— А мне вы такой возможности не оставляете? Я бы тоже хотел как-нибудь мимо, мимо…

— Да иди ты… куда хочешь! — психанула я. — Но учти: гибель мира будет на твоей совести.

— Ого! — Я подумала, что Лазарчук впечатлился и устыдился, но ошиблась. — А третьим у вас там кто? Я слышал мужской голос, это Брюс Уиллис или Том Круз?

— Это снова я, Вадим Архипов, здравствуйте, — вежливо представился наш третий.

— Здрасьте. Народ, вы что, специально съезжаетесь, чтобы устроить себе незабываемые приключения? В Петербурге больше заняться нечем? Культурный же город — парки, дворцы, музеи…

— Университеты, — язвительно подсказала я. — У дверей одного из них та девушка и скончалась. Так что нас опасные приключения поджидают на каждом шагу, Лазарчук. И уклонившись от одного из них, есть риск вляпаться в другое…

— Я же скоро вернусь в Краснодар, и тогда тебе точно не поздоровится! — разъяснила мою смутную угрозу Ирка.

— Я понял, вы не отстанете, — вздохнул полковник. — Ладно, что вам нужно-то?

— Узнать причину смерти этой девушки, я пришлю тебе ее имя и адрес больницы, — обрадованно зачастила я, но Лазарчук меня перебил:

— И как я объясню свой интерес коллегам на чужой земле?

— И не надо! — успокоила я. — Коллеги твои ни при чем, они дело не заводили. Ты у врачей узнай, что и как. Это сможешь?

— Это смогу, — подтвердил полковник. — Так, у вас все? У меня совещание через пять минут, кофейку бы глотнуть, а я тут с вами…

— Все-все, мы отключаемся, приятного кофепития. — Я закончила разговор и шумно выдохнула: — Фух-х-х… Кое с кем все труднее разговаривать, такая упертость…

— Это возраст, наверное, — предположила Ирка.

Я глянула на нее косо:

— Мой?

— Нет! Серегин, конечно же. Сама подумай: мужику далеко за сорок, а он бессемейный и на дико нервной работе.

— Мне тоже за сорок, и я… — опрометчиво вмешался в разговор Архипов. — Ой! Что это вы на меня так смотрите?

— Совсем забыла, что тебя тоже нужно женить, — задумчиво оглядывая его, сказала Ирка. — Ладно, сейчас некогда, но я непременно займусь этим.

Она очень любит всех женить. Лазарчука вот женила дважды, и еще раз он вляпался в брак самостоятельно, но тоже неудачно. Ничего, еще не вечер. Ирка непременно займется и этим.

— А пока продолжим, — сказала подруга. — Что у нас следующим пунктом?

— Обед, — напомнил Архипов.

Кот, мягко вывалившийся со второго этажа сразу на середину лестницы, поддержал поступившее предложение одобрительным мявом.

— Волечка! — обрадовалась ему Ирка. — Проголодался, мой маленький, хорошенький котик…

Вообще-то Волька — крупный и хорошо упитанный мейн-кун, художник Васнецов свободно мог бы писать с него сказочного Серого Волка. Но габариты нисколько не мешают ему прикидываться бедным, несчастным зверьком, позабытым-позаброшенным жестокосердными людьми, которые способны сожрать тушеную утку, не поделившись с мохнатым малюткой.

— Тетушка написала — кот ел, — напомнил Архипов, ревниво наблюдая, как Ирка ходит вокруг емкости с уткой, высматривая лучший кусочек, а кот на полу повторяет траекторию ее движения, облизываясь в предвкушении.

— Она не написала, когда кот ел! — заступилась за любимца подруга.

— На момент написания записки он был сыт.

— Так это когда было! Мы тут минут двадцать уже, и все это время кот не ел!

— Ма! — утробным басом сказал свое веское слово кот.

— Мало сеансов кормления? У тебя-то? — не поверила я.

— Ме!

— Метаболизм у котика хороший, что непонятного? — Ирка — редкий случай — приняла не мою сторону.

— Ми.

— Миска полна сухарей! — О, Архипов тоже научился понимать кошачий. — Ма! — указательный палец нашего друга нацелился в угол.

— Марш на свое место?! Ты как разговариваешь с законным обитателем этой квартиры, случайный гость?! — обиделась за зверюшку Ирка.

— Мы, — удовлетворенно вякнул кот, найдя поддержку, и потерся о ногу заступницы.

— Мыру мыр! — сказала я примирительно. — Утка большая, всем хватит. Давайте уже обедать.

После обеда разошлись на тихий час: мы с Иркой — в светлицу, Архипов — в жилище Кружкина. Договорились, что к полднику снова соберемся вместе. Вадик сказал, что он не маленький (ха-ха, его рост метр шестьдесят!) и спать не будет, посмотрит аккаунт Верочки. Мы с подругой никаких опрометчивых обещаний не давали и в светлице сразу же завалились на мягкие горизонтальные поверхности: она — на кровать, я — на диванчик.

— Ты знаешь, что мы упустили? — натягивая одеяло, полусонным голосом пролепетала Ирка. — Когда похороны Верочки… хр… хр…

— Придется снова побеспокоить Юлю, — ответила я, но подруга меня уже не услышала.

Мне помешали насладиться послеобеденным сном мадамы. Старушки-веселушки вернулись с прогулки, на которой явно пропустили по рюмашке, отчего были особенно жизнерадостны.

Продолжая разговор, начатый еще за пределами дома, Марфинька артистично рассказывала о каком-то своем поклоннике.

— И вот, представь, этот индюк говорит мне: «Всем вы, о прекрасная, хороши, но ваше имя для светских кругов не годится. «Марфа Ивановна» звучит так грубо, так плебейски, что я буду звать вас на европейский манер — Мартой. А фамилию вы возьмете мою, она такая красивая и выразительная, сразу понятно, что я человек не из простых: Баринов». Вот же самовлюбленный идиот!

— Он что, не зна-ал? — весело ахнула тетя Ида.

— Представь! Хотя мне представлялось, что это известно каждому мало-мальски образованному человеку.

— О чем это они? — зевнув, спросила разбуженная Ирка. — Что такое известно каждому образованному человеку, которым я, видимо не являюсь?

— Баринов, Дворянов, Барский, Барчуков, Князев — фамилии, которые русские дворяне давали своим внебрачным детям, рожденным крестьянками, — объяснила я. — Таким образом, красивая фамилия Баринов выдает потомка незаконнорожденного отпрыска дворянина и женщины «из простых», — объяснила я.

— Почему именно «из простых»? — заинтересовалась подруга.

— В своем кругу статусные папаши давали бастардам фамилии поинтереснее. Обычно сокращали свою собственную: Елагин — Агин, Трубецкой — Бецкой, Шереметьев — Реметьев, Репнин — Пнин, Головин — Ловин, Румянцев — Умянцев. Следовали примеру императрицы Екатерины II, которая дала незаконнорожденной дочери от светлейшего князя Потемкина-Таврического сокращенную фамилию папеньки — Темкина.

— Не очень-то затейливо.

— Как сказать! Дворяне Тенишев и Голицын урезали свои фамилии до Те и Го. Менее были распространены фамилии, образованные от имени, прозвища, титула родителя: Александров, Константинов, Алексеев.

— Ну, тут вообще никакой фантазии, — покритиковала титулованных папаш подруга.

— С фантазией были фамилии-анаграммы, образованные путем перестановки букв. Сын Шубина — Нибуш, дитя Петрова — Ропет. Князь Владимир Волконский особенно расстарался, исказил свое имя до неузнаваемости — получилось Римдалв.

— И не заботило его, затейника, как ребеночек будет жить с таким имечком, — посетовала Ирка. — Так себе родитель был этот Волконский, я думаю. Отец-кукух.

— Девочки, вы дома? — Мадамы внизу услышали наши голоса. — Спускайтесь чай пить, мы купили эклеры!

— Эклер — всем ребятам пример! — широким жестом сбросив одеяло, радостно срифмовала Ирка.

Я говорила, что моя подруга — доморощенная поэтесса? Периодически мне приходится слушать и оценивать ее произведения.

— Рифма так себе, — поморщилась я.

— Могу улучшить: Не страшна нам и холера, если в доме есть эклеры! Не желтеют наши склеры — мы всегда едим эклеры! Теперь хорошая рифма?

— Теперь логика плохая. Какая связь между эклерами и склерами?

— Мистическая! — Ирка округлила глаза. И вспомнила: — Блин, про губительную звезду-то подумать забыли. Такой важный момент, а мы его постоянно упускаем!

— Спускайся уже, жертва синдрома звездочета. — Я слегка подтолкнула ее к лестнице. — Если задержимся, можем упустить эклеры. Это любимейший десерт Марфиньки.

— Мы не можем допустить, чтоб эклеры упустить! — Если к нашей поэтессе приходит муза, ее пинками не отгонишь. — Подходи, бери эклеры и складируй их в шпалеры! Кто не хочет есть эклеры, тех не любят кавалеры! — Поэтесса с музой нога в ногу сошли по ступенькам.

— Что за кавалеры, какие, чьи? — живо заинтересовалась Марфинька.

Про кавалеров ей всегда интересно. И это в восемьдесят пять лет!

— Надо Вадюшу позвать. — Тетушка, добрая душа, при упоминании кавалеров вспомнила об Архипове.

— Лен, отстучи ему приглашение! — оглянувшись на меня, еще не ступившую на лестницу, крикнула Ирка.

Я подошла к батарее отопления, взяла специально оставленную на подоконнике ложку и отбила SOS — единственный известный мне сигнал азбуки Морзе.

Архипов примчался, теряя тапки!

— Что? Где?

— Когда? — невозмутимо подсказала Ирка, уже устроившаяся за столом, и взяла эклер.

— Прости, я не знаю других сигналов морзянки, — повинилась я и гостеприимно отодвинула стул. — Садись, быстро пьем чай и выдвигаемся. Нужно узнать у Юли, когда похороны Верочки.

— Боже, Верочка умерла? Какой ужас! — шокировалась Марфинька.

— Какая Верочка? — не поняла тетушка.

— Какая разница, Идочка? Какая бы ни была Верочка, она умерла, и это ужас! — рассудила Марфинька и аккуратно, чтобы не смазать розовую помаду, укусила эклер.

— Боюсь, это только начало настоящего ужаса, — напророчила Ирка, к счастью, шепотом, и мадамы ее не услышали.

— Я думал, вечером мы погуляем по Питеру, полюбуемся белой ночью, — Архипов попытался закапризничать.

— Один уже полюбовался, — напомнила ему Ирка. — И чем это кончилось?

— А чем это кончилось? — тут же переспросила Марфинька.

— Он умер.

— Как, и он умер?!

— Кто — он? — снова не поняла тетушка.

— Какая разница, Идочка! Ты видишь, что творится — буквально все умирают!

— Так это нормально, ма шер. — Тетя успокаивающе улыбнулась подруге, глядя поверх чашки с чаем. — Мы все умрем.

— Ах, я бы восхитилась твоим здравомыслием, но мне не импонирует сама идея…

Мадамы заспорили. Мы с Иркой перемигнулись и встали из-за стола:

— Большое спасибо за вкусное угощение, но нам пора.

— Куда? Туда, где все умирают? — Теперь тетя Ида встревожилась.

— Я присмотрю, чтобы они остались живы, — пообещал ей Архипов и, растопырив руки, погнал нас с Иркой в прихожую, как гусей. — Не задерживаемся, пошевеливаемся, раньше справимся с делами — скорее пойдем гулять!

Дождь закончился, а ветер — нет. Низко летящие облака с треском распарывались о шпиль Петропавловской крепости, до которой от тетиного дома рукой подать. В такую погоду лучшей прогулкой будет короткий марш-бросок до ближайшей уютной кофейни, где можно с большим удобством устроиться на широком, как русская печь, подоконнике, с чашкой горячего напитка. Прихлебывать крепкий кофе мелкими глотками, смотреть на улицу, где гнутся деревья и пешеходы, и радоваться, что можно тихо и спокойно сидеть в тепле и ароматах свежей выпечки…

— Опять одна пойдешь? — ворчливо спросила Ирка, и я не сразу поняла, о чем это она.

Оказалось — о визите к Юле. Я замечталась и не заметила, как мы приехали на улицу Орлова, дом тринадцать.

— Смотрите, у подъезда «Скорая»! — первым увидел Архипов. — Не нравится мне это…

— Значит, вместе пойдем, — ответила на свой вопрос подруга и припарковалась неподалеку от неотложки.

Повинуясь введенному коду, открылась подъездная дверь, без промедления прибыл по вызову лифт, он вознес нас на шестой этаж — к квартире номер тридцать пять.

И снова нам не пришлось ни звонить, ни стучать!

На лестничной площадке помещались три квартиры, двери двух уже были распахнуты. Я первым делом увидела пожилую женщину с загипсованной ногой. Она стояла в открытом проеме, как в раме, опираясь на костыль. Я подумала, это к ней явилась «Скорая», но — нет, леди в гипсе была бодра и деловита.

— Люди! — обрадовалась она, увидев нас. — Как вовремя, тут очень нужна ваша помощь! Туда, скорее! — Она кивнула на вторую открытую дверь.

В тесной прихожей возились, пытаясь развернуть нагруженные носилки, девчонки в красно-синей форме работников «Скорой».

— Стоп, стоп, осадите назад, сейчас мы вам путь расчистим. — Ирка подхватила и вынесла на площадку растопырчатую рогатую вешалку, поставила ее рядом с дамой в гипсе и вернулась, продолжая командовать: — Девочки, возьмитесь с одной стороны, Вадик, ты здесь со мной, Лен, отодвинь обувницу, она мешает…

Под чутким руководством прирожденного командира дело быстро пошло на лад. Носилки сначала выплыли на лестничную площадку, а затем вдвинулись в кабину лифта. Последней из квартиры, на ходу навешивая на себя сумку, выскочила Юля. Она захлопнула дверь, втиснулась в кабину лифта пятой… Нет, шестой, если считать человека на носилках.

Я не сразу узнала в нем Чижняка-старшего — покрасневшее до малинового цвета лицо сильно меняет внешность.

— А что… — вякнула я, но никем не была услышана.

Двери лифта закрылись, кабина пошла вниз.

— Вызывайте снова, — велела мне дама в гипсе, с трудом переступив порог.

— «Скорую»? — ступила я.

— Лифт! Поедем вниз, проводим… Дай бог, чтоб не в последний путь, — покачиваясь на своем костыле, оптимистка встала рядом со мной.

Снизу донесся лязг причалившей кабины, послышались невнятные голоса — похоже, выход на финишную прямую из подъезда к «Скорой» происходил с осложнениями.

— Что тут случилось? — спросила я, дожидаясь прибытия лифта из рейса на первый этаж.

— То, чего и следовало ожидать, — вздохнула дама. — Нельзя пожилому человеку с повышенным давлением так нервничать, ничем хорошим это не заканчивается. Но как тут не нервничать? У Степана Семеновича любимый сын погиб буквально на днях.

— Единственный ребенок? — уточнила я.

— Ну, не ребенок, Степа уже взрослый был. И не совсем единственный, еще Юля осталась. — Она снова вздохнула.

Приехал лифт, звякнул и открыл нам двери.

— Поможете? — Дама закачалась, не решаясь шагнуть в кабину.

Я поддержала ее, помогла войти и встать у стенки. Нажав на кнопку с единичкой, продолжила разговор:

— Юля — это девушка, которая выбежала за носилками?

— Бедная девочка. Еще и это ей. — Дама помотала головой, как лошадь, отгоняющая овода. — Есть, знаете, такие несчастливые люди, к которым родные относятся хуже, чем чужие. Вот это как раз про Юлю и Степана Семеновича. Ну никогда он ее не любил. Не той она, видите ли, масти и породы — не настоящая Чижняк!

— Мне показалось, они не очень-то похожи. Почему так? — спросила я осторожно, опасаясь услышать в ответ резонное замечание, что это не мое дело.

Но то ли в лифте, как в поезде, работает «эффект попутчика», то ли моей взволнованной собеседнице просто необходимо было выговориться.

— Так Юля внебрачная дочь, Степан Семенович ее где-то в дальних краях нагулял, — охотно ответила она. — Тут она появилась уже взрослой — приехала после школы. Не помню, из Ташкента или из Самарканда, — девочка не любит вспоминать ту свою жизнь.

— То есть она действительно «не настоящая Чижняк». Но все-таки отец ее принял, — напомнила я.

— Что значит — принял? — Дама посмотрела на меня сердито. — Да, поселил в своей квартире, но ведь даже не прописал! А что позволил тут жить, — так это ему ничего не стоило. Он сам давно уже за город перебрался, а квартиру на сына переписал, вот Степа-то сводную сестру и пожалел, без угла не оставил. Впрочем, ему это тоже ничего не стоило, он как раз съехался со своей подругой — Верочкой, а потом и вовсе в Москву перебрался.

Лифт уже прибыл на первый этаж, двери открылись, но мы стояли в кабине. Дама увлеклась рассказом, а я внимательно слушала. Прощально помахать карете «Скорой помощи» в итоге не успели.

Зато я узнала, что сегодня у Степана Семеновича и Юли случилась ссора, после которой девушка в слезах прибежала к симпатизирующей ей соседке. Та усадила бедняжку пить чай и жаловаться на жизнь, но и без того нестройный рассказ то и дело перебивали выразительные шумы в соседней квартире. Судя по звукам, разгневанный Степан Семенович там что-то пинал, швырял и крушил.

— Точно, на кухне валялись осколки разбитой посуды, и в коридоре что-то хрустело под ногами, — подтвердила Ирка, когда я поделилась с ней полученной информацией.

— Ой! — Архипов полез в карман и протянул мне на ладони что-то голубенькое, похожее на маленькую пожеванную подушечку. — Я наступил, услышал треск, нагнулся, поднял и машинально унес. Надеюсь, не что-то важное?

— Это специальная коробочка для лекарств, моя бабушка похожей пользуется, — посмотрев, сказала Ирка. — Очень удобно, когда принять таблетки нужно не дома, а, например, в дороге. Там внутри несколько крошечных отсеков, по ним раскладываются пилюльки.

— Степан Степанович живет в деревне. Отправляясь в городскую квартиру, он, очевидно, взял с собой запас нужных лекарств, — рассудила я.

— И, видимо, принял их, когда почувствовал себя дурно, — продолжил мою мысль Архипов.

— Или только хотел принять, но не успел. — Ирка кивнула на безобразно помятую коробочку. — Посмотри, там остались таблетки?

Архипов повозился, с трудом открыл деформированный мини-контейнер:

— Осталась только пыль.

— Глубоко философское замечание, — оценила Ирка и жестом велела ему закрыть контейнер. — Все проходит, от всего остается только пыль… На этой умеренно печальной ноте предлагаю закончить здесь и переместиться в исторический центр. Мы хотели прогуляться, вы не забыли?

— Может, завтра? — Мне не хотелось бродить по гранитным тротуарам продуваемых холодным ветром улиц под моросящим дождем.

— Завтра тоже прогуляемся, — кивнула подруга. — На кладбище!

В свете подобной перспективы ветреные улицы старого Питера выглядели даже привлекательно. Мы сели в машину и поехали на Петроградскую сторону.

Пока добирались, дождь прекратился. Вот причина, по которой мы, петербуржцы, очень ровно относимся к местной погоде: пока будешь выговаривать ругательную фразу в адрес, к примеру, дождя, он закончится; не успеешь похвалить солнце — оно спрячется за тучами. Если тебе не нравится погода, просто потерпи немного — и она резко изменится.

Мы оставили машину во дворе дома тетушки, пешком дошли до станции «Горьковской», оттуда на метро приехали на Невский проспект и двинулись по нему, толкаясь в толпе гуляющих и перепрыгивая образовавшиеся на граните лужи.

Это, кстати, разительно отличает гостей города на Неве от его коренных жителей. Настоящие петербуржцы не перепрыгивают лужи. Они идут по ним напрямик к своей цели с отрешенными лицами. Это особый питерский дзен, который я еще не постигла.

У поворота на Большую Конюшенную толпа уплотнилась: народ задерживался, чтобы послушать уличного певца. Вооруженный гитарой и усилителем, тот с надрывом выводил:

— Ка-ак упоительны в России вечера![2]

— Че обобщаешь, на Колыме ты не был! — мимоходом попрекнул его бритый дядька.

Певец сбился и после недолгой паузы сменил песню, оставив, впрочем, трагический надрыв:

— Гори, гори-и-и! Моя звезда! Звезда любви…[3]

— Насчет звезды! — Я вспомнила, что не все рассказала товарищам. — Соседка сказала: дед Чижняк упоминал ее!

— Да? Как именно? В каком контексте? — Ирка отвернулась от певца, которому до того поощрительно улыбалась, кивая в такт музыке, и оттащила меня подальше от уличного концерта.

— В контексте ссоры с Юлей. До того, как та прибежала к соседке на сеанс психологической разгрузки за чашкой чая, Степан Семенович за что-то ругал ее. Конкретной причины соседка не поняла, но слова «проклятая звезда» дед проорал.

— Странное выражение. Обычно говорят или «проклятая судьба», или «несчастливая звезда», — заметил Архипов.

Я посмотрела на него недовольно: это должна быть моя реплика! Филолог во мне обиженно захныкал.

— Ничего странного, если речь о звезде, которая всех погубит! «Проклятая» — самое подходящее определение, — возразила Ирка. — Однако что конкретно имелось в виду — непонятно. — Она вздохнула. — Вадик, ты смотрел аккаунт Верочки, она не увлекалась астрологией?

— Не заметил ничего такого. У нее там в основном путевые заметки и рассказы о достопримечательностях.

— Может, звезда — тоже какая-то достопримечательность? — предположила подруга. — Особое место, грозящее бедой… Как Бермудский треугольник, к примеру.

— Северная Пальмира! — тут же подсказал знайка Архипов. — Это же название звезды — и одновременно Санкт-Петербурга.

— А в Библии упомянута губительная звезда Полынь, — припомнила я. — Помните? «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод».

— Многие считают, что это предсказание взрыва на Чернобыльской АЭС, — проявил эрудицию Архипов.

— И упасть, опаленным звездой по имени Солнце![4] — неистово взвыл в микрофон все тот же уличный певец.

— Тьфу на тебя, накаркаешь! — Ирка повернулась к проспекту и погрозила музицирующему пророку кулаком. — Короче, со звездой по-прежнему непонятно, что она такое и как нас всех погубит. Эх… Пойдемте, что ли, пышки есть? Напротив та самая легендарная пышечная.

— Я не фанат жирных жареных пончиков, но раз уже привела нас сюда путеводная звезда… — начал Архипов.

И не закончил, потому что Ирка отвесила ему материнский подзатыльник.

Слово «звезда» определенно ее нервировало.

Я решила, что надо постараться его избегать.

Глава седьмая

На кладбище мы приехали, следуя за тремя автомобилями, отчалившими в урочный час от дома № 13 на улице Орлова. Чтобы точно не ошибиться, держались за синей «Ауди», в которую села Юля. За рулем этой машины был какой-то сутулый дедушка, который заботливо усадил девушку на переднее пассажирское сиденье.

Что и говорить, похороны, даже практически незнакомого человека, мероприятие крайне тягостное. Единственный скромный плюс — возможность принять участие без приглашения и даже расспросов о том, кем вы приходитесь главному бездействующему лицу. Мы беспрепятственно присоединились к небольшой процессии.

Как человек довольно чувствительный, я опасалась, что у разверстой могилы грянет нанятый оркестр, литаврами выбивая слезу из каждого не полностью лишенного слуха. Но организаторам церемонии хватило вкуса и стиля обойтись без похоронных маршей, они пригласили только батюшку, а тот, в отличие от оркестра, действовал на присутствующих успокаивающе.

Стоя с тонкой свечкой в руке, я осторожно оглядывала небольшую группу людей.

Проводить Степана Чижняка в последний путь пришли человек двадцать. В полном трауре была только Юля, которую поддерживала под руку та самая соседка в гипсе. Поскольку саму соседку тоже нужно было поддерживать, сбоку ее подпирала еще какая-то дама. Трио выглядело крайне неустойчивым и, опасно балансируя на краю могилы, отвлекало внимание собравшихся от священника, речь которого журчала монотонно. Я быстро поняла, что на короткие паузы нужно своевременно реагировать — креститься, и вскоре уже делала это почти машинально.

В толпе никто не рыдал, не издавал тяжких вздохов, из чего я заключила, что из близкой родни усопшего тут только Юля.

— А Степана Семеновича нет, — словно подслушав мои мысли, отметила Ирка.

Вроде негромко сказала, но какая-то тетушка рядом ее услышала и с готовностью сообщила:

— Так он же тоже… того. Буквально вчера! Не пережил смерти сына, бедолага. — Тетушка поправила задранную ветром оборку на синей шелковой блузе.

Мы с Иркой переглянулись.

— Переживал очень. Не верил, что Степа руки на себя наложил! — подавшись к нам, заговорщицким шепотом поведала тетушка, по виду — очень довольная. Надеюсь, всего лишь возможностью поделиться распирающей ее информацией. — Хотел даже частного сыщика нанять.

— Нанял? — спросила Ирка.

— Кто же знает. — Тетушка сникла: информация у нее закончилась. — Да и не важно это теперь, раз они оба… того…

— Интересно, где он собирался взять деньги на частного сыщика? — задумалась я.

И опять же — совсем негромко сказала, просто помыслила вслух, но не только была услышана, но и получила ответ. Еще одна возрастная дама шагнула вбок приставным шагом, придвигаясь ко мне, и, не поворачивая головы, негромко, но веско сказала:

— Где, где! У тети Софы, конечно.

— А тетя Софа — это кто? — У меня мелькнула мысль, что на белом свете остались еще какие-то Чижняки, кроме неправильной Юли.

— Это вы тут кто, если не знаете тетю Софу? — Дама на взмахе остановила крестное знамение, повернула голову и посмотрела на меня в упор.

— Я знала Степана по университету, — уклончиво ответила я, чувствуя себя Штирлицем на грани провала.

— И слишком молоды, и не нуждаетесь в деньгах, — окинув меня взглядом с головы до ног, добавила дама.

Неодобрительный тон разительно контрастировал со словами, которые я предпочла бы считать комплиментом.

— В нашем доме все люди зрелого возраста знают: если срочно нужны деньги — это к тете Софе, — сообщила дама, переведя взгляд с меня на Ирку, которая даже отвернулась от священника у гроба, заинтересовавшись нашим разговором. — Тетя Софа не банк, она не спрашивает кредитную историю и не дурит с условиями мелким шрифтом. Но тетя Софа берет только те активы, которые понимает.

Я наконец догадалась, что в третьем лице дама говорит о себе.

— Вот, например, эти сережки тетя Софа взяла бы. — Пухлая рука, вся в кольцах, потянулась к уху Ирки. — Тут сразу видно, Бронницкий ювелирный завод, год восьмидесятый или около того, нормальное советское золото 583-й пробы с александритами…

— Подарок дедушки и бабушки на шестнадцатилетие, — будто извиняясь, пробормотала подруга. — Памятная вещица, я бы никогда…

— Не надо зарекаться. — Дама погрозила ей пальцем, перевитым сразу двумя золотыми обручами. — Все думают, что никогда, а потом приходят со своими памятными вещицами к тете Софе.

— Степан Семенович продал вам какое-то украшение? — нетерпеливо уточнила я.

— «Какое-то» тетя Софа не берет. — Дама помотала головой, и в ее ушах тяжело закачались крупные серьги красного золота с янтарем. Наверное, тоже продукция Бронницкого завода конца прошлого века. — А он отказался оставить свою вещь, чтобы тетя Софа могла оценить ее у специалиста.

— Так что за вещь-то? — не выдержала Ирка.

— Как будто крест…

— Орденский? — бесцеремонно протиснувшись между мной и Иркой, присоединился к беседе новый участник — Архипов.

— Орденский был бы крупнее и с креплением. — Дама оглядела Вадика, никаких ювелирных изделий на нем не нашла и, потеряв к нему интерес, ответила Ирке: — Сломанная подвеска или серьга. Очень старая вещь, я в таких не разбираюсь, вроде крест, и в середине непонятный красный камень, почти круглый, как стекляшка.

— Греческий крест или латинский? — не отстал не обескураженный Архипов.

— Вертикальная линия длиннее поперечной? Или они равны? — спросила я, по сути, то же самое.

— Не линии даже. Скорее, лучи, — сказала дама. — Возможно, это была четырехконечная звезда.

Ирка так громко ахнула, что на нас стали оглядываться. Я поспешила утащить подругу в задний ряд. Она никак не могла успокоиться:

— Звезда! Ты понимаешь, что это значит?!

— Нет, — ответила я. — А ты?

— И я тоже, — неохотно призналась она. — Но теперь мы хотя бы знаем, что звезда действительно существует!

— Но это совсем не обязательно та звезда, о которой упомянула Верочка, — напомнил Архипов, потянувшийся за нами, как на веревочке. — Давайте не будем спешить с выводами. И привлекать к себе внимание. — Он нервно огляделся и понизил голос. — Все стоят, скорбят, а мы…

— Не все скорбят, — машинально возразила я, кивнув ему за спину. — Вон там, по дорожке только что прошел человек, который глянул на гроб и плюнул себе под ноги.

— Как любопытно! — моментально заинтересовался Архипов. — Вы стойте тут, а я его догоню…

И он с проворством кролика исчез за кустами.

Вот оно, преимущество маленького роста.

— Ваши свечки погасли, — прошелестело у меня над ухом.

Я отвернулась от сотрясающихся кустов и уставилась на женщину в платочке.

— Я зажгу. — Она поднесла свою свечку к моей.

Я опомнилась, выровняла затеплившуюся свечу, повернулась лицом к священнику у гроба и свободной рукой торопливо перекрестилась. Всерьез рискуя заработать косоглазие, отследила деловитую трусцу Архипова на левом фланге. Он пропал из виду за частоколом плотно обложенных венками крестов на свежих захоронениях.

Вернулся Вадик уже под стук молотка, забивающего гвозди в крышку гроба Степана Степановича, снова сунулся между мной и Иркой и нашептал:

— Думаю, можно уходить, если мы не собираемся на поминальный обед.

Я предпочла думать, что это утверждение, а не вопрос, и наш друг не настолько экономен, чтобы утолять голод на поминках.

— Я с утра борщ сварила, — кстати сообщила Ирка.

— Тогда домой, — согласился Архипов и разъединил нас с подругой, протиснувшись между нами полностью и взяв под локотки. Элегантно, как в кадрили, развернул обеих и увлек на выход. — Сейчас я расскажу вам кое-что интересное. Верочка Мартова похоронена буквально в двадцати метрах от Степана Чижняка. Как вам такой пассаж?

— Как романтично! Они умерли почти вместе и будут лежать почти рядом, — предсказуемо растрогалась Ирка.

— Как почти жених и невеста, — добавила я.

Получилось чуточку слишком язвительно.

— Вот насчет этого я бы поспорил, — цокнул языком Архипов. — Похоже, на звание Верочкиного жениха с гораздо большим правом претендовал Кирилл.

Ирка резко остановилась, вынудив и нас, более мелких, забуксовать:

— Какой еще Кирилл?

— Тот парень, который плюнул на могилу Степана, — объяснил Архипов и наклонился, как бурлак на Волге, пытаясь стронуть с места нашу подругу. — Я догнал его, и мы поговорили. Он был не очень расположен общаться, но все же сказал кое-что интересное. Оказывается, Степан бросил Верочку где-то с месяц назад.

— Почему? — с острым интересом спросила Ирка.

— Потому что он подлец и просто не мужик.

— О? Это как?

— Подробностей не знаю. Но Верочка действительно сменила жениха и собиралась выйти за Кирилла.

— Странно, — обронила я. — Зачем тогда она ждала Степана утром у университета?

— Ты думаешь, она ждала там его?

— Ну почему еще курила не где-нибудь, а именно у нашей проходной?

— Логично. — Ирка стронулась с места: ей, как и мне, на ходу лучше думается. — Но это ваше КПП ранним утром — пожалуй, худшее место для приватной беседы, там такие толпы… Почему они не встретились в более подходящей обстановке?

— Может, Верочка не могла договориться о встрече? Что, если Степан не желал ее видеть, не отвечал на звонки и сообщения? — предположила я.

— Реально подлец! — обиделась за Верочку Ирка.

Мы вышли за ограду кладбища, но еще не добрались до своей машины, когда Архипов кивнул на отъезжающую «BMW»:

— Кирилл.

Ирка тут же выдернула руку из захвата, вытащила из кармана мобильник и сфотографировала корму удаляющегося авто.

— Это на тот случай, если Кирилл нам еще понадобится, — объяснила она.

— Право, не вижу, зачем еще нам может понадобиться Кирилл, — проворчал Архипов. Кажется, он расстроился, что не ему пришло в голову сфотографировать номер машины. — Все, что в ближайшее время может понадобиться лично мне, — это горячий обед. Вы точно уверены, что мы не хотим послушать разговоры на поминках? Все эти бабушки-соседки Чижняков такие общительные, сразу видно — давно живут в одном старом дворе. Где-нибудь в Мурино мы не собрали бы столько информации, даже если бы целую неделю делали поквартирный обход человейников с участковым.

У меня зазвонил телефон.

— Правду говорят: помяни черта — он и появится, — прокомментировала я, принимая вызов.

— Тебе звонит участковый? — удивился Архипов.

— Бери выше — настоящий полковник!

— Включи на громкую, — попросила Ирка.

Я оглянулась, увидела, что за нами идут другие участники траурной церемонии, и решила, что им не нужно слышать Лазарчука.

— С вас причитается, я говорил с экспертом, — подозрительно быстро затараторил мне в ухо полковник. — Тебе инфу в чеканных формулировках патологоанатома дать или можно своими словами?

— Давай своими, авось понятнее будет.

— Девчонку доканала ее аллергия, тут у спеца сомнений нет. У жертвы была патология, вызванная белком под названием… момент… ага: тропомиозин, вот. Эта фигня содержится в мидиях, устрицах, но больше всего — в креветках, причем особая подлость: она не разрушается при термическом воздействии. Так что хоть жарь ты эти креветки, хоть парь, хоть замораживай — этому трупо… то есть тропо-ми-о-зину хоть бы хны.

— Не понимаю, где и когда она успела съесть креветку. — Я несколько растерялась, поскольку предполагала услышать какое-то другое экспертное заключение, не связанное с аллергией на морепродукты.

— А вот тут ты не одинока — спец тоже не понимает, причем не только этого. В желудке жертвы никаких креветок не было! Только кофе. Но эта аллергия необязательно возникает из-за потребления креветок, есть еще вариант… Момент, я все же прочитаю: «взаимодействие с креветками и их продуктами в пищевой промышленности и вдыхание аэроаллергенов, образующихся при переработке креветок». Так что, если нежная барышня прогулялась по напряженно функционирующему цеху переработки или крытому рыбному рынку, теоретически могла там надышаться.

— Что ж, спасибо…

Я попыталась припомнить плохо изученную географию района: есть там, на ближних подступах к университету, рыбный рынок?

— Погоди, это еще не все, — добавил Лазарчук. — Бонус тебе: ваша Верочка была беременна. Срок примерно четырнадцать недель. Вот теперь все, пока, и не звони мне, я сейчас обедать буду.

Стало понятно, чем объясняется ускоренный темп речи друга.

Я отпустила полковника с миром, сунула мобильник в карман и задумалась.

— Ну что? Что он сказал? Мы слышали только тебя! — Ирка подергала меня за рукав.

— Только давайте отойдем, — предложил Архипов. — Мы встали посреди дороги и мешаем людям пройти.

Я оглянулась, чтобы извиниться перед теми, кому мы мешаем, увидела Юлю и автоматически поздоровалась. Она с отсутствующим видом кивнула и прошла к синей «Ауди».

— Поехали домой, по дороге расскажу, — пообещала я. — И… много ли борща ты сварила? Можно позвать еще одного едока?

— Спрашиваешь! — Моя хлебосольная подруга всегда рада кого-нибудь накормить.

— Тогда еще минутку, я сделаю звоночек, а потом расскажу вам, что узнал наш полковник.

— Как чудесно, малый семейный обед! — Тетушка обрадовалась, ударила в ладоши. На пальчике сверкнуло новое серебряное колечко.

Мадамы как раз вернулись с утренней прогулки (не иначе — на субботний Блошиный рынок). А тут и мы подоспели, и борщ разогрелся, и званый гость пришел — Боря, тетин юный родственник, талантливый молодой ювелир.

Мы с Иркой за глаза ласково называем его Фаберженком.

За едой разговаривали о личном: тетушку чрезвычайно интересовало, как развиваются отношения Бори с его подругой Джульеттой, — очень уж ей хотелось погулять на свадьбе, покрасоваться в обновках. После обеда мадамы бессовестно прихватизировали нашего юного специалиста: демонстрировали ему свои новые брошки с Блошки и требовали их профессиональной оценки. Я, Ирка и Архипов уже и со стола убрали, и посуду вымыли, и половину ногтей сгрызли, нетерпеливо ожидая, пока мадамы насладятся обществом редкого гостя. Не отбивать же его у них силой!

Наконец Боря вырвался из цепких артритных лапок в браслетах и кольцах и поднялся к нам в светлицу.

Мы дожидались его, сидя на подоконнике. Распахнули окно настежь, свесили ноги за борт и любовались видом на крыши. Это такой род питерской медитации.

Я успела пересказать товарищам шокирующую информацию от Лазарчука, и теперь мы молча ее переваривали.

— Уф-ф, — утомленно выдохнул Фаберженок, поднявшись к нам в светлицу, и посмотрел на меня с укором: — А ты сказала: «Забеги на полчасика»!

— Прости, — повинилась я и подвинулась, освобождая еще одно посадочное место на протяженном подоконнике. — Не учла ажиотажный спрос на консультации эксперта-ювелира.

— Ты тоже что-то купила? Присмотрела? Хочешь сделать заказ? — Юный спец подобрался.