— Возможно, уже слишком поздно, — сказала я.

— Что ж, может, это будет тебе уроком. Держись подальше от интернета, где все чокнутые.

Я решила промолчать о том, что она, очевидно, имела в виду нечто большее, чем ситуацию с Джеромом.

Она сказала:

— Жизнь не так уж дерьмова, если не лезешь в дерьмо.



[52] TED (Technology, Entertainment, Design — Технология, Развлечения, Дизайн (англ.)) — американский некоммерческий фонд, проводящий ежегодные конференции для распространения новаторских идей по всему миру.


47

Лучшее, что мне случилось услышать, когда я грела уши через мой секретный таксофон, это разговор между Джеффом Ричлером и его мамой осенью старшего курса. Я слушала всего минуту, а потом меня одолело чувство вины за то, что я подслушиваю друга, и я повесила трубку. Его мама говорила, что на лужайке завелись опоссумы, а общественный совет ничего с этим не делает.

«Я и думать не думал об опоссумах, — сказал Джефф. — Я забыл, что они существуют, пока ты мне не напомнила».

«Что ж, они мерзкие», — сказала она.

«Маленькие дьявольские глазки», — согласился Джефф.

«И клыки!»

На следующий день мы с Джеффом вскрыли отмычкой сарай для спортивного инвентаря, потому что день выдался слишком дождливым, чтобы идти курить на матрасы. Сарай был пристроен сзади спортзала, прямо рядом с футбольным полем и беговой дорожкой, а сверху располагалась открытая ложа для прессы. Внутри было настолько опасно и жутко, что, когда люди хотели подняться в ложу, они обычно забирались по приставной лестнице, лишь бы не обходить горы оранжевых конусов, пульверизаторов и ворот для лакросса, загромождавших проход к шаткой внутренней лестнице. Мы сидели на синей площадке для прыжков в высоту, отчасти потому, что она была мягкой, а отчасти потому, что так мои ноги не касались пола, где могли шастать мыши. Мы шутили о том, сколько людей раздевались на ней, но микробы волновали меня меньше, чем мыши. Там все пропахло мышами, пылью, разложением, паутиной и плесенью. Сарай был размером всего с пару сдвоенных комнат в общежитии, но там имелось множество углов и щелей, где могла прятаться всякая нечисть. Так я поняла, что у меня зависимость: я готова была торчать в таком месте ради сигареты.

Я сказала: «Знаешь, что хуже мышей? Опоссумы».

Джефф сказал: «Господи», но я продолжала.

«У них такие маленькие дьявольские глазки. Они почему-то пришли мне на ум вчера. Я сидела у себя в комнате в четыре часа и вдруг такая: опоссумы. Скажи, чудно́?»

Я не очень видела — сарай освещался всего одной лампочкой со шнурком, — но я различила, как Джефф выпучил глаза и замолчал на несколько секунд, что было для Джеффа рекордом.

Он сказал: «Боди, ты меня пугаешь».

«Ты боишься опоссумов?»

«Нет, я… я думаю, уж не сплю ли я?»

Он объяснил мне свое дежавю, а я и виду не подала. Отчасти чтобы не испортить шутку, а отчасти потому, что мне понравилась мысль внушить ему, что между нами существует особая паранормальная связь. Может, я и была неравнодушна к Джеффу, может, я всегда это чувствовала. Если так, то это сильно отличалось от моего теоретического вожделения к кому-то вроде Майка Стайлза. Джефф был немного низковат для меня, и я думаю, именно поэтому я убедила себя, что не чувствую к нему ничего особенного, что, в свою очередь, позволило мне стать к нему ближе, чем я смогла бы в ином случае.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в полоске света показались трое первокурсников, ошарашенно смотревших на нас. «Мы изучали местность», — пробормотал один. Может, он подумал, что мы старосты. Наверно, он даже не видел в темноте, кто это.

«Занятно, — сказал Джефф. — Мы заглянули сюда, чтобы выяснить причину подозрительного запаха сигаретного дыма. Есть у вас, парни, какие-то соображения относительно его источника?»

Самый смелый сказал: «Вы там, ребята, это самое или как?»

«Заходи и узнаешь», — сказал Джефф и начал расстегивать рубашку.

Ребята выругались и убежали, смеясь.

В другой вселенной я тогда поцеловала Джеффа. В той, другой вселенной я знала, что я не уродина, что Джефф, возможно, был бы этому рад или во всяком случае польщен. Я бы не была такой холодной и позволила себе испытывать чувства к кому-то настоящему и доступному, а не к мертвым музыкантам и к самому горячему парню в Грэнби. Но в реальном мире это никогда не приходило мне на ум.


48

В тот вечер я устроила моим ученикам просмотр двух версий «Лица со шрамом» — оригинальной и 1983 года — в театре Грэнби. Они уже успели посмотреть «Мементо», «Глаза без лица», «Кабинет доктора Калигари» и «Фарго», но самостоятельно. Перед нами была та самая сцена, которую я освещала, когда мои ровесники пели и танцевали, та сцена, на которой нам иногда разрешали опускать экран и смотреть фильмы на ВХС. Теперь я могла подключить к проектору свой лэптоп и воспользоваться дистанционным пультом, беззвучно опускавшим экран шириной во всю сцену.

Пахло там, как и раньше — опилками, потом и краской, — но мою осветительную будку заменили, когда театр потрошили и расширяли. Тем не менее, как я сказала ученикам перед тем как начать просмотр, именно здесь я открыла для себя кино.

— Я была одной из немногих школьниц, кому разрешалось работать с проектором, — сказала я, — так что меня фактически вынудили вступить в киноклуб.

Я путано рассказала, как Джефф Ричлер представил горстке собравшихся школьников «Воспитание крошки», как он объяснил, что никто так не согласовывал свои реплики, как Хэпберн и Грант, которые Говард Хоукс — он же, кстати, поставил в 1932 году «Лицо со шрамом», которое мы собирались смотреть, — доводил до комедийного угара. Тогда я впервые посмотрела фильм ради чего-то большего, нежели сюжет. Довольно скоро я уже увлеклась операторской работой, историей и, в конечном счете, теорией кино.

Мои ученики казались заметно менее увлеченными. Они расселись по всему залу, кто парами, кто поодиночке. Я сказала:

— Имейте в виду, что я увижу, если вы будете смотреть в телефоны. Ваши подбородки светятся синим в темноте.

Не прошло и десяти минут, как я сама нарушила свое правило, но ведь я уже смотрела каждое «Лицо со шрамом» раз по десять. Сидя на заднем ряду, я написала письмо Ванессе Кит, которая теперь была Ванессой Берч. Я напомнила ей, что была соседкой ее сестры, не уточнив, что нас расселяли в произвольном порядке. «Я хочу поблагодарить вас за любую информацию, которой вы сможете поделиться с моими учениками, — написала я. — Они не собираются никому усложнять жизнь, и я думаю, они сосредоточатся на том, как сама школа препятствовала или способствовала расследованию». Я не могла быть уверена, но надеялась, что это произведет положительное впечатление. Я добавила, что примерно в том же возрасте потеряла брата, что я понимаю, каким долгим и сложным может быть горе, и не хочу расстраивать ее. После этого я откинулась на спинку и стала смотреть фильм.

Мы были только на сцене, где Поппи спрашивает Тони о драгоценностях, когда Ванесса мне ответила.

Она прислала ссылку на облачное хранилище. Без единого слова.

Меня охватило волнение и страх. Страх, что найду там стенограмму моего допроса, страх, что еще глубже увязну в этих дрязгах, и страх, что там не окажется вообще ничего полезного.

Однажды ночью, много лет назад, когда я была почти уверена, что Джером спит с одной художницей, я стырила его телефон и закрылась в ванной. И только не найдя ничего такого в его сообщениях, я поняла: я хотела найти какой-то компромат, хотя бы для того, чтобы подтвердить свое ощущение, что между нами какой-то ужасный разлад. Сейчас я чувствовала то же самое — надеялась, как ни странно, на худшее, на явные доказательства, которые сказали бы мне, что я не зря старалась, что я должна все бросить и посвятить следующие годы своей жизни тому, чтобы разобраться во всем этом.

У меня так дрожали пальцы, что я боялась ненароком удалить ссылку — после того как я лайкнула ту ужасную гифку, я ожидала от себя чего угодно, — но я сумела открыть ее и почувствовала, сидя в темноте на заднем ряду, будто распаковала кошмарный рождественский подарок.

Там было более четырехсот страниц документов. В первую очередь, огромное количество как медицинской, так и юридической документации, выглядевшей в равной степени невразумительно. Я подумала, что лучше вникну в юридические документы, чем в медицинские, но это были сплошные ходатайства, кодексы и заявки.

Но кроме того там были стенограммы допросов, на которые я надеялась, проведенных в течение нескольких недель после смерти Талии — гораздо больше, чем за те пару дней на кухне мисс Вогел, которые мне запомнились. Похоже, полиция штата несколько раз возвращалась, чтобы опросить близких друзей Талии. Мне захотелось распечатать все это и внимательно прочитать, чтобы не пялиться на отсканированный машинописный текст в своем телефоне, но я не смогла удержаться и пробежала несколько страниц.

Там был рассказ Бендта Йенсена о матрасной вечеринке, и Дженни Осаки — о пожарной сигнализации. Первые допросы, действительно, похоже, датировались 11 марта, спустя целую неделю (целую непростительную неделю) после смерти Талии.

И — господи боже — там был и мой краткий допрос, но читать его я была не готова. Отчасти потому, что, прочитав его в первую очередь, я бы почувствовала себя отчаянной зазнайкой («Ну, видали! Я действительно была там!»), а отчасти потому, что сгорела бы со стыда, увидев свои слова о том, что Талия принимает наркотики.

Я пробежала страницы дальше, ища любое упоминание Омара.

Вот говорила Бет Доэрти: «Есть один парень, который работает в спортзале, и он супермутный. Он определенно много ходит на спортивные занятия девушек. Может, это часть его работы, но это неприятно. Талия сказала мне одну вещь, она все говорила: „Не связывайся с парнем постарше, оно того не стоит“. Но Робби старше ее всего типа на месяц. Так что это наводит меня на мысль».

Говорила Пуджа Шарма: «Как девушка, ты получаешь нежелательное внимание, во всяком случае если ты достаточно привлекательна. Я думаю, большинство ребят оставили Талию в покое, потому что она встречалась с Робби. Я не думаю, что это был школьник, потому что школьник, знаете, смотрел бы на Талию под определенным углом. Вам надо присмотреться к людям, которые… вам надо спросить, кто здесь знает школьников, но сам не школьник?» Дознаватель спросил, имеет ли она в виду кого-то конкретного, и Пуджа сказала с неожиданной прямотой: «Насколько я слышала, вам бы следовало присмотреться к Омару из спортзала».

Большинство вопросов задавал следователь Будро из отдела по расследованию особо тяжких преступлений. Три вопроса он задавал всем: «Она говорила вам о своих планах на тот вечер?», «Насколько, по вашим сведениям, активную половую жизнь вела Талия?» и «Занималась ли Талия каким-нибудь самовредительством?» Эти вопросы казались совершенно шаблонными, как будто он задавал их всем без разбора, неважно, кто умер и каким образом. Иногда он спрашивал «Это как?», «Можно по буквам?» или «Это сколько было времени?», но ничего особенно проницательного.

Я ужасно надеялась, что кто-нибудь еще, помимо меня, упомянул о наркотиках в связи с Талией, хотя бы что она покуривала иногда. Мне было нужно знать, что не я одна подала эту идею. Но беглый просмотр ничего похожего не дал.

Мне придется как следует вчитаться потом, на ясную голову, по порядку. Или пусть лучше читают Бритт с Ольхой. Я переслала им ссылку.

Где-то в темноте кто-то из моих учеников воскликнул: «Так он ее брат? Он слишком к ней неравнодушен». Кто-то зашикал на него.

Я заказала пиццу, и ближе к концу версии 1932 года мне пришлось выйти на улицу и ждать доставки. Я переминалась с ноги на ногу на холоде, когда на мой телефон пришло сообщение от Майка Стайлза. И пусть я знала, что Лола включили меня в рассылку, когда знакомили в пятницу Бритт со своим дядей Майком, это не сильно уменьшило мое потрясение. Эти слова в моем телефоне: «Возможно; Майк Стайлз».

И далее: «Эй, Боди, было так приятно услышать твое имя от Лолы. Поверить не могу, сколько времени прошло! У меня несколько моментов насчет разговора с этими школьниками. Мы сможем поболтать как-нибудь завтра?»

У меня внезапно возникло ощущение, что за мной наблюдают, как я стою тут, на холоде. Я почувствовала, что должна придать лицу невозмутимое выражение, пригладить пальто на животе, расправить плечи. И подумала, что надо бы напечатать ответ, но было слишком холодно, чтобы снимать перчатки, и, наверно, лучше просто позвонить завтра. Плюс пицца уже подъезжала.

Я идеально рассчитала время: как только я вернулась в театр, Тони умер в канаве, а вывеска позади него объявила, что весь мир — его.


49

К двум часам ночи я просмотрела все документы, присланные Ванессой, и прочла все, которые смогла понять. Я просмотрела и свои слова, занимавшие всего две страницы. История с мусорным контейнером была единственной примечательной вещью, которую я им рассказала. Я рассказывала о спектакле, но меня так и не спросили, во сколько он закончился.

На тех первых допросах я действительно одна упоминала наркотики. Мне было ужасно не по себе: кто мог знать, к чему приведет мое стремление помочь следствию. Следователи спрашивали друзей Талии, принимала ли она наркотики, злоупотребляла ли алкоголем, проявляла ли суицидальные наклонности, и все отвечали отрицательно. Но ко второму раунду, когда вопросы все больше сосредотачивались на Омаре, когда спрашивали что-то вроде: «Если бы Талия захотела купить наркотики в кампусе, как вы думаете, к кому бы она пошла?», все, похоже, прониклись этой идеей. Никто не мог утверждать, что Талия не покупала наркотики, но все как будто знали, что Омар их продавал. Тот самый парень, которого они называли с самого начала. Пуджа, Рэйчел и Бет; Робби, Дориан, Майк и Марко Вашингтон — все они показывали на него.

Вполне возможно, что Омар действительно хвостом ходил за Талией, что он «ставил ее в неловкое положение», как сказал Робби, «вынюхивал ее», как сказал Марко, или «вроде как преследовал», как сказала Рэйчел, или что шутил насчет того, чтобы привязать Талию к силовой скамье, о чем упоминали и Дориан, и Майк, и их друг по лыжам Кирцман.

Но возможно и то, что ее друзья за несколько дней до допросов связали свои воспоминания, пусть даже подсознательно, с человеком, который не был частью их группы, не был ни учителем, ни учеником — с кем-то, кто казался настолько не своим, что мог совершить поступок, который невозможно было приписать одному из нас. Как с незапамятных времен подсказывала людям интуиция, нужно было свалить вину за беду на кого-то извне, чтобы он подальше унес ее с собой. И было логично, что даже Марко, чернокожий ученик Грэнби, метивший в Бэбсон-колледж, видел в Омаре принципиального чужака.

К трем ночи, не в силах сомкнуть глаз, я просматривала хронологию на «Реддите». Теперь, читая все, что только можно, о подробностях и обстоятельствах смерти Талии, я уже не чувствовала, что иду на поводу у тревожности; скорее, я чувствовала, что держусь за единственную веревку, когда все спасательные плоты вокруг меня затонули. И если держаться за эту веревку означало не ложиться спать, пока небо не посветлеет, так тому и быть.

К четырем ночи я вернулась на канал Дэйна Рубры на «Ютьюбе».

«Давайте обратимся на минуту, — говорит Дэйн в одном из ранних видео, — к убийству Барбары Крокер в тысяча девятьсот семьдесят пятом году».

«Барбара Крокер — молодая, прекрасная учительница испанского в Грэнби. Она из Квебека, живет вне кампуса, в городке Керн. В конце апреля семьдесят пятого она пропадает, а тринадцатого мая в лесу на границе кампуса Грэнби находят ее разлагающееся тело. Кто садится в тюрьму? Ее приятель. Ага, окей. Обычно это дело рук приятеля. Я смотрю на тебя, Роберто А. Серено младший. Обычно это приятель».

Дэйн исчезает, вместо него появляется то самое зернистое фото Барбары Крокер, которое было в «Страже», когда я училась на старшем курсе и Рэйчел Мартин написала статью в духе «а вы знали, что произошло здесь двадцать лет назад». У Барбары длинные темные волосы, разделенные пробором посередине, и откровенно дурацкие очки. Всем своим видом она настолько привязана к 1975-му, что невозможно представить, чтобы она пережила то время.

Дэйн возвращается, чтобы рассказать нам, что улики против приятеля Барбары, Ари Хатсона, были в основном косвенными, но зато в избыточном количестве: он не только оплатил ее телефонный счет в конце месяца, но и подписал поздравительную открытку ее племяннику, подделав ее подпись. Соседи видели, как он приходил и уходил от нее в те дни, когда она уже была мертва, в те дни, когда он должен был бы заявить о ее пропаже. Он был единственным, кто мог отбелить ковер Барбары, вымыть орудие убийства и вернуть его на подставку для ножей.

Вот занятный факт, который Дэйн Рубра не учитывает: это не всегда приятель жертвы. Реальная статистика, если вам интересно, гласит, что во всем мире 38,6 процента женщин, умерших насильственной смертью, убиты своими интимными партнерами. В отдельных странах этот показатель намного выше.

Но если речь идет о молодой женщине, которая не занималась ничем незаконным, не жила на улице, не занималась сексом за деньги, была социально устроена, не была жертвой ограбления возле ночного клуба во время отпуска и имела серьезные отношения, возможно даже с двумя партнерами, тогда, разумеется, это сделал один из тех, с кем она спала. Что объясняет, почему полиции было так важно знать, с кем же она спала.

Но ни в одном из допросов полиции штата никто не высказывает предположения, что это могли быть вы. Вас упоминают как одного из двух взрослых, видевших ее последними, как учителя, хорошо знавшего ее. Полиция настолько мало вами интересовалась, что все время называла вас «Блок».

Далее следовал ваш допрос, длившийся целых семь минут. Вы говорили самые банальные, самые расплывчатые вещи из всех возможных. Вас спросили, где вы были той ночью, но лишь для формальности, и потом у вас ведь было алиби: вы привели помещение в порядок, поговорили со мной (из ваших уст даже прозвучало мое имя) и направились прямиком домой, к жене и детям. Дознавателей больше интересовало, не ухудшалась ли успеваемость Талии, не казалась ли она расстроенной. Четыре раза вы произнесли: «Она была потрясающей девочкой».

Дэйн Рубра говорит: «Давайте допустим, что Крокер убивает ее приятель на почве страсти. Но Грэнби не хочет, чтобы такое преступление испортило их репутацию. Что попадает в газеты, так это то, что тело находят в нью-гемпширском лесу. И только потом выясняется, что это недалеко от кампуса». Дэйн показывает несколько карт и пытается доказать, что тело было найдено на территории кампуса и что школа вынудила окружного прокурора и коронера передвинуть официальное место преступления на пятьдесят ярдов.

«Что я хочу сказать, — говорит он, вытирая пот со лба, — так это то, что карманы глубоки, а заговоры еще глубже».


#6: Ари Хатсон

Все мы знаем, что есть человек, который скрывается на окраине кампуса, который живет в лесу в воротах для лакросса. Каждый знает кого-то, кто его видел, и у нас для него разные имена — Долдон, Отшельник. Мы с Фрэн шутим, что это он пишет записки в святилище Курта. Согласно одной истории, он ученик Грэнби, который бросил школу, когда ему оставалось сдать последний предмет для аттестата. Джефф Ричлер говорит: «Он там ставит капканы на енотов. Пальчики оближешь».

История, которая напрашивается: это сделал отсидевший приятель Барбары Крокер, который вернулся на место преступления. У него есть квартира в Керне, но в теплые месяцы он живет в Грэнби. Ари Хатсон был освобожден в 1989 году; в этом нет ничего невозможного.

Я нашла его фотографии в интернете, с копной светлых волос и клочковатой бородой. На одной из них он в полосатой водолазке и смеется с кем-то на вечеринке. Если честно, я нахожу его привлекательным. Для 1975 года.

3 марта он стоит в темноте возле спортзала, и на него натыкается Талия. Она условилась с вами встретиться там. Она ушла сразу после выхода на поклон, но вам есть чем заняться: нужно запереть ударные, поговорить с оформителями сцены.

К тому времени, когда вы приходите на место встречи, Талии там уже нет. Вы пробуете входную дверь спортзала, и она открыта, чего не должно быть. Вы осматриваетесь внутри, не желая звать ее по имени, но в здании темно.

Вы возвращаетесь домой к жене и детям. На следующее утро вы ищете Талию в столовой, но в выходной школьники спят допоздна, так что вы не волнуетесь, только раздражаетесь, досадуя, что нельзя ей позвонить. Вам хочется позвонить в таксофон Сингер-Бэйрда и спросить ее не своим голосом. Может быть, вы так и делаете, но девушка, ответившая вам, просто говорит, что Талии нет в ее комнате. Вы увидите ее в обед, а если не в обед, то обязательно вечером, на «Камелоте».

Разумеется, вы не говорите полиции, что Талия была там, чтобы увидеться с вами. Вы не говорите им, где она могла стоять, когда кто-то напал на нее. Вы не говорите им, что знаете, что она не спала с Омаром. Вы знаете, что парень постарше, о котором слышали ее подруги, это вы. Вы вообще не говорите полиции ничего, кроме того, что подтверждает ваше алиби, и рассказываете, какой милой девушкой она была, какой многообещающей ученицей. Она была потрясающей девочкой, потрясающей девочкой, потрясающей девочкой.

И живете четверть века в ладу с собой.


50

Должно быть, я все же поспала несколько минут, потому что мне приснился Яхав. У меня было такое чувство, что сейчас я повернусь и увижу его рядом — разве не он обнимал меня только что? — но нет, вторая подушка была холодной, без темных мягких волосков, всегда остававшихся после него. Однако этот сон внушил мне чувство срочности, словно я должна была что-то спросить у него, что-то рассказать ему.

Возможно, так оно и было. Не обо мне и не о нем, а об этом деле.

Яхав не был практикующим юристом по уголовным делам, но он преподавал доказательственное право, что тоже могло оказаться полезным. Яхав вместе с родителями стал гражданином США, когда ему было семнадцать, в тот же год, когда на телеэкраны вышел «Вердикт» Пола Ньюмана, и он был одержим американской юридической системой. Какой бы фильм мы ни смотрели вместе, он на пальцах доказывал мне его юридическую несостоятельность. Я пыталась понять свою мотивацию — может, я просто хотела привлечь его внимание? — но я знала, что могла рассчитывать вернуть его только в том случае, если оставлю его в покое. И тем не менее хотела обратиться к нему.

Я послала ему ссылку на сайт «Свободу Омару», а также ссылку на файлы Ванессы. И написала: «Я бы хотела знать твое мнение. Если помнишь, я рассказывала тебе о моей соседке по общежитию. Как по-твоему, этот обвинительный вердикт можно назвать убедительным?»

Я пришла в Куинси за час до урока и сидела в одиночестве, подумывая о том, чтобы загуглить Грэнби + Талия + точки + ежедневник и убедиться, что знаю ответ хотя бы на эту загадку. Мне нужно было прослушать доработанные серии моих учеников, хотя я уже решила, что всем поставлю A [53]. Кто я такая, чтобы приходить и портить кому-то средний балл?

Мне интересно, вы сами видели отсканированные страницы, гуглили подробности дела Талии, сидя поздним вечером в одиночестве у себя в кабинете? Или же вы воздвигли стену и никогда не позволяли себе набирать буквы ее имени?

Хотя ежедневник так и не был включен в вещественные доказательства, его страницы теперь имелись на множестве сайтов. Кто-то — полиция? семья Талии? — обнародовал две страницы за неделю, закончившуюся пятницей, 3 марта 1995 года, с выходными четвертого и пятого числа, втиснутыми на полях. Как я и предполагала, точки, о которых шла речь, стояли в нижних уголках клеточек, обозначавших дни. Все выглядело вполне убедительно; я узнала аккуратный почерк Талии.

Кое-что, о чем не упомянула Фрэн: там были не только точки. Внизу в понедельник, 27 февраля, одна красная точка. Во вторник ничего. В среду, первого, синий крестик в скобках. В четверг, второго, два крестика: синий и фиолетовый.

Один теоретик с «Реддита» настаивал, что крестики отмечают случаи, когда Омар бил ее. Что она документировала это, чтобы донести на Омара, но он убил ее раньше. Другой пользователь, тролливший первого, упорно настаивал, что это результаты боулинга, и крестики означают удачные удары. «Ты только подтверждаешь мою правоту, — отвечал ему первый. — Если крестик — это удар, может, такой была ее ассоциация. Сегодня меня ударили».

Мне стало понятно, почему ежедневник не использовали в суде, не имея расшифровки на задней обложке. И все же мне бы очень хотелось просмотреть весь ежедневник. Если красные точки повторялись несколько дней, это, очевидно, были ее месячные. Если она приняла мою систему (могла я льстить себе такой догадкой?), тогда крестики могли означать половые контакты. Возможно, скобки означали другой вид полового акта или прерванный акт. Может, синий и фиолетовый крестик означали разных партнеров. Один крестик — это Робби, а другой — вы? Или, возможно, один крестик означал защищенный секс, а другой — незащищенный.

Ванесса ничего не ответила после того, как я поблагодарила ее за файлы, но я написала ей еще одно письмо: «Я прекрасно пойму, если вам на данный момент не интересна дальнейшая информация, но не могу не написать, что я, кажется, знаю, что означают точки и крестики в ежедневнике Талии, который я увидела только недавно. Они основаны на системе, которую я сама применяла. Пожалуйста, не обращайте внимания, если для вас это слишком».

А затем вернулась на «Реддит».

Крестики отмечают, сколько раз она себя резала.

Точки — это нежелательные телефонные звонки, а крестики — письма с угрозами. Что ж, у нас в комнатах не было телефонов, так что это не годится, верно?

Несколько человек настаивали, что это диета. Сколько раз она ела лишнее и применяла слабительное. «У меня была точно такая же система», — писал кто-то. Я признала, что это было возможно.

Первой в класс вошла Бритт, и я не знаю, что было написано на моем лице, но она отступила назад со словами:

— Ой… я… слишком рано?

На Бритт было длинное платье в цветочек, из-под которого выглядывали бутсы, а поверх него — длинный потрепанный кардиган. Словно милая ироничная девушка прямо из 1994 года.

Я сказала:

— Помоги мне господь, но, кажется, я втянулась в этот шифр с точками. Ежедневник Талии.

Она усмехнулась и сказала:

— Я так и знала, что вы подсядете.

Перед самым началом урока пришло сообщение от Яхава. На самом деле, я не ожидала, что он будет вникать в детали. Я рассчитывала, что если он вообще ответит, то что-нибудь в духе: «Это интересно, но довольно трудно».

Однако он написал: «Вчитывался все утро. Позвонишь? У меня много мыслей».



[53] А — высший балл.


51

В тот день ребята прослушивали новый материал, который они собирались использовать во вторых сериях. Алисса слепила из нашего спиритического сеанса две веселые минуты под легкую музыку.

У Лолы была запись интервью с официанткой из «Фоксиз»: «Мой племянник подавал туда заявление, потому что думаешь, неужели они своих ребят не обучат? У них ведь есть деньги на стипендию, но они не считают нужным раздавать их местным, они в Калифорнии будут кого-то искать. А ему от ворот поворот. И так и не сказали почему. У него в основном четверки, пятерки, бывают тройки. Отказать тому, чья семья проработала в школе сто лет, без всяких объяснений?»

Это заставило ребят задуматься. Я видела, что это их напрягло, несмотря на их неизменно прогрессивную позицию, — эта претензия, что случайный хорошист из местных, не гений-самородок и не герой, преодолевший травму, может взять и проскочить на первый курс Грэнби на стипендию, которая могла бы достаться кому-то экстраординарному.

Ольха сказал:

— А ты пыталась типа объяснить ей?

Лола пожали плечами.

— Я беспристрастный репортер.

Когда настала очередь Бритт и Ольхи, Ольха неуверенно поднял руку, как будто собирался прихлопнуть муху, но боялся спугнуть. Он сказал:

— У нас есть кое-что, но мы не знаем, как с этим быть.

Бритт была явно расстроена: она не ожидала, что он вот так выскажет это. Она сказала:

— Это даже не аудио.

— Будет аудио, если прочитаем вслух. — Ольха открыл свой лэптоп и прокашлялся. — Окей, это Соня Руссо. Она была одно… она была замужем за Омаром около года, перед тем как он пришел сюда. В общем, она дала интервью на этом случайном сайте пять лет назад. Это она, без вопросов.

Он повернул компьютер так, чтобы всем было видно. Я узнала название сайта, вспомнила, что кто-то на «Реддите» упоминал это интервью, но я его не видела.

О Соне я знала еще до того, как о ней заговорили в новостях, потому что Омар рассказывал о ней. Он болтал, пока мы занимались на гребном тренажере, о том, как, получив диплом UNH, познакомился и обручился со старшекурсницей из Дартмута, хотя ее родители были против. Они поженились тайно, но расстались к своей первой годовщине в 1991 году. Она ушла от него без предупреждения, забрав с собой все вещи, пока он был на работе, — даже телек, даже кошку. Омар то и дело вспоминал ее: «Была такой же ученой, как вы», — говорил он. Или: «Моя бывшая никогда не поднимала больше десяти фунтов [54]. Такая типа: Ой, мои руки!» Он говорил это беззлобно. Не называл ее чокнутой или сукой. Но постоянно вспоминал ее.

Ольха стал читать ее интервью:

— «Вспыльчивость Омара пугала меня, как и моих родителей. Один раз он выставил меня из дома и не пускал. Было двадцать градусов [55], а я без ботинок. Он орал на меня, хватал за плечи и орал в лицо. Вы должны понимать, в нем шесть и два [56], он качок. Иногда я просто соглашалась с ним, чтобы не доводить до физического плана. Он мог проявлять агрессию, даже не распуская руки. Я понятно выражаюсь? А когда он бесился, он шел напролом. Один раз он выскочил из дома, и я закрыла дверь на замок. Он решил вернуться и давай стучать, потом забрался на крышу крыльца и влез в окно нашей спальни. Я вызвала полицию, а они не поняли. Как вы объясните, что да, это ваш муж и это его дом, но нет, он не должен здесь находиться?»

— Подождите, — сказали Лола, — значит, она говорит, это плохо, что он выставил ее из дома, а когда она выставила его, это хорошо?

Алисса сказала:

— Ну да, но он кажется таким грозным.

— Смотря что она имеет в виду, говоря «хватал за плечи», — сказала Джамиля. — Типа мы все хватаем людей за плечи. Можно сделать это по-нормальному, а можно по-страшному.

— Но она говорит, это было по-страшному.

— Верно, — сказали Лола, — но она белая женщина, говорящая это о черном мужчине после того, как его арестовали за убийство. Ее восприятие могло быть предвзятым.

Они стали спорить, и я не могла разобрать, кто что говорит.

Вот почему — я поняла это и вжалась в кресло — мне нельзя было вмешиваться. Потому что, черт возьми, что я могла знать? Может, Соня была озлоблена и преувеличивала, а он был тем Омаром, которого я знала, общительным и добрым; может, она говорила правду, и это Омар убил Талию и убил бы кого-то еще, если бы его не посадили; а может, он действительно был ужасным мужем и агрессивным человеком, но не убивал Талию, хотя его натура дала ее друзьям основание для подозрения.

Полиция поступила опрометчиво, позволив друзьям Талии высказывать свои мнения на этот счет в 95-м году — в том числе и мне делиться своим дурацким воспоминанием, — и, возможно, не менее опрометчиво поступала теперь я в отношении этих школьников. Какие критерии истины могут быть у любого из нас?

Но кого я дурачила? Я не собиралась останавливать ни ребят, ни себя.

Придав голосу максимум убедительности, я сказала:

— Такие прения сделают подкаст еще лучше. Помните, нам нужны вопросы. Это вызывает серьезные вопросы.



[56] 6 футов 2 дюйма = 188 см.

[55] 20° по Фаренгейту = –7° по Цельсию

[54] 10 фунтов = 4,54 кг.


52

После киноведения мне захотелось позвонить Яхаву, но я знала, что он будет готовить детям ужин — он в семье был поваром, — плюс я обещала позвонить Майку Стайлзу.

Ненавижу телефон. Одно дело говорить с родными или фармацевтом, но от одной мысли, что мне надо позвонить кому-то, кого я типа знаю, мне хочется вырывать волоски сзади на шее. Я с этим лучше справляюсь на ходу, поэтому, приняв горячий душ в гостевом доме, я вставила беспроводные наушники и направилась в сторону столовой.

К счастью, он сразу ответил «Боди!», избавив меня от необходимости что-то сбивчиво объяснять, напоминать, зачем я звоню. Он сказал:

— Как там все? Как всё вообще?

Я затараторила про Лолу, про мой курс, про кампус, рассказала, кто из наших остался. Затем сказала:

— Я слышала, ты в универе Коннектикута.

Он упомянул, что у него трое детей, старшему двенадцать.

Я шла по Среднему мосту и сказала ему об этом.

— Завидую! — сказал он. — Лола знает, что я приду на выпускной, пригласят меня или нет. — А затем: — Что ж, кстати о Лоле, этот… этот проект.

— Как ни странно, — сказала я, отчаянно желая, чтобы он это узнал, — это не я им внушила.

Я объяснила, что Бритт интересовалась этой темой еще до начала курса, что для ребят все это седая древность.

Майк сказал:

— Я об этом, кстати, много думал. Последние пару лет.

— Это видится как-то по-новому, когда у тебя свои дети.

— Еще бы, — сказал он, — еще бы. Наверно, я просто об этом моменте, в котором мы сейчас, об этой теме… мы были такими… господи, Боди, я не знаю.

Чему я, кроме прочего, учу ребят: чтобы разговорить кого-то, надо прикусывать свой язык. («Буквально, — говорю я, — если нужно».) Вот и теперь Майк сам прервал молчание.

— Если бы мне пришлось выбирать или-или, я бы сказал, что это сделал Омар. Но нельзя арестовать кого-то из-за слухов, верно? Я помню, нам давали такой подписной лист, и мы заполняли его — указывали, что мы знали, но мы уже обсудили это между собой. Сидишь день за днем и пытаешься обдумать, прикинуть, что произошло, а люди говорят всякое такое про Омара. Это начинает казаться разумным.

Я уже дошла до Новой часовни, и снова начал падать снег, быстрый, плотный и мокрый, он падал мне на лицо и на шарф, облеплял ноги. Я нырнула внутрь часовни и постояла в холле. Когда-то здесь был таксофон; теперь здесь был терминал для зарядки телефонов.

— Потом Омар сделал признание, — сказал Майк, — и даже если он от него отказался, это было типа что ж, окей, вот и ответ. Все ясно, как в конце телесериала. Но, Боди, теперь-то я знаю, как часто делают ложные признания.

Я поражалась, до чего знакомо звучал его голос. Он никогда не разговаривал в классе, и я с ним почти не общалась, хотя каждый вечер слышала его на репетиции «Камелота», а не так давно услышала его хриплый голос в том видео на «Ютьюбе»: «Мой учитель Мерлин, который всегда лучше помнил то, чего не было, а не то, что было».

Майк сказал:

— Тем более… я смотрю на это дело, Омара могли взять за наркотики, легко. Мы фактически так и сдали его. Нас спрашивают, кто мог это сделать, и мы все говорили: «Ну, этот парень повсюду ходил за Талией, и мы слышали, он продает траву». То есть мы знали, что он продавал траву. Уверен, когда обыскали его жилье, там нашли достаточно наркотиков, чтобы упечь его. Я у него ни разу не был, но… ребята, которые были, говорили, у него там лампы для растений и все такое. — Мне стало интересно, действительно ли эти ребята были у него или заявляли так только после ареста Омара, но я не стала спрашивать об этом. — И, возможно, наркотики сыграли роль в его признании. За что его на самом деле могли взять, не считая того первого признания?

— У него был доступ к бассейну, — сказала я. — Он был в здании.

Я уже не считала это вескими уликами, но раз Майк спросил.

— Это совершенно косвенные улики. И потом, Боди. У нас у всех был доступ в спортзал, если и не в бассейн. Сколько главных ключей ходило по рукам? Если та единственная дверь в бассейн не была заперта, любой из нас мог это сделать. И, наверно, у кого-то из ребят был ключ и от бассейна. Я помню, как отвечаю на их вопросы, а сам думаю, господи, у меня сейчас в шкафу два разных незаконных ключа под стелькой для кроссовок. Я помню, как думал, что, если они узнают, они арестуют меня.

— И на купальнике была ДНК Омара, — сказала я. — И он нарисовал ту петлю.

— Верно, — вздохнул он. — Верно.

Он немного помолчал.

Мне доставляло облегчение говорить об этом с другим взрослым. Ни Фрэн, ни Карлотта не хотели говорить об этом, но Майку, похоже, было не так интересно поболтать о своем участии в подкасте, как об этом деле. Это убеждало меня, что я еще не совсем помешалась: он тоже явно потратил немало времени на такие размышления.

Я обнаружила, что нахожусь на полпути к одному из двух приделов часовни. На сцене была обустроена гостиная — диван в цветочек, лампа без шнура, кофейный столик с кружевной скатертью, — и я вспомнила развешанные по кампусу афиши проходящего здесь фестиваля одноактных пьес. Солнце садилось сквозь витражи на западной стене. Все пахло теплым древним деревом.

Я сказала:

— Неужели он действительно выбрал бы обвинение в убийстве вместо обвинения в сбыте наркотиков?

Последовала долгая пауза, и пару раз я слышала, как он переводил дыхание, чтобы заговорить, но все впустую. Наконец он сказал:

— Многие мои исследования касаются амнистии и прав человека. И я смотрю на это дело и чувствую себя таким лицемером. Я приложил к этому руку.

— Ты думаешь, он этого не делал?

— Может, и сделал, откуда мне знать? Это не мне решать, и мне-подростку тоже не стоило давать право голоса. Может, не стоило позволять, знаешь, кучке детей сдавать кого-то полиции. Я имею в виду, все, что у них было на него, пришло от нас. Наверно, не считая ДНК. Но никто из нас не подумал: «Эй, я лично подставляю этого парня». И — чисто между нами — возможно, мы так и сделали. Может, мы подставили виновного, но мы подставили его.

К тому моменту мне стало физически неуютно, и это не имело никакого отношения к разговору с человеком, которого я в свое время считала привлекательным. Он не хотел включать меня в свое «мы», но включил.

Я вернулась в холл и направилась в туалет, хотя мне было не нужно — просто туалеты служат таким местом, куда ты идешь, когда тебе нехорошо, когда нужно побыть одной. Дверь была старой, а за ней — две знакомые ветхие кабинки, знакомая раковина, неровное зеркало над ней, диспенсер для бумажных полотенец. Еще пять секунд назад я бы ничего не рассказала вам об этом туалете, а теперь узнавала каждый дюйм.

Под крошечным заиндевелым окошком была батарея, и я прислонилась к ней спиной, поджаривая задницу через джинсы. Я сказала:

— Я тут подумала, ты не помнишь, школьники выпивали за кулисами «Камелота» в тот вечер? Талия не выпивала?

Майк выпустил воздух.

— То есть, вообще, конечно. Но в тот вечер? Кто его знает. А что?

Я как могла объяснила ему свои соображения насчет алкоголя и времени ее смерти. Он произнес дежурное «хм» и сказал:

— Я просто… боже, тут можно попасть впросак. Я не помню даже, что ел на ужин вчера. Что, по-твоему, остается в памяти через двадцать лет? В любом случае, твои ученики просят меня поболтать с ними, и вот какие мысли приходят мне на ум. Просто это кажется… это такая катавасия.

Я не могла понять, был ли он против того, чтобы как следует всмотреться в это дело. Конечно нет. Но в его голосе звучала боль.

— Это всего лишь студенческий проект, — сказала я слабо.

— Каким был и «Фейсбук».

В итоге он согласился поговорить о Талии хотя бы с Бритт и Ольхой; насчет прочих тем он посмотрит по ходу дела. Я сняла пальто, разомлев в душном тепле маленького туалета, и стала по-всякому пристраиваться к батарее, грея ноги с разных сторон. Я сказала:

— Лола говорит, в школе ты считал меня стремной.

— Ну, то есть ты была, может, немножко колючей. Или, может, просто не хотела связываться со мной. Я же был такой чувак-братан. Уверен, это был ужас.

— Ты был обходителен со мной.

— Ну еще бы. Ты всегда обходителен с теми, кого боишься, — он засмеялся, и мне как-то польстило, что я вызывала у него нечто большее, чем жалость или презрение. — Я никогда не мог понять, кто ты по жизни. Такая готка с веслом, занимавшаяся мюзиклами.

Я и не думала, что он помнил обо мне эти две вещи, пусть я и не совсем занималась мюзиклами. Я не могла расслышать ностальгию или тем более нежность в его голосе.

Ему нужно было идти; он свяжется со мной после того, как пообщается со школьниками.

— У тебя есть мой номер, — сказала я и задумалась: чем больше веяло от моих слов — деловой встречей или романтической комедией? Смешно сказать, но я задумалась, приревновал бы меня Яхав, услышав это.

Едва я закончила разговор, как телефон зажужжал сообщением с «Фейсбука» от Карлотты, и на секунду я перенеслась в 1995-й: я даю ей отчет, пообщавшись с симпатичным мальчиком. «Ты окей? — писала Карлотта. — Пжлст маякни, если я могу хоть ЧТО-ТО сделать для тебя, серьезно».

Я надела пальто, просушенное на батарее. Мне бы хотелось думать, что Карлотта имела в виду подкаст моих учеников, но я понимала, что, хоть ее и не было в «Твиттере», она имела в виду Джерома и то, как я из-за него попала под раздачу: мои знакомые держали друг друга в курсе через личные сообщения.

Мне становилось все жарче и жарче, и когда я вышла на немыслимый холод, почувствовала облегчение.


53

Что все время крутилось у меня в уме:

Когда теперь со мной свяжется Лэнс. Не пора ли проверить «Твиттер». Не пора ли проверить почту. Не пора ли еще искать новую работу или сменить имя.

Достаточно ли спал и ел Джером, чтобы возить повсюду детей, не рискуя попасть в аварию.

Если я оставлю подкаст, стану ли я снова финансово зависеть от Джерома. Могу ли я себе позволить зависеть от Джерома, уже не имевшего прежнего дохода.

Мать Омара за пианино.

Родители Талии за кухонным столом.

Как быстро я смогу выбраться в Бостон и уговорить Яхава провести со мной всего день в мотеле, чтобы я могла достаточно напитаться им на несколько месяцев.

Что вы стали делать после того, как ушли из театра в тот вечер, сразу как попрощались со мной.

То, что я когда-то считала кучей улик против Омара, быстро превратилось в кучу хлама.

(Но опять же: слова его бывшей, ее страх.)

Скандальная новость, которую обсуждали все подряд и не только в интернете. Еще одна женщина сказала свое слово. Президент назвал ее собакой [57].

Хвосты в подкастах про Риту Хейворт, которые я уже вряд ли смогу подчистить. О том, как ее отец, танцор фламенко, взял ее с собой в турне, когда ей было четыре года, и подвергал физическому и сексуальному насилию, обрекая на ужасные отношения в течение всей жизни. Всю свою карьеру она считала себя танцовщицей — больше, чем просто актрисой, явно больше, чем секс-символом. Когда она грустила, Орсон Уэллс, второй из ее пяти мужей, ставил пластинку с испанской музыкой и оставлял ее одну, чтобы она протанцевалась. Что бывает, когда твое единственное спасение совпадает с тем, от чего ты пытаешься спастись? Вот саундтрек твоей трагедии: танцуй под него.



[57] Речь идет о ссоре президента Трампа с его бывшей помощницей, Омаросой Маниголт Ньюман, опубликовавшей в 2018 году книгу «Свихнувшийся: отчет инсайдера о Белом доме Трампа».


54

Мой красивый маневр: вместо того чтобы взять и позвонить Яхаву, я пригласила его принять участие в созвоне с Бритт и Ольхой на уроке в среду. В итоге все ребята сгрудились вокруг моего телефона, лежавшего на столе. Голос Яхава был словно лед в стакане виски, и я чувствовала его через стол, через пол, от самых ног. Он говорил:

— Меня не столько интересует, виновен или невиновен, как бы странно это ни звучало. Меня интересует правовая сторона дела. И вот как я смотрю на это: может, парень и убил ее, но дело сляпали дерьмово.

Бритт лихорадочно печатала на своем лэптопе, несмотря на то что разговор записывался; Ольха изобразил руками радостный танец.

— Я не знаю досконально законодательство Нью-Гемпшира, — продолжал Яхав, — но я могу говорить о таких делах в целом. Единственные доказательства, которые нельзя назвать ужасно косвенными, — это ДНК и признание. И ДНК там совсем чуть. ДНК — штука прихотливая. Несколько лет назад нашли ДНК на джинсах мертвой девушки, потратили кучу денег и в конечном итоге вышли на рабочего тайваньской фабрики, на которой были сшиты джинсы. Пользы ноль. Плюс в 1995 году наука знала о ДНК с гулькин хрен. Тогда набор образцов был гораздо скромнее, так что они в итоге говорят типа: «Совпадение — один к восьми миллионам», а сейчас сказали бы, один к двум тысячам. Это была совершенно новая область.

Мои ученики ухмылялись, отчасти, вероятно, из-за «гулькиного хрена» с таким элегантным акцентом. Я раньше не слышала об этой истории с джинсами. Если все, что показывала ДНК, это что Омар когда-то прикоснулся к этому купальнику, тогда… будь я в числе присяжных, я бы не сочла это исчерпывающим доказательством. Я мысленно поставила еще одну галочку. Жирную галочку.

— Потом у нас имеется признание. Как только речь заходит об обвинении в сбыте наркотиков, у меня сразу ушки на макушке. Потому что вы же понимаете, как они работают: они говорят, что передают тебя федералам по обвинению в сбыте наркотиков, но если ты окажешь им содействие в этом местном расследовании, то, возможно, они сумеют тебя отмазать. Они говорят: «Ты пускал ее в бассейн в тот вечер? Ты должен был видеть ее, иначе как еще там оказалась твоя ДНК?» Ему говорят: «Твое дело плохо, мы взяли тебя на месте преступления плюс за наркотики, у тебя одна надежда — на признание».

Получалось, что он действительно втянулся в это дело. При других обстоятельствах я бы преисполнилась романтическими надеждами, но вместо этого мое сердце колотилось от волнения за Омара. Настоящего Омара, которого я знала, а не того парня на фото арестованного. Настоящего Омара, который столько лет прожил в тюрьме. И если Яхав еще сомневался в его невиновности, это потому, что Яхав не знал о вас.

Он сказал:

— Вы же слышали о таких делах, да? Как людей лишают сна до тех пор, пока они не подпишут что угодно, или как люди верят всякой лжи, что им говорят о доказательствах, о снисхождении или что их отпустят домой. А дальше все только хуже. Настоящее насилие, настоящие пытки. Даже в Америке.

— Это поразительно, — сказала Бритт. — Можем мы типа…

Но Яхав уже перешел в режим лектора.

— Через столько лет, — говорил он, — чтобы снова подать апелляцию, мистеру Эвансу в идеале следовало бы учесть две вещи. Одна — это веские доводы о неэффективном содействии адвоката (НСА), показывающие, что он не получил адекватной помощи от своей юридической команды. Они пытались заявить об этом в его апелляции в девяносто девятом, наряду с некоторыми моментами о том, как были представлены доказательства, но доказать НСА невероятно трудно, если только ваш адвокат буквально не спал каждый день в суде. У него был ужасный адвокат, но это не проблема суда.

Бритт как раз в то утро говорила о том, что первый адвокат Омара почти не проводил независимого расследования в кампусе Грэнби. Дядя Омара, брат его покойного отца, неплохо зарабатывал коммерческим пилотом и настоял на том, чтобы оплатить услуги своего друга, известного бостонского адвоката.

Государственные защитники Нью-Гемпшира, по-видимому, превосходны, свободны и знают всех в правовой системе этого как-никак очень маленького штата. Они знают местные традиции и не одеваются на суд как на парад. Но бостонский адвокат — я помнила его по «Выходным данным» — явился в дизайнерском костюме, с густой черной шевелюрой, припарковав возле здания суда свой голубой спортивный родстер. Во время пятинедельного судебного процесса он жил не в Керне, а в получасе езды отсюда, в хорошем отеле в Браттлборо. Все это не нравилось присяжным. Присяжная, у которой брал интервью Лестер Холт, дама с пышными желтыми волосами, называла его «этот щеголь из Бостона». Но что еще важнее: он держался с огромным гонором, сидел почти без всякого участия, почти не возражал против показаний с чужих слов, а затем сделал вид, что шокирован обвинительным приговором.

Яхав сказал:

— Что ж, поскольку та апелляция провалилась, лучший вариант для мистера Эванса теперь — это появление новых улик. Не просто каких-то улик, а таких улик, которые поставили бы все это дело с ног на голову. Новая ДНК, например. И если бы он сумел доказать, что это улики, которые должны были найти его изначальные адвокаты, — если он сможет выдвинуть новое, более обоснованное заявление о неэффективном содействии адвоката, — у него мог бы появиться шанс на новое судебное разбирательство. Это та самая иголка в стоге сена, которую вам нужно найти.

Бритт сказала:

— Что ж, как вам известно, мы еще учимся в школе. Но мы действительно вложились в это, и я планирую поступать в юридическую школу и хочу, чтобы этот подкаст продолжался типа сколько угодно времени, пока мы не получим каких-то ответов. Может, мы могли бы хотя бы поддерживать с вами связь по этой теме?

Он задумчиво вздохнул и сказал:

— У меня нет времени слишком углубляться в это, — потом помолчал и добавил: — Судебное разбирательство после обвинительного приговора — это кошмар. Если только вы не найдете видео с другим убийцей, реальность такова, что мистера Эванса не выпустят. Даже если бы вы нашли такое видео, это долгий процесс, поверьте мне, — он грустно усмехнулся. — Но, конечно, мы можем пообщаться снова, если вы что-то найдете.

Когда ребята разошлись, я написала ему спасибо. Он ответил: «Наиболее вероятным исходом после многолетней работы будет то, что больше людей узнают, что приговор был рукожопый, но ничего не изменится».

После этого заплясали три точки — он набирал что-то еще. Это продолжалось так долго, что я уже подумала, может, он пишет, что ему не хватает меня, что он сожалеет о том, как повел себя в субботу.

Но нет. Он написал: «В принципе, я считаю, да, этим стоит заниматься. Я бы только не советовал питать какие-то надежды. Раскрыть убийство наполовину — это может принести ужасное разочарование. Он остается в тюрьме, но теперь уже никто ни в чем не уверен, в том числе семья жертвы. Вот и все, чего вы добьетесь».

Когда я вышла во двор и холодный воздух ударил мне в лицо, я позволила себе признать несколько вещей.

Прежде всего, я окончательно утвердилась в нутряном ощущении: Омар этого не делал. Или как минимум отпала каждая причина, по которой я когда-то верила в его виновность, и я уже не верила, что он был более вероятным подозреваемым, чем любой другой. (Были это вы или нет, на данном этапе значения не имело. Вы не собирались признаваться, и мы не рассчитывали найти ваши отпечатки пальцев на двери бассейна через столько лет. Что было важно, так это пародия на правосудие в отношении Омара.)

Еще кое-что: если я теперь осталась без «Старлеток в клетке», у меня появилось больше времени — не только эта неделя, но и все обозримое будущее. Это все еще был школьный проект, но у меня имелись ресурсы, чтобы помочь ребятам. Я могла бы попытаться найти им дистрибьютора. Я могла бы давать им советы, консультировать или даже продюсировать. Я могла бы заниматься этим наряду с другими проектами, такими как книга, которую я действительно очень хотела написать.

И еще: к концу этой недели я ни за что не смогу выбросить из головы весну 1995-го, вопросы, связанные с ней, и людей, которых мне нужно будет снова увидеть.

И еще: разве я лично в конечном счете не была должна Омару?


55

Когда я вернулась вечером в гостевой дом после ужина, Оливер сидел за кухонным островом с пакетом кукурузных чипсов и банкой сальсы.

Я села на табурет рядом с ним и сделала над собой усилие, чтобы не расспросить его об Эмбер, учительнице латыни, которая, я была почти уверена, спала у него прошлой ночью. Вместо этого я спросила, может ли он поверить, что наши две недели почти пролетели.

Оливер покачал головой и сказал:

— Я даже не могу привыкнуть, что все это вообще существует. Ребята и само это место. Я был готов возненавидеть это, но не тут-то было.

В этот момент пришло сообщение от Джерома: «Я ушел из Отиса, чтобы им не пришлось увольнять меня. Так лучше, верно?»

Тем не менее я продолжала разговор с Оливером. Я сказала:

— То есть это невероятная школа. И она теперь заметно лучше, чем была раньше. Но… в средней школе у меня были ужасные оценки. — Я положила телефон экраном вниз. — И меня все равно приняли. Есть подготовительные школы с отбором не хуже, чем в Гарварде, знаете? А сюда ребята приходили, когда не могли поступить куда-то еще или когда их исключали. Я этого не знала, когда попала сюда. Я думала, здесь сплошь умнейшие в мире ребята и я тут провалюсь. Я не была выдающейся ученицей, но отлично сдала экзамены.

Оливер выглядел смущенным, и я понимала, что несу чушь. Я была занята размышлениями о том, что, если я тоже окажусь без работы, мы могли бы зарабатывать на продажах картин Джерома, но потом подумала, что они тоже могут иссякнуть.

— Из чего следует, — сказала я, пытаясь прийти в себя, — что это была совершенно особая школа для совершенно обычных детей.

Он сказал:

— Я понимаю, как эта школа может притянуть тебя обратно. Как друг, который никогда не уходил. Это похоже на место, где можно осесть.

Он выглядел испуганным и немного заторможенным, и я поняла, что он влюбляется. Предположительно, в Эмбер, но, возможно, и в это место. Он представлял себе свою жизнь в Грэнби, с ней. Я сказала:

— Я по-настоящему верила в магию, когда была здесь. Может, это из-за возраста, в котором я тогда была, но… у меня часто срабатывало магическое мышление.

Я была рада, что он не стал выспрашивать подробности, потому что я не смогла бы объяснить метки, которые делала за Аса, таксофон, искреннюю веру в иной мир, как я во всем видела знаки.

Может, я снова поддавалась такому мышлению, но вселенная, казалось, так явно направляла меня: вернуть меня в Грэнби, свести с Бритт и Ольхой, забрать Яхава, забрать любую стабильность, которую мне обеспечивал Джером. Показать мне запись из ежегодника Талии и точки в ее ежедневнике, а также фляжку Бет Доэрти. И что передо мной осталось, кроме одной ясной тропы?

Оливер уставился в сальсу, словно там могли содержаться ответы. Я увидела его на том диванчике на вечеринке. Увидела его глаза, когда он говорил с Эмбер посреди всеобщего гомона. Я сказала:

— Сейчас не время осторожничать.

Он поднял на меня взгляд, пораженный, что я заглянула ему в душу, или озадаченный.

Я встала, потому что мне нужно было подняться наверх написать Лэнсу о том, что я на самом деле — всё, что я отпустила его, что он должен искать новую соведущую, немедленно. У меня было несколько человек на уме.