюэлом Грэнби, с гостиными и спальнями, теперь превращенными в офисы.

Жутковато, в ретроспективе, что разные ключи, которые Фрэн умудрялась стащить с цепочки своих родителей, открывали почти все двери в кампусе. Один из этих ключей открывал каждую комнату в общежитии. Фрэн никогда не брала ключ от общаги, не считая пары раз, когда я выходила без ключа и не могла вернуться, но часто брала тот, что открывал учебные корпуса, и в итоге сумела сделать дубликат в скобяной лавке в Керне, несмотря на то, что на ключе имелась надпись «не дублировать».

Я всегда считала, что многие учащиеся в беседе со следователями весной 95-го должны были упомянуть о дубликатах главного ключа, ходивших по рукам, — тех, что выпускники передавали младшим друзьям и своим братьям-сестрам. Сама я об этом не упоминала, потому что меня не спрашивали, к тому же как бы я могла выдать Фрэн, свою лучшую подругу? Теперь же я задумалась: что, если никто не сказал об этом? Но полиция должна была понимать, что подростки найдут способ открыть закрытые двери.

В 2018 году учащиеся были готовы действовать более законными методами: Алисса воспользовалась нашим утренним перерывом, чтобы отправить электронное письмо в деканат, и к концу урока у нас было разрешение и план. Я буду на вечеринке преподавателей Миди-мини, а после, субботней ночью, мы проведем наш сеанс. К тому времени Яхав либо уедет, либо согласится остаться и будет ждать меня в моей постели. Мы с ребятами договорились встретиться перед Домом Гейдж, и я дала им свой номер, чтобы они могли писать сообщения.

(Я знала, что пожалею об этом, но не знала, как скоро: я еще шла от Куинси, когда Ольха прислал гифку с женщиной, делающей пассы над хрустальным шаром, и написал: «Это Ольха П! Я принесу карты таро, окей?»)



[38] «Шоу Косби» (англ. The Cosby Show) — комедийный сериал о жизни успешной афроамериканской семьи из Бруклина.

[37] Абенаки — группа индейских племен, живших на территории штатов Мэн, Нью-Гемпшир, Вермонт.


33

В обед по пути в столовую я загуглила Серено + португалец. Фамилия действительно оказалась португальской. Большая часть моих знаний о португальцах Новой Англии была почерпнута из «Мистической пиццы» [39], показывающей молодежь из рабочего класса, но, несомненно, в Новой Англии проживали и обеспеченные португальские семьи. И все же Присцилла говорила так уверенно. Рабочий класс — и точка. Любая статья о смерти Талии заостряла внимание на том, какой идеальной школьной парой были Талия и Робби (богатые, талантливые, привилегированные), а Омара Эванса — ни слова о его матери, работавшей в Дартмуте, — показывала аутсайдером. Так получалось драматичнее.

Не стоило рассматривать условный средний вариант — что Робби не был ни богачом, ни бедняком. Даже в 2018 году семьи либо полностью оплачивали обучение, либо получали почти полную финансовую помощь. Единственными детьми из среднего класса по-прежнему оставались отпрыски учительских семей вроде Фрэн.

В очереди к салатной стойке я загуглила Серено + электрик + Вермонт и нашла некролог Роберто Адемара Серено, умершего в 2009 году, оставив после себя сына с тем же именем: это явно был Робби. Роберто старший сменил предостаточно мест работы — мастерская подзавода моторов (что бы это ни значило), магазин электротоваров, компания по производству сельскохозяйственной техники, — нигде особо не поднялся по карьерной лестнице. Кроме того, он играл за «Львов» и за «Оленей» [40], был пожарным добровольцем. Его любили за вкусные блинчики и за то, что он убирал на своем тракторе снег с соседских подъездных дорожек.

Я присела за свободный столик и продолжила гуглить, теперь уже на лэптопе, сказав себе, что перестану, когда ко мне кто-нибудь подсядет. Но никто не подсел.

Согласно «Фейсбуку» Робби Серено был специалистом по финансовому планированию в Коннектикуте. На фотографии профиля, обновленной в последний раз три года назад, он был запечатлен с женой, двумя маленькими сыновьями и грудной дочкой — вся семья, одетая в светло-голубое, позировала на пляже. Похоже, Робби был вполне доволен собой. Немного располнел, полысел, поседел на висках. Его жена не была красавицей, по крайней мере по сравнению с Талией, но имела ухоженный вид: подтянутые руки, длинные обесцвеченные волосы, нереальные ресницы.

У Робби было немного общедоступных постов. Старые страницы по сбору средств для лечения болезни, от которой умер ребенок его друга, несколько ссылок на «Ютьюб». Свадебная фотография на годовщину. Фотография дочки, уже постарше, чем на фотографии в профиле, бегущей к рождественской елке — чистая радость, развевается ночная рубашка. Робби с женой занимаются йогой. В дату смерти Талии в прошлом году он запостил ссылку на «Аллилуйю» Джеффа Бакли, хотя это могло быть совпадением. Робби сидит с сыном на берегу реки; оба в футболках с группой «Я с ней» [41]. Статья об универсальном базовом доходе [42]. Три года назад Робби участвовал в сборе средств для центра грамотности в Хартфорде. Я была поражена, сколько между нами общего.

Я уже видела почти все это, когда гуглила первый раз. Тогда я начала с актерского состава «Камелота» и успела найти всего несколько ребят второго ряда, когда Джером остановил меня. Робин Фейсер, сыгравшая леди Кэтрин, участвовала в соревнованиях по гребле и триатлону. Миссис Росс, жившая теперь в Вайоминге, активно вела страницу на «Фейсбуке» и была в друзьях со множеством выпускников Грэнби. Макс Краммен, который играл и Мерлина, и короля Пеллинора и вечно был под кайфом, теперь работал адвокатом по трудоустройству в Эл-Эй, с респектабельной стрижкой и всем прочим. Бет Доэрти казалась богатой и скучающей домохозяйкой, использующей соцсети для продажи эфирных масел, хотя, судя по виду ее дома, в деньгах она не нуждалась.

Ни с кем из них я не связывалась. (Так или иначе, на «Фейсбуке» я была инкогнито, под именем Элизабет Уэйджер — этого было достаточно, чтобы сбить с толку посторонних, но не моих настоящих друзей.) Я всегда считала, что поддерживать контакт всего с несколькими грэнбийцами — это разумный предел, способ удержать неряху Боди, разваливавшуюся на куски, от призрачного появления у меня в окне. Помогало то, что, хотя журнал выпускников приходил ко мне домой четыре раза в год, никто из моих ровесников не вносил обновлений в свою биографию.

Но теперь, раз уж я открыла ящик Пандоры, я могла продолжить свои поиски. Находить людей было поразительно легко, во всяком случае выхватывать основные сведения о них.

Христина Гура, первая соседка Талии, жила во Флориде. Я нашла Бендта Йенсена, чьи посты на датском, коряво переведенные «Фейсбуком», оказались политическими агитками. Я нашла Асада Мирзу, ставшего сценаристом комедий; я видела какие-то его работы, не зная, что это он. Рэйчел Поупа преподавала математику в частной дневной школе в Бостоне. Это меня поразило: я-то представляла ее замужем за сенатором, возможно, занятой в сфере моды. Бенджамин Скотт, наш отличник (тот самый, которого я попросила оставить мне свои оценки в случае смерти), вел колонку в «Вашингтон-пост» по вопросам ЛГБТК. Дориана Каллера на «Фейсбуке» не было, но я легко нашла его через «Гугл»: он стал юристом по трудовым спорам и представлял, судя по всему, интересы не корпораций, а профсоюзов. При виде его лица я передернулась, но его работа внушала уважение.

Элита Грэнби должна была вырасти в высокопоставленных невежд, правящих страной, полномочия которых намного превосходят их интеллект. Вместо этого почти все они казались милейшими людьми.

Что ж, это можно было предвидеть: у всех у нас вел литературу доктор Майер, рассуждавший о власти, стуча по столу «1984». Дэна Рэмос заставляла всех нас смирно сидеть и смотреть на растения. Мистер Левин рассказывал нам одни и те же истории о греческих геометрах и о том, как он оплачивал учебу в колледже, работая помощником официанта. Вполне возможно (до меня это долго доходило), что моя чуткость и стойкость — это не то, что помогло мне выжить в Грэнби, а то, что Грэнби мне дала. То, что она отмеряла всем желающим.

Сколько раз мне еще придется усваивать все тот же урок? Ты не особенная. И это окей.

Под конец я вернулась на страницу Робби на «Фейсбуке» и сидела, уставившись на фотографию профиля, на которой он обнимал жену, впиваясь пальцами ей в бедро, словно боялся, что ее смоет набегающими волнами. Я вспомнила, как Робби ждал Талию после репетиций «Причуд» и «Камелота». Он стоял на ступеньках театра, один или с другом, читая учебник или так, готовый проводить ее обратно в общежитие.

Но — я совсем забыла — иногда, поддавшись порыву, вы переносили репетицию «Причуд» в нижний кампус, чтобы ребята практиковались под аркой возле Старой часовни. Вокруг темнело, а я делала для вас заметки о расстановке актеров. Не думаю, что Робби хоть раз там появлялся.

До тех пор я не понимала, почему ночью звук распространяется по-другому, но я сидела на ступеньках Старой часовни со своим планшетом, и когда певцов выстраивали в круг, их голоса звучали более объемно, возвышенно и серебристо. Все равно как петь в душе, если бы душ был бескрайним.

«Кому вы поете?» — спросили вы однажды. Сакина сказала: «Последнему ряду». Нет-нет, они не поняли. Вы имели в виду, кому поет ваш персонаж, даже если в песне вовсе не было слова вы, потому что, хоть «Причуды» и были, в сущности, конкурсом талантов, они задумывались как ревю, и неважно, пели ребята мелодии спектакля, мадригалы или Мэрайю Кэри, они должны были воплощать своих персонажей.

Вы сказали: «Я хочу, чтобы вы представили слушателей так ясно, чтобы я смог их увидеть».

Кто-то спросил: «А что, если ты поешь себе?»

«Никто никогда не поет себе», — сказали вы, и это вызвало шквал возражений. А как же Мария в «Звуках музыки», кружащая по холмам?

Наконец вы сказали: «Если не врубаетесь, пойте тогда Боди. В любом случае, она будет в будке. Признавайтесь Боди в любви, говорите Боди, что вам приснился сон, говорите ей, что вы образец современного генерал-майора». И вы схватили меня за плечи и усадили перед аркой, сделав единственной зрительницей. Как будто в упор не видя, почему я носила черное и пряталась за кулисами.

Кван Ли, выступавший следующим, сделал, как вы велели: спел «Все, о чем молю» [43] своим уже тогда выдающимся голосом, неотрывно глядя мне в глаза. Затем вышел Грэм Уэйт с гитарой и, вместо того чтобы петь «Черного дрозда», запел песню Тома Петти о трудностях взросления в городке в Индиане [44]. Я думала, что этим его шутка и ограничится, пока он не дошел до припева. Он запел почти один в один с оригинальным текстом: «Последний танец Боди Кейн!»

Вы это помните? Вы смеялись до слез, аплодировали Грэму, спрашивали меня, пел ли кто-нибудь мне такое. Я признала, что нет, никто мне такого не пел. Шутка была хорошей, и я смеялась со всеми, польщенная тем, что Грэм запомнил, что я из Индианы. Но я сразу поняла, что меня ждет: весь остаток учебного года все кому не лень будут петь мне это в коридорах и столовой, и мне придется как-то реагировать на это.

«Окей, — сказали вы наконец, вытирая слезы, — не так буквально в следующий раз, но идею вы поняли».

Прошел час, а я все сидела, уставившись в экран лэптопа. Должно быть, я выглядела как человек, выполняющий напряженную стрессовую работу — неудивительно, что все старались держаться подальше от моего столика.

Мы считали, что в Куинси-холле и в Доме Гейдж водятся привидения. Мы считали, что мистер Уайсокис и мисс Арена влюблены друг в друга, пока он не объявил о своей помолвке с другой женщиной, о которой мы впервые услышали, аспиранткой из Университета Вермонта. А еще мы считали себя почти взрослыми.

Я шла на киноведение, придавленная холодом, лэптопом в рюкзаке и зимним пальто, которое уже начинала ненавидеть. Вот так я и влачила четыре свои года в Грэнби: подавленной и неприкаянной.

Трудно описать то состояние морока, в котором я находилась; могу лишь сказать, что я уже совершенно не понимала, что правда, а что нет — насчет Джерома, насчет Робби, насчет Омара, насчет вас. Не знала, любит ли еще меня Яхав. Не могла понять, кто знал больше о том, что случилось с Талией: я сейчас или я на пороге восемнадцатилетия. Я-взрослая, оглядывающаяся назад со всем своим опытом и знаниями, или я-подросток, одновременно уставшая от жизни и наивная, воспринимающая все впервые.

Это даже не было вопросом доверия выжившей, ведь Талия никогда ничего не рассказывала о вас. Не говоря о том, что она не выжила.



[43] «Все, о чем тебя молю» (англ. All I Ask of You) — дуэт из мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера «Призрак оперы».

[42] Универсальный базовый доход (англ. Universal Basic Income) — концепция, поддерживаемая некоторыми экономистами и социологами, согласно которой правительства должны выделять фиксированную сумму денег каждому гражданину без всяких условий.

[41] «Я с ней» (англ. I’m With Her) — американская музыкальная группа, выступающая в жанрах фолк, госпел, блюграсс.

[40] «Львы» (англ. the Lions), «Олени» (англ. the Elks) — канадские футбольные команды.

[39] «Мистическая пицца» (англ. Mystic Pizza) — американская комедийная драма 1988 года о трех подругах, работающих официантками в курортном городке Мистик в штате Коннектикут.

[44] Имеется в виду песня Тома Петти Mary Jane’s Last Dance («Последний танец Мэри Джейн»), клип на которую рассказывает некрофильскую историю о том, как работник морга в исполнении Тома Петти похищает прекрасную покойницу в исполнении Ким Бейсингер, привозит ее к себе домой, одевает в старинное платье и танцует вальс при свечах.


34

В февральскую неделю третьего курса я осталась в кампусе.

Проучившись в колледже полсрока, я упомянула в разговоре с одной знакомой из Университета Индианы «февральскую неделю», а потом пояснила, что просто имела в виду февральские каникулы, и все равно она посмотрела на меня как на ненормальную. Была какая-то оригинальная история о том, что школа экономит деньги на отоплении, но на самом деле эти каникулы объяснялись загородными домами, специальными приглашениями и давлением со стороны старейших семей Грэнби, настаивавших на привычном порядке.

Как раз тогда я узнала, что на лыжах здесь каталась не только лыжная команда, все местные выросли, небрежно скользя по склонам. Однако любовь к лыжам не всегда служила знаком принадлежности к привилегированному классу: для кого-то лыжи означали детские поездки в Аспен, но для детей из Новой Англии они могли означать ближайшую горку с рыхлым снегом, подержанное снаряжение и несколько зачетов по физре.

Меня никогда не приглашали ни в чей лыжный домик, и спонсируемые школой образовательные поездки на Галапагосы и в Эверглейдс меня не интересовали. На первом курсе я улетела обратно в Индиану и провела холодную неделю, сидя перед телеком и избегая Робсонов. На втором курсе я осталась в общежитии и зависала с Фрэн, и мы решили повторить это на третьем. Будем только мы и кое-кто из иностранцев. Почти все, даже те, кто получали финансовую помощь, даже те, кто никогда не катались на лыжах, но пользовались достаточной популярностью, стремились побывать у кого-нибудь из вермонтских просто ради джакузи, выпивки и секса. (Во всяком случае, такая картина мне рисовалась по услышанным историям; оглядываясь назад, я представляю в основном похмельный просмотр мультиков, подростковую болтовню, сердечные терзания и споры о том, как лучше заказывать пиццу.)

В ту неделю в 1994-м мы с Фрэн обрадовались, что видик в общаге остался фактически в нашем распоряжении. Мы посмотрели «Сияние», «Дождись темноты» и отдельные серии «Твин Пикса» — все, что помогало нам прочувствовать атмосферу почти пустого кампуса. Я только начала увлекаться кино, и видеотека Хоффнунгов оказалась для меня настоящей сокровищницей.

Однажды вечером мы сделали перерыв от ужастиков и триллеров и поставили диснеевского «Робин Гуда», и за просмотром нам захотелось накрасить ногти. Я пошла в свою комнату за лаком и, открыв дверь, увидела Талию, лежавшую на своей кровати, прикрыв глаза рукой, а на полу валялась ее спортивная сумка Грэнби, из которой торчала одежда.

Она быстро села и сказала: «Вот почему дверь была не закрыта. Я забыла, что ты здесь».

Глаза и нос у нее покраснели.

Я сказала: «Ты не заболела?» Был четверг — странный день для возвращения. Занятия начинались только во вторник.

Она встала и принялась запихивать одежду из сумки в свой шкаф. «Скажем просто, что Робби Серено мелкий сученыш». Они с Робби встречались с ноября, я думала, у них все хорошо. Она указала на меня и прищурилась. «Не вздумай встречаться с Робби Серено. Он злобный сученыш и сексист». Она достала из сумки «Гамлета» и швырнула на стол.

Как я уже говорила, Талия при мне редко ругалась, поэтому мне хорошо запомнились ее слова. И еще из-за абсурдности самой идеи, что я могла бы встречаться с Робби.

Я поняла, что не стоит спрашивать, что он сделал. Я не была ее наперсницей, не входила в ближний круг. Но мое молчание побуждало ее говорить.

Она сказала: «Ему, по ходу, можно флиртовать, с кем только захочет. А я сходила на прогулку с одним человеком — и это уже типа ядерная война. Он алкоголик, богом клянусь. Он отрубается в девять вечера, а мне уже нельзя ни с кем поговорить? Я что, должна зависать с его спящим телом? Убирать его блевотину?»

«Да уж, — сказала я, все еще стоя у двери. — Беспонтово».

Она перестала рассовывать вещи и уставилась на меня, как будто только что заметила. «В смысле, беспонтово?»

«В смысле… ничего хорошего».

Она сказала: «Ну, спасибо большое. Спасибо за ваш вотум доверия».

Я сказала, что вернусь попозже, — кажется, даже извинилась, — и, схватив горсть лаков для ногтей с моего комода, побежала обратно в общую комнату. Я рассказала Фрэн о случившемся и спросила, может, я сказала что-то не то. Но она была со мной единодушна.

Когда я вернулась ближе к ночи, с ногтями, выкрашенными в фиолетовый и черный, Талия уже спала.

В воскресенье, когда люди потянулись обратно в кампус, Талия снова разнервничалась и то и дело спрашивала, не видела ли я Бет или Рэйчел. Я рассчитывала, что «лыжницы» вернутся не раньше понедельника, жалуясь на похмелье, ломоту в ногах и нехватку времени на чтение. Вечером воскресенья Талия вышла после душа в розовом халате до колен и с полосатым полотенцем, высоко накрученным на голове. Она стала переодеваться за дверцей шкафа и сказала: «Боди, у тебя случайно нет типа теста на беременность, а?»

В первую секунду я восприняла это на свой счет, как намек на мой толстый живот. Затем сообразила и сказала: «Ой. Нет, я… То есть я здесь ни с кем не встречалась, так что нет. Только дома. Может, в медпункте?»

«Да ничего».

Позже тем же вечером она вышла из ванной, пританцовывая и напевая: «Красный день календаря, красный день календаря!»

Я понимала, что она делится этим со мной только потому, что больше не с кем, но я решила подыграть ей и спросила: «Долгая была задержка?»

Честно говоря, единственный мой секс, случившийся тем летом, был таким скоротечным и неуклюжим, что я даже не уверена, было ли проникновение. Но каждая вторая из моих знакомых по средней школе уверенно двигалась к подростковому материнству. Один раз на каникулах я помогла подруге стащить в магазине тест на беременность, а другую подругу ждала у туалета в «Макдоналдсе», где она делала тест, чтобы затем показать мне для надежности отрицательный результат. Так или иначе, я узнала правильный вопрос для таких случаев.

Талия сказала: «Я просто… Я думала, уже почти на месяц, и стала психовать».

«Ты не отслеживаешь? В ежедневнике или типа того?»

«Мне что, писать в календаре: „У МЕНЯ МЕНСТРУАЦИЯ“?»

К тому времени я еще не была знакома с миссис Кит, а когда познакомилась, поняла, что ее чопорная южная благопристойность никак не вязалась с образом матери, учащей дочь вести учет своего цикла. Талия была родом из Даксбери, штат Массачусетс, но миссис Кит происходила из старосветской Южной Каролины.

Я взяла у себя со стола ежедневник Грэнби и показала Талии красную точку в уголке календарной клеточки. (Моя мама тоже не позаботилась научить меня этому, но все детство я видела, как она ставила такие точки на настенном календаре, висевшем на кухне.) Я перелистала к середине августа, когда мы с Брайаном Уинном кувыркались у него в подвале. И показала Талии фиолетовый икс, который поставила, как только получила ежедневник в первую учебную неделю и отсчитала дни. Я сказала: «Отмечай каждый раз, когда у тебя секс. Тогда сможешь отсчитать, когда стоит сделать тест. Потому что они начинают показывать только через две недели». Я была очень довольна, позвольте вам сказать, тем, как провела ликбез. Если бы Талия видела Брайана Уинна, его тощие ноги и персиковый пушок вместо усов, она бы точно не стала слушать моих ученых советов. Но все, что она видела, это фиолетовый икс.

«Четко, — сказала она. — А кто этот парень?»

«Полный неудачник».

Мне понравилось, что это прозвучало скорее как пренебрежительное преувеличение, чем как правда.

«В любом случае, — сказала она, — я больше никогда не стану спать с Робби-ебучим-Серено, так что это лишнее».

Но уже во вторник я увидела, как они с Робби обжимались на скамейке возле класса мистера Дара.


35

Дэйн Рубра жил в Милуоки, но пять раз ездил в Грэнби: сперва на собственные средства, затем за счет десятков тысяч подписчиков на «Ютьюбе».

На одном видео он стоит за спортзалом у запасного выхода из бассейна и рассказывает о слабых пятнах крови, обнаруженных на дверном косяке и на стене совсем рядом. Эти пятна наделали много шума на «Реддите».

«Может, это оставил охранник, придерживавший дверь парамедикам с носилками, — говорит он, — а может, нет. Позже появляется полиция штата и находит это, но знаете, где она не находит никаких следов крови? В кабинете Омара Эванса. Там все обработали люминолом — и ничего. Вот откуда взялась эта история о каком-то воображаемом постере у него на стене, который, по-видимому, впитал всю кровь. Но послушайте: единственный возможный вариант — это если он ударил ее головой один раз, всего один раз, и крови было очень мало. Потому что если бы он сделал это второй раз, то кровь была бы повсюду. Полиция хочет считать, что Омар убил Талию внутри здания, значит, им нужно считать, что кровь снаружи здания не имеет значения».

Мы все знали о люминоле, потому что это целая история. Его применяют не так, как показывают по телеку, где криминалисты разбрызгивают его, словно средство для мытья полов. Его нужно смешать с перекисью водорода и гидроксидом натрия, для чего нужна защитная экипировка и распылитель. Кроме того, требуется полное отсутствие света; следователи заклеили все высокие окна в спортзале и бассейне черными мешками для мусора и установили камеры на штативах. Сначала нам разрешили заходить в здание, пусть и не в бассейн, но потом на несколько дней снова запретили. Фрэн оставила свою лучшую флисовую куртку в шкафчике в спортзале и была в ярости.

Согласно «Выходным данным» все, что обнаружили около бассейна, это сплошную неразбериху. Люминол дает реакцию на отбеливатель в виде яркой вспышки — в отличие от тусклого свечения на железо в крови, — и участки настила бассейна были недавно отбелены. Или это была просто хлорка из бассейна? Я этого так до конца и не поняла. На цементе тоже были следы крови, но появились ли они до или после отбеливателя, в результате перемещения тела Талии, было неясно.

Однако довольно скоро полиция покинула здание. Нужно было начинать весенние спортивные состязания, прибывали выпускники, и я уверена, что доктор Калахан приложила неимоверные усилия, сумев убедить полицию убрать всю желтую ленту и роящихся следователей с территории кампуса и снять мусорные мешки с окон, чтобы волейбольные матчи не выглядели так, будто они проходят в убежище от радиоактивных осадков. Я помню, как полиция осматривала комнату Талии в Сингер-Бэйрде: нам сказали не приближаться.

«Полиция столько всего не раскрывает, — говорит Дэйн Рубра. — Это может иметь смысл, когда следствие продолжается. Они скрывают что-то, чтобы, когда убийца сделает осечку и выдаст какую-то деталь, неизвестную публике, ХОП! — он стучит себя кулаком по ладони, — они его схватят. Так? Но считается, что они уже взяли кого надо. Ну, окей, почему тогда нет фото из бассейна? Почему нет видеонаблюдения со входа в кампус? Почему нет фото задней двери? — Сложно сказать, слезятся ли его глаза от ветра, завывающего кругом, или они у него всегда такие. — Эта школа держит окружного прокурора Нью-Гемпшира на коротком поводке. Знаете, сколько судебных исков они отклонили? Знаете, сколько случаев сексуального насилия они замолчали?»

Дэйн считает, что в 1995 году дверь не была оборудована сигнализацией, что там были внешняя ручка и замок, и любой, у кого был подходящий ключ, мог попасть внутрь. «Кто-нибудь вроде Робби Серено, — говорит он. — Кто-нибудь вроде Пуджи Шармы. Охранник кампуса открыл эту дверь врачам скорой. Никто из опрошенных полицией, рассказывая о том дне, не помнит, чтобы сработала дверная сигнализация. Ее отключили перед тем, как открыть дверь? Вряд ли они стали бы тратить на это время. Или она вообще не была установлена?»

Он смотрит прямо в камеру. «Мы прочесали каждый ежегодник, но еще не закончили. Если у вас есть фото задней стороны спортзала Мардиса в кампусе Грэнби за любой год из девяностых, свяжитесь со мной. Не пишите в комментарии, связывайтесь напрямую. — Экран пересекает адрес электронной почты. — Мы сможем договориться о компенсации, договоримся об анонимности». У него раздуваются ноздри.

Кажется, его переполняют чувства оттого, что он находится так близко ко всему. Он слишком быстро моргает. И постоянно облизывает тонкие губы.


36

Мы с Фрэн уговорили моего соседа Оливера пойти с нами на вечеринку, где его тут же окружили молодые преподавательницы, жадные до «нового мяса».

Вечеринка, к моему восторгу, проходила в квартире Сингер-Бэйрда, где выросла Фрэн, — планировка та же, но кухня новая, а обстановка намного опрятней, чем в красочном бардаке Хоффнунгов. Я даже не могла понять, кто здесь теперь живет: все ходили по кухне как у себя дома, а Фрэн непринужденно отрегулировала термостат. Под ногами бегали маленькие дети, разряженные как на праздник, но было совершенно непонятно, привел ли их кто-то или они здесь жили.

Я ухватилась за пиво, решив не расставаться с ним до самого конца. Не хотелось напиваться второй вечер подряд: плюс завтра я рассчитывала увидеться с Яхавом, если он не струсит, и не хотела выглядеть как ходячая смерть.

(Тем временем в Конкорде Омар стал чувствовать себя немного лучше, и наружное кровотечение почти прекратилось, хотя его все так же знобило и кружилась голова. Он не мог есть, и живот у него вздулся. Медсестра, которая осматривала его рану в тот день, дала ему еще две таблетки ибупрофена, сказав, чтобы он держал их на всякий пожарный. Он принял их в тот же вечер, и они сбили слабую лихорадку.)

На кухне люди обсуждали новости. («Это повторное нарушение — чему ее подвергают». «Меня прямо блевать потянуло. Нет, правда, я пошел в ванную и попробовал проблеваться».)

Выпивки было хоть залейся, по любым меркам. Никому не нужно было садиться за руль, никому не нужно было с утра на работу, и у всех, чьи дети оставались дома, с ними сидели школьницы, которые могли задержаться допоздна. Люди кажутся пьянее пьяного, когда сам не пьешь.

Женщина, уронившая недавно бутылку вина, настойчиво проверяла, все ли в обуви.

Там же был мистер Левин, и я рассказала ему, как однажды выиграла викторину для своей команды, потому что знала благодаря ему, что Пифагор был вегетарианцем. Я сказала:

— Я бы купила вам выпить, но не знаю, кому платить.

Молодой учитель английского по имени Иэн, очаровательный и пышущий энергией, убеждал меня читать Ширли Джексон, но даже видя мою убежденность, продолжал убеждать, забрызгивая мне свитер джином с тоником. Я ввела ему в телефон адрес моей электронной почты, чтобы он мог проверить через месяц, выполнила ли я домашнее задание.

Заканчивался баскетбольный матч — несколько фиолетовых пятен против нескольких желтых, — и тусовщики, похоже, разделились на два лагеря болельщиков. По мере того как часы тикали, телевизор притягивал к себе все больше пьяных.

Две женщины, чьи имена я упустила, — одна была юристкой, поэтому я подумала, что они жены преподавателей, — снова вернулись к истории в новостях. К ним присоединился мистер Левин и еще один мужчина с ребенком на руках. Мужчина сказал:

— Вы видели, он у них под суицидным надзором?

Мистер Левин сказал:

— Ну само собой. Им бы надо следить, чтобы его никто не убил. Пока не вытянут из него показаний.

Юристка сказала:

— Я не против, если бы его убили. Извиняюсь, но он десятилетиями… видели, как он держал под контролем ее кредитки?

Вторая женщина сказала:

— Знаете, когда так прикрывают тело, это что-то личное: они выказывают стыд.

В разговор влилась Присцилла Мэнсио, сказав:

— Это чудо, что она выжила.

Иэн, учитель английского, сказал:

— А как вам этот язык глухонемых? На камере наблюдения? Она сидит там и типа называет по буквам имя этого чувака. То есть… она знает, что умрет, и у нее хватает сообразительности?

Юристка сказала:

— Это всегда муж.

— Округ Колумбия такой, — сказал мистер Левин. — Для них интерны что есть, что нет.

— А дети! Мне интересно, что будет с детьми.

— А у меня мать из головы не идет. Она выгоняет дочь из дома, а там этот чертов хищник — откуда ей было знать? Мир обычно безопасен. Нельзя забывать об этом.

— Те пленки ВХС пролежали под полом сколько — двадцать лет?

Присцилла Мэнсио сказала:

— Я просто не понимаю, как подружка согласилась на это. Она не лучше, чем он, если хотите знать мое мнение.

— Голливуд есть Голливуд, — сказал мистер Левин. — Ради денег все прикроют. Ну, вам-то, Боди, это известно. Вы следите за этим делом?

Я не нашлась что ответить. Баскетбольные болельщики шумели все громче, и тут появился кто-то — невероятно — с подносом пудингов, и нам пришлось расчистить стойку.

Затем выяснилось, что вторая женщина — не жена преподавателя, а сама преподает историю искусств. Не сдержавшись, я сказала:

— Вы видели эту вещь про Джерома Уэйджера?

— Про кого? — сказала она.

— Того, который сделал фреску с Обамой в Западном Голливуде, которого…

— А! — сказала она. — Точно! Я его обожаю. Погодите, а что с ним?

— Ничего.

Отлегло. Есть «Твиттер», а есть реальный мир.

Мистер Левин сказал:

— Кто приготовил сырный соус пименто? Это изумительно.

Я согласилась. Мне нужно было отойти от него подальше, чтобы рука сама не тянулась.

Телефанаты разразились криками. Какой-нибудь победный бросок, который теперь будут проигрывать снова и снова.

Дэна Рэмос спросила меня, кто смотрит за моими детьми в мое отсутствие.

Присцилла настойчиво вклинивалась в любой разговор, в котором я принимала участие, и в конце концов зажала меня в углу возле раковины. Положив руку мне на плечо, она сказала:

— Должна спросить у тебя кое-что.

Я подумала, что предпочла бы пообщаться с ее бульдожкой. Она сказала:

— Ты вернулась только ради этого?

— Ради вечеринки?

— Ради… затеи твоей ученицы, затеи с Талией Кит.

Меня бросило в жар, в холод, в жар. Именно этого я с самого начала и боялась.

— Боже, нет. Я приехала, потому что меня попросили. У учеников своих идей хватает.

Она сказала:

— Я поддерживаю отношения с Китами.

И рассказала мне какую-то бессвязную историю о «зимнем жилье» Китов во Флориде, о том, как она выпекала клюквенный хлеб с Кэролайн Кит.

— Так или иначе, — сказала она, — это станет для них таким потрясением. — Она сделала паузу и наклонилась, чтобы взглянуть мне в глаза. — Потрясением с большой буквы, если кто-то выпустит очередную хрень об этом.

Я попыталась рассмеяться.

— Подкаст Бритт только для класса. Мы как-то не рассчитываем на национальный прокат.

Я поймала взгляд Фрэн с другого края кухни и постаралась показать одними бровями, что мне нужна помощь.

— Но у тебя есть голос, — сказала Присцилла. — У тебя большая аудитория. Надеюсь, ты это сознаешь и получаешь удовольствие. Но, Боди, тебе надо думать. Надо учитывать, кто может пострадать.

— Не понимаю, как от этого кто-то может пострадать, — сказала я. Хотя следовало признать, что семьи жертв, как правило, не ценят, когда кто-то сует нос в уже закрытое дело. Это я усвоила.

Фрэн пыталась прорваться ко мне, но не могла обойти компанию, суетившуюся с мультиваркой, полной фрикаделек.

— У меня возникло впечатление, когда она брала у меня интервью, что Бритт пытается сказать, что в тюрьме не тот человек. Знаешь эти истории о каком-то типе, живущем в лесу, или это был какой-то сатанизм. Такие полеты фантазии.

— Не знаю, — соврала я.

— И я думаю о вреде. Сколько боли это причинит Майрону и Кэролайн. Бывает, дело снова открывают и повторяют весь судебный процесс. Или выпускают заключенного — и что тогда?

— Добиться отмены обвинительных приговоров крайне трудно, — сказала я. — Если Омара Эванса и освободят, для этого нужна очень веская причина. И вряд ли ей сможет стать школьный проект.

Мне захотелось быть пьяной, захотелось выпасть из реальности, захотелось ничего не помнить наутро и гадать, что обо мне подумают люди.

— Что ж, и он получил по заслугам. Он был чудовищем. Забрать… оборвать жизнь такой юной, такой многообещающей девушки. Надо спросить себя, зачем он изначально искал такую работу. Знаешь, — сказала она, снова кладя руку мне на плечо, — все это было так давно. Кажется, что вчера, а потом я вспоминаю, какой молодой была. Это было другое тысячелетие. Для нынешних ребят это история.

С этим я могла согласиться. Я кивнула, и наконец рядом возникла Фрэн. Присцилла сказала:

— Я просто говорила Боди, что надо оставить прошлое в прошлом.

Фрэн, дай ей бог здоровья, сказала нам, что на кофейном столике появились кексы. А затем указала на диванчик в углу, на котором Оливер общался с Эмбер, той самой молодой учительницей латыни, которая отвозила нас по домам вчера вечером. Они словно отыгрывали роли идеальной парочки умилительных очкариков. Фрэн сказала:

— Весь вечер придвигаются все ближе. Час уже сидят.


#4: Пуджа Шарма

Как такое вообще возможно?

Пуджа ждет Талию за кулисами во время выхода на поклон, спрашивает, могут ли они поговорить. Она ненавидит свой ноющий голос. Ненавидит, что, когда пришла за кулисы в первом действии, Талия заметила ее и с недовольным видом произнесла что-то одними губами. Талия говорит, у нее найдется секунда, но потом она идет на матрасную вечеринку для актеров. Только для актеров. Но Пуджа знает, что там будут не только актеры. Робби и Рэйчел говорили об этом в антракте. Талии следовало бы пригласить ее. Разве не дольше всех она с Талией дружит? А теперь Талия относится к ней как к бедной родственнице.

Они идут в темноте, Пуджа спрашивает, чем она обидела ее, Талия говорит: «Мне просто некогда!» Пуджа пытается предупредить Талию, что те, другие девушки ей не подруги, что они говорят о ней за глаза. Талия только смеется. Они заходят за спортзал, а Пуджа знает, как открыть заднюю дверь в бассейн. Она показывает это Талии, и они стоят там в темноте, в теплом влажном воздухе. Пуджа говорит: «Нам нужно искупаться ночью. Это традиция у старшекурсниц».

«Не в моей одежде», — говорит Талия, затем снимает рюкзак, раздевается и надевает свободный купальник, великоватый для ее худой фигурки. Она ныряет со стартовой тумбы, далеко и грациозно, и вода забрызгивает джинсы Пуджи. Талия встает, убирая с глаз мокрые волосы.

У Пуджи нет купальника, но она раздевается до трусов и прыгает в воду солдатиком. Хлорка попадает ей в нос, щиплет лицо.

Талия говорит: «Просто наберись терпения, и в колледже ты сможешь завести настоящих друзей. Кого-то, с кем у тебя типа больше общего».

Пуджу бросает в жар, руки колет, и она внезапно отвешивает Талии пощечину.

«Господи! — говорит Талия и касается щеки. — Вот почему люди тебя сторонятся! Ясно? Ясно теперь?»

Пудже нужно стереть то, что сейчас произошло, но она почему-то инстинктивно хватает Талию за бретельку купальника, резко дергает вперед, а затем толкает назад, и та с жутким звуком бьется головой о — обо что? край бассейна? — словно твердый фрукт. Пуджа ожидает, что Талия бросится на нее, закричит, но в тусклом свете Талия выглядит заторможенной, ей нехорошо.

Пуджа говорит: «О боже… я не…»

Талия издает полукрик-полувсхлип и царапает Пудже грудь. Пуджа погружается, глотает воду. Ей нужно выплыть, она шарит руками и хватается за волосы Талии. Они барахтаются, продвигаясь вдоль каната, и Пуджа, выбираясь наверх, толкает Талию вниз, прижимает ее шеей к канату. Ей просто нужно отдышаться, нужно время подумать.

Все переливается от паники, гудит, мерцает и ревет. Кто-нибудь может их увидеть. Им нужно выбраться из бассейна, но Талию рвет, она дрожит, погружается под воду.

Пуджа вылезает, натягивает одежду на мокрые трусы, думает.

Но Талия уже погрузилась. Ее рот и нос под водой. Если она вытащит Талию, ничего хорошего не будет. А если оставит там…

Она смотрит на настенные часы, не доверяя своему чувству времени. Проходит минута, две, пять. Затем она убегает.

Она возвращается в общежитие с минутным опозданием, но другие девушки приходят позже, возвращаясь из леса, и пахнут пивом и грязью. Они заметят, что с ними нет Талии, и сперва не придадут этому значения, но ночью станут волноваться, начнут искать ее, найдут, а на ее теле еще могут оставаться отпечатки пальцев Пуджи. Могут ли остаться на теле отпечатки пальцев? Чем дольше Талия пробудет в воде, тем лучше. Пуджа засовывает в микроволновку попкорн, ставит таймер на пятнадцать минут. Она выгадала себе по меньшей мере полчаса неразберихи.

Когда Пуджа перестает спать, когда она наконец уходит из кампуса через две недели, это не только из-за того, что она сделала. Это потому, что другие шепчутся. Бет, Рэйчел и Донна Голдбек. Они слишком легко догадались. (Если бы только у нее был велосипед или машина, она могла бы добраться до Ганновера, а затем и до Нью-Йорка. Она могла бы исчезнуть. Но ни у кого нет велосипеда. Ни у кого нет машины.)

А кроме того, отец прислал ей письмо авиапочтой из Лондона, спрашивал, знала ли она покойную, купит ли газовый баллончик. Он писал: «Я думал, университет будет более опасным местом, но я вижу, тебе нужна защита даже в таком раю».

Почему-то именно это слово, рай — намек на то, что лучше, чем здесь, быть уже не может, — доканывает ее.


37

Когда я проснулась в субботу, телефон лопался от тревожных и загадочных сообщений от Лэнса, Джерома и друзей из Эл-Эй.

У меня слишком дрожали руки, чтобы снова устанавливать «Твиттер» на телефон, так что я открыла его на компьютере. Вчера ближе к ночи на мои последние твиты ответила сама Жасмин Уайлд, не забыв поделиться ими на своей странице.

Являясь цветным человеком, я потрясена тем, что Боди Кейн считает себя вправе определять свой опыт как «НАСТОЯЩЕЕ надругательство», обесценивая при этом самый настоящий опыт кого-то вроде меня.

Это породило новую цепочку комментариев, но я вернулась к ее видео и уставилась на ее песочные волосы, чувствуя себя такой же дурой, как когда думала, что Омар араб. Я написала Джерому: «Являясь цветным человеком??? Ты посчитал это не стоящим упоминания?»

Он ответил: «ХЗ что она несет. Я клянусь, она ни словом не обмолвилась об этом. У нее голубые глаза! Я ни ухом, ни рылом, Боди».

Я вернулась к комментариям. Кто-то спрашивал об этнической принадлежности Жасмин, кто-то говорил, что такой вопрос — проявление агрессии, кто-то вспомнил Рэйчел Долежал [45], кто-то написал: «Она на четверть боливийка» и дал ссылку на интервью, где она упоминает свою боливийскую abuela [46], отцом которой был немец, из чего следует, как заметил кто-то еще, что она боливийка фактически на одну восьмую. Ниже кто-то запостил расистскую гифку с Элизабет Уоррен [47] в образе Покахонтас, еще кто-то написал: «Она даже не говорит по-испански», кто-то ответил в восьми комментариях, что придираться к этничности — это расизм.

Моим первым побуждением было объясниться, но это неизбежно сделало бы все еще хуже. Извинения тоже сделали бы только хуже всем участникам дискуссии: я знала, как работает интернет.

Сообщение от Лэнса: «Позвони пожалуйста? Мы только что потеряли „Людей цветов“ и „Свежий пир“».

Но я закрыла «Твиттер» в надежде, что все как-нибудь пройдет. И это пройдет, напомнила я себе. Больше я ничего не скажу. Людям надоест. Не сегодня завтра Трамп опять ляпнет какую-нибудь дичь, и все станут это обсуждать.

Я написала это Лэнсу и добавила: «Больше я туда ни ногой. Ни слова не напечатаю».

Я удержалась от того, чтобы выбросить компьютер в окно, и вместо этого взяла его с наушниками в столовую, проверять первые серии учеников и ждать Яхава. Я решила, если он не объявится, мне будет чем заняться, помимо рагу.

Сидя за стойкой фруктово-салатного бара (фруктово-салатного!), я смотрела, как подтягиваются ребята на поздний завтрак — заспанные одиночки, болтливые пары и громогласные потные орды с тренировок, — и всеми силами старалась упорядочить свои мысли, игнорируя настырную пожарную сирену в голове.

У моих учеников еще будет возможность что-то перемонтировать, а к следующей пятнице они должны были смонтировать вторую серию. Я им сказала, что если они сделают третью, то смогут выслать ее мне после миниместра, и я выскажу свои замечания. Идея в том, чтобы они запустили свой групповой портал на школьном сайте до начала февральской недели. На меня нахлынула новая волна опасений по поводу того, что в первой серии Бритт прозвучит мой голос: если ее подкаст выйдет сейчас и к нему прицепится кто-нибудь из недовольных, Бритт может оказаться втянутой в эти дрязги наряду со мной и Джеромом.

Ольха был не готов показать свой подкаст на уроке, но прислал его мне на почту вечером в пятницу. Это помогло мне отвлечься, но повествование было путаным и чересчур амбициозным. На середине Ольха обратился ко мне: «Окей, как вам, мисс Кейн? На данный момент я думаю, что в окончательной версии сделаю что-нибудь типа с другими учениками. Типа попрошу прочитать последний текст на своих телефонах». Я не представляла, какое все это может иметь отношение к 1930-м, но какой подросток в состоянии придерживаться плана?

И вдруг, о чудо: в дверь вошел Яхав, на пять минут раньше времени, — щеки горят, глаза и нос текут. Он сказал, что припарковался перед кампусом, хотя я подробно объяснила ему, где буду ждать. Он никак не мог перевести дыхание — возможно, из-за ходьбы, но скорее всего оттого, что увидел меня. Он сказал:

— Здесь настоящий лес.

Я обняла его, стряхнув с него холод, и вдохнула его запах: чистый, но потный. Он был неразумно красив. Его отчетливый акцент не затруднял понимания, и все, что он говорил, звучало как реплики из грустного артхаусного фильма. В силу каких-то причин, которые я не могу определить, он был для меня воплощением некоего платоновского идеала, сочетавшего мужественность и сексуальность, словно плод моего воображения. Мне никогда до конца не верилось, что он настоящий.

Я взяла нам обоим дорожные кружки Грэнби, полные кофе.

В кармане у меня то и дело вибрировал телефон — все больше людей меня ненавидели и горели желанием высказать, в чем еще я была неправа, — а я его игнорировала.

Мы поднимались по склону, и я проводила персональную экскурсию для Яхава: вот пожарная лестница, на которой я учила уроки, а здесь я подвернула лодыжку на первом курсе.

У Яхава было два режима — 1) иди-ко-мне и 2) весь-в-себе — и в тот день он выбрал второй. Прошло десять минут, а он еще не поцеловал меня, не сжал мне плечо, не посмотрел в глаза. Я не собиралась просить ни о чем таком, но поймала себя на том, что всячески пытаюсь увлечь его, подбрасываю ему блестяшки.

Я показала ему Куинси, показала дверь бывшей темной комнаты, теперь не без причины запертую, чтобы уберечь 3D-принтеры. Яхав сказал:

— Здесь ты обжималась с мальчиками?

В нем наконец проснулась игривость, он слегка расслабился, приподнял густую очаровательную бровь.

— Я никогда не обжималась ни с одним мальчиком в Грэнби, — сказала я. — Я встречалась с парнями только дома.

— В Индиане. — Его акцент придал словам мягкость и какую-то невозможную романтичность.

— Просто летние амуры, чтобы не страдать на виду у всех. Никто в Грэнби не знал о моих делах и не душил жалостью, когда меня сливали.

— Сливали — грубое слово, — сказал он. — У нас в иврите есть такая же идиома, но не настолько уродская. И на танцы не ходила?

— Ходила, со всеми.

— Ты, наверно, была хорошенькой.

Я сказала:

— Я была чучело. Я никогда не показывала фотографии?

— Теперь придется.

Так что мы пошли в библиотеку, к задней стене, заставленной ежегодниками. Я показала Яхаву альбом «Драконьих сказок» за 1995-й с моей фотографией без улыбки, с изречениями и цитатами на полстраницы, личными шутками для Фрэн и Карлотты, фрагментами лирики «Нирваны», цитатой из «Монти Пайтона» для Джеффа: «Ты не мессия — ты очень скверный мальчик!»

Яхав сказал:

— У тебя такой макияж. Ты… э-э… любила енотов?

Глаза у меня обведены черным; лицо заметно похудело, значит, нас фотографировали весной. Но не поздней весной, потому что на следующей странице фото Талии, а между нами, как обычно, Хани Кайяли. Талия сидит на стуле на крыльце, глядя через плечо; никто бы так не стал фотографироваться, если бы не указание фотографа.

Разумеется, я прочитала, что написала Талия:

Эти два года самые долгие четыре года моей жизни!

«Что сделано с любовью, сделано хорошо» — Ван Гог

Рэч-и-Бет: мы все влезем в один лимо? Я вас утрамбую!!

Кмнд С-Б: пуджа, донна, дженни, мишель — не забудьте убрать мой бардаааааааааак

Дориан: Не СМЕЙ

Сакина, Бука, Шипучка, Стайлз: Мы это сделали! Помните, сеньоритет — это воспаление сеньора…

Миссис Росс, мистер Дар, мистер У., мисс Арена: Спасибо, что были рядом.

Мам, пап, Ванесса, Брэд: Вы лучшие люди, ждущие меня дома.

Дэб: Когда знаешь, ты знаешь. (Я знаю, что ты знаешь.) Не спеши собирать вещи.

Робби: Моя любоооооф. Ты мой на 100% и мой ЧИРИК! Я буду недалеко!

Школьный теннис, 11, 12