– Ты только не обижайся, но с мамой не получается правильный ответ.

– Можешь объяснить?

– Мама не ожидает тебя так, как Светлана с Катей. Она хорошо к тебе относится, но не радуется так сильно. И потом мы с мамой уже на правильных местах, нам не хочется их менять.

– В смысле, освобождать кусочек и для меня? Ну, ты и мудрец-путаник, – выдохнул Николай. – Это же надо – людей на составные части разбирать и потом складывать, как пирамиду.

Они долго ехали молча, каждый явно справлялся с потоком мыслей и эмоций. Николай опять не выдержал первым:

– А можно тебя спросить, сынок, почему ты на правильном месте рядом со Светланой увидел меня, а не, к примеру, Дениса? Они вообще соседи, давние друзья, привыкли и тоже радуются друг другу.

– Радуются, но немного иначе. Как будто им просто приятно увидеться. Но они вместе очень горюют по папе Кати, который умер. Они его сильно жалеют, а вместе им не так уж и хорошо. Денис все время смотрит на часы, думает о работе и боится за Марину. И потому у них не получаются правильные места. Раз ему не сильно хочется там находиться. Денис даже не улыбается там почти никогда. Он… Ой, ладно.

– Да нет уж, говори, не я все это начал. Ты хотел сказать, когда Денис улыбается?

– Ну да. Когда маму видит, тогда улыбается. И мне тоже, но сначала он всегда видит ее.

– Как интересно, – задумчиво проговорил Николай. – Я не знал, что он к вам приезжает.

– А он не приезжает. Ни разу не был с того дня, когда приполз, раненый, к нашей двери. Мы навещали его в больнице. А теперь у Степановых иногда встречаемся. И да, он улыбается. Сначала маме, потом мне.

– И что у тебя получается с теорией правильных мест?

– Пока ничего. Денису было очень больно, страшно, тяжело. Он привык такое скрывать и прятать. И он боится прийти к кому-то и узнать, что из-за него все места стали неправильными. Он так думал тогда в коридоре, когда лежал на полу в крови и собирался там ночевать, потому что мама боялась его впустить. Он пообещал ей не умирать у нас под дверью. Хотел дождаться утра и уйти. Но я увидел, что он не сможет сам уйти, и сказал маме, чтобы она впустила… А он чуть не умер у нас. Игорь привез врачей, его резали и зашивали. Мы плакали. Потом стали возить ему малину, и он поправился.

– Да, сложная получилась эта история. Трудно ее вписать в какое-то уравнение. Ну а где правильное место Игоря?

– Конечно, со мной, – рассмеялся Артем. – Когда мы решаем вместе, ему больше никто не нужен. Даже мама ему мешает. Мне – нет, никогда не мешает.

Они подъехали к дому Степановых. Артем сразу побежал искать Катю, а Николай прошел в кухню, налил себе большую кружку холодной воды, долго пил, унимая смятение и непонятную тревогу. Он чувствовал себя слишком тяжелым, старым и неспособным что-то понять в этой путанице дней, событий и ощущений. Только малолетнему гению дано порхать и пить нектар с цветов самых невероятных открытий. Иногда это открытия о людях, которые уверены, что никто не видит их чувств и не читает их мыслей.

– Чертова засада, – растерянно выдохнул Николай.

В кухню уже заходила Светлана, улыбалась, и он поймал себя на том, что отвечает ей такой же радостной улыбкой. А эта кухня, быть может, самое удобное для него место. Правильное или неправильное – это уж бог весть… Взрослые понятия и логика привычек – это минное поле и тяжелые цепи. Как сквозь все это пробраться к детской легкости правильных решений?

Праздник свободы и печали

Было уже темно. Первый тонкий лед сковал дневные лужи, украсил блестками сырые газоны, покрытые гордо умирающими листьями. Фонарь освещал тот самый подъезд. Того самого дома. А мраморная площадка у порога вдруг пошатнулась, поплыла под ногами, как от толчка землетрясения. Но то был толчок крови Дениса, которую разогнало неожиданно сильное и острое волнение. У этого порога закончилась одна часть его жизни, которая казалась вполне осмысленной, устойчивой и даже в чем-то плодотворной, и началась другая. Настолько отличающаяся, что перемены почти невозможно обозначить словами, а чувства страшно понять, расшифровать. Да и по-прежнему трудно поверить во все, что произошло за год, даже сейчас.

Денис позвонил в домофон, Настя открыла дверь подъезда, встретила на этаже, провела в квартиру. В ту самую, куда тогда втащила окровавленное подобие человека. В одном Денис мог признаться только себе. Он так тщательно, почти маниакально оберегал от всех, включая себя, это место и этих людей, что постоянно глушил в себе даже воспоминания. Яркие волшебные картинки с очертаниями нереальных золотых фигурок, сказочных лиц, как будто из его горячечного сна. Рыжие спасители в ночи – женщина и ребенок. И уже, наверное, давно не в спасении дело, а в том, что судьба в самый страшный час подарила Денису столько искренности и доброты, сколько он вряд ли заслужил на этом свете. Но подарок принял и несет его с той ночи в самом главном тайнике сердца. Но это только его занятие и забота – хранить и оберегать сокровище, которое ему не с чем сравнить. Для Насти и Артема та ночь, те больные и страшные события – просто испытания, тягостные открытия. Это прошло для них, осталось лишь воспоминанием, которое не должно иметь продолжения.

Вот почему Денис никогда не поддавался искушению навестить рыжиков после своего восстановления. Он боялся, что они все слишком отчетливо вспомнят и заново страстно переживут, они ведь только так и умеют переносить невзгоды и напасти. Он никогда не забудет, как они плакали, когда его увозили из этой квартиры.

Они втроем вошли в кухню, в которой Настя после звонка Дениса накрыла стол со всем, что было вкусного в холодильнике. Денис поставил на стол бутылку вина. Открыл ее, разлил по трем бокалам. Артему – глоток на дне. Хозяева смотрели на него ожидающе и заинтригованно.

– Как я и сказал по телефону, – произнес он достаточно весело, – я не просто так приехал сюда незваным и нежданным гостем. У меня есть повод, отпраздновать который очень захотелось с особыми для меня людьми. Я даже нашел в вашем магазине то самое красное гранатовое вино, которым ты, Настя, меня отпаивала после перевязок и антибиотиков. Никогда не забуду и ни с чем не спутаю вкус этого дивного компота. Как и цвет ваших глаз и волос. Как и запах уюта и блаженства самого теплого жилья из всех, которые я видел.

– Денис, – не вынес паузы Артем. – А про повод ты нам расскажешь? Или это будет, типа, загадка такая? И нам надо ее разгадать?

– Да нет, Артем, – ответил Денис. – Неинтересная и невеселая это была бы загадка. Потому я и тяну, чтобы не разочаровать. Я просто сегодня развелся.

– А мне нравится, – заявил Артем после минутного размышления. – Новый год еще не скоро, а у нас есть что праздновать. Денис развелся, и никто ему не будет запрещать к нам приходить и придумывать разные праздники.

– Да мне и не запрещал никто сюда приходить, – грустно улыбнулся Денис. – Это мои проблемы и мои тараканы. И не заставляй меня признаваться в них.

– Артем! – взмолилась Настя. – Ты бы пощадил Дениса. Я понимаю, почему ему трудно было выбраться к нам. Значит, и ты поймешь. Потом. Давайте выпьем за встречу, за свободу и поедим спокойно и вместе.

То был, наверное, самый странный вечер в судьбах всех троих. Радость встречи не превращалась в веселье. Общий стол с вкусной и теплой едой никому не показался похожим на семейный. Им не пришлось вспоминать друг друга, но потребовалось отбиваться от воспоминаний, чтобы познакомиться заново. В этом совершенно другом пространстве, которое сейчас медленно и неохотно покидали пораженные агрессоры ночи. А с ними таяли тени ядовитых планов и жестоких намерений. Казалось бы, наступил час долгожданного покоя или заслуженной, выстраданной передышки. Но этот час, как и «праздничный» повод Дениса, тонул в глубокой печали. То была печаль по упущенному времени, по утраченной радости, по не произнесенным вовремя словам и подавляемым чувствам. Печаль страданий, которые никогда не станут пережитыми окончательно. Всем нести дальше этот груз, рассматривать его и размышлять о том, почему такое было возможно и есть ли в том чья-то вина.

Но был великий смысл того невидимого миру грустного праздника. Общая печаль окутала в тот вечер этих троих, закрыла и защитила их от недобрых взоров и мыслей. Объединила их пониманием, созданием общего особого языка, для которого им и не нужны переводчики. Они могут звать друг друга полным голосом и плакать, не скрывая слез. А уж как они могут смеяться, когда получится это себе позволить… Даже мысль об этом сама по себе праздник.

Когда ресницы Артема стали с трудом подниматься над затуманенными, сонными глазами, Настя повела его мыться и укладываться спать. Это у них особая и долгая процедура. Денис вышел на лоджию и курил одну сигарету за другой. Он в чем-то не мог договориться с самим собой. Он хотел кусочек мирного и теплого покоя, и он его получил. Он надеялся, что его тут встретят не просто как обычного знакомого, а радостнее, что ли, – и это тоже случилось. Они общались друг с другом, не выбирая слов, уверенные в понимании. Они слышали взгляды и видели мысли друг друга. Такое редчайшее, почти нереальное везение. Но почему ему кажется, что он не справляется с самым важным решением? Почему его сердце колотится, как птенец, попавший в сетку? Руки Дениса тоже дрожали, и он наконец нашел ответ.

Настя, золотая, зеленоглазая, сияющая женщина его ночи, без сомнения, самая соблазнительная и желанная из всех, которых он мог бы себе представить. И он чувствует, что, по крайней мере, не противен ей. Остальное уточняют не в теории. Но Денис поставил ее на такой высокий пьедестал поклонения и благодарности, что боится любого своего откровенного взгляда, слова, жеста. В нем поселился страх, что из-за его неловкости она может упасть и разбиться, как хрустальная фигурка. Денис хочет эту женщину, как никого и никогда, он даже не ждет счастья, но обязан не допустить трагедии.

– Уже второй час ночи, – произнесла за его спиной Настя. – Надо же, как пролетела ночь. Я даже не заметила. Артем уснул довольно быстро. Ты тоже, наверное, устал. А ехать тебе далеко, если ты по-прежнему живешь в отеле. Ты можешь переночевать у нас на диване. И мы это уже проходили. Но теперь ты здоров, и никто за тобой больше не гонится. Диван будет тебе рад. Постелить тебе?

– Я не знаю, – горячо ответил Денис. – Дело в том, что я ничего не знаю, кроме страха, кажется. Мне так хорошо здесь с тобой, что я пытаюсь даже не смотреть на тебя, чтобы все не испортить. И еще, наверное, главное. Я навсегда запомнил, как мучительно долго боролся с собственным нежеланием жить. С протестом против задачи – выживать. Это было таким осознанным логичным пониманием: не стоит выживать, когда есть шанс без труда уйти от ненависти и грязи этого мира, когда больше нет желания и сил пытаться выжить для продолжения бессмысленного сопротивления навязчивому и бесконечному злу. Но оставалась ответственность перед многими, а этим не бросаются во имя малодушия. Настя, золотая моя женщина, я не признавался самому себе, но мне помогала только мысль о тебе. В примитивном смысле так: зря она, что ли, меня таскала, как окровавленный тюфяк, спасала, плакала… – Денис грустно улыбнулся. – И только сейчас, здесь, я сумел сформулировать нормально. Выживать стоит только для того, чтобы любить. И это мой случай. Все у меня сошлось. А теперь завершим подведение итогов, нам все равно придется с этим жить. Да, я не освобождаю тебя от тяжести моей любви. И не жду ответа. Я просто поеду в отель, потому что спать не хочу и, как мне кажется, долго еще не захочу. Значит, нужно двигаться.

– Обними меня, – сказала Настя. – Ты совсем забыл, что мне можно ничего не объяснять. А тебя я слышу почти как Артема. И не потому, что таскала, как тюфяк, а потому что и тогда увидела тебя таким, какой ты сейчас. Какой мне нравится. И да, наверное, такой, какой мне очень нужен и важен.

Они стояли, не выпуская друг друга из рук, и прогоняли мысль о расставании.

Так и встретили утро свободы, печали и любви.

Чтоб она сгорела, эта свобода

У Веры закончился список контактов в телефоне. Она целый вечер звонила по очереди многим, пропуская лишь тех, которых точно лучше не трогать: они могут не только ответить грубостью, послать, но и попытаться убить ее дистанционно ненавистью или презрением, как разрядом тока или выстрелом в голову. Столько грязи было вылито на нее в соцсетях, что она временами казалась себе героиней. Она не утонула в этих жутких обвинениях и угрозах, она выплыла и даже сумела спокойно ступить на эшафот процедуры развода.

Как вспомнит, так вздрогнет. Денис был такой отстраненный, чужой и подчеркнуто вежливый. Он как будто демонстрировал свое великодушие, даже милость. Вера прямо слышала то, что он не говорил. Я, мол, могу сейчас вытащить камень, который держу за пазухой, и шваркнуть тебя прямо тут, при всех, чтобы ты больше не маячила перед моими глазами. Но я же порядочный человек. Я не дешевка, подобранная в коридоре, которая кувыркалась на семейной кровати с любым слесарем, который хотел только унитаз починить. Я когда-то оформил с тобой официальный брак и теперь не побрезгую так же официально послать его к чертям.

Так воспринимала Вера казенно-учтивое и даже доброжелательное поведение Дениса во время процедуры. Они почти не разговаривали, он, как всегда, торопился. Только сказал, что практические вопросы обсудят потом.

Практические вопросы… Он собственник всего, что у них есть. Он владелец предприятия. Он друг всяких шишек. У него есть даже свой частный детектив. А она домохозяйка, которая за все совместное проживание не заработала ни копейки. То есть ничего похожего на «совместно нажитое» нет и в помине. И это, кроме того, что ее уже столько месяцев валяют в грязи все, кому не лень, и смакуют ее грехи, ошибки и мучения. И бросивший ее муж первый в ряду тех, кто считает ее преступницей.

А Денис не просто совершенно выкарабкался после жутких повреждений, он стал таким интересным, представительным… Как и говорила косметичка Инна. Нет, это ни о чем-то, что она говорила. Вера увидела гораздо больше. В Денисе появилось что-то совершенно новое: незнакомая уверенность и настоящая мужская сила. И это, все вместе взятое, он с легкостью отбирает у нее. Это новое – сразу враждебно-чужое. «Черт бы тебя подрал», – подумала Вера, когда он кивнул ей на прощание и даже соизволил прикоснуться к ее руке. Вот, мол, тебе от меня прощальный дар. Не мой теперь эту руку.

Вера вернулась домой в странном состоянии. Формально говоря, она сегодня выбралась из брака, который оказался не просто неудачным. Она стал откровенно несчастливым. И нет больше ни взаимных претензий, ни холодно-горячей войны. А она не ощущает никакого облегчения. Она чувствует что-то обратное, как будто ей ампутировали руки и ноги, оставив лишь голову, чтобы болела. И дело даже не в том, что они с Денисом не обсуждали, с чем она останется после развода. Такой бурный период, столько негатива, что не до того было обоим. И он очень торопил с разводом, что неприятно особенно. Ну, не любишь, так хоть пожалей мать своего ребенка. Но тут-то и есть самая главная западня. Маленькая ошибка Веры, когда она отправила Марину в эту дурку, чтобы дочке там полечили нервы и она перестала лезть не в свои дела, для Дениса это ее страшное преступление, за которое не вымолить прощения и не дождаться капли сочувствия к тем ее одиноким переживаниям, из-за которых и случилась эта ошибка.

Может, Денис и оставит Вере эту квартиру, но дом он наверняка отдаст Марине. Ей же так нужны свежий воздух и тишина после ее страданий. Она же не Вера, которая без всего такого перебьется.

Несколько часов Вера баюкала свою обиду-увечье. Но потом сумела встряхнуть себя за шиворот и села за телефон. Знакомых у нее множество, неужели не найдутся такие, которые сумеют что-то посоветовать или хотя бы сказать добрые, ободряющие слова.

В первую очередь, конечно, позвонила Паше Григорьеву. Изложила ситуацию в общих чертах. Спросила:

– Скажи мне как друг. Он может оставить меня без всего? В смысле, у нас нет ничего совместно нажитого, но дело не в этом, Денис не жадный, но он может захотеть отомстить мне за ошибку с Мариной.

– Как друг скажу так: твой муж не только может оставить тебя без штанов или без юбки. Он должен так поступить, как нормальный мужик. – И придурок Паша радостно заржал. – Но тут друг умолкает и говорит адвокат, для которого нет почти ничего невозможного. У тебя есть я, что окрашивает безнадежную ситуацию в розовые тона надежды. И сохранилась в неиспользованном виде наша чудная идея «Тыжемать». А теперь ты еще и оставленная жена без собственных средств к существованию. А позади десятилетия преданного обслуживания семейного очага и загубленная молодость… Но… дальше не по телефону. Друг бы еще поболтал, но у адвоката время тикает, а оно дорогое.

– Скотина, – выдохнула Вера, когда он разъединился.

Но настроение явно улучшилось. С Пашей все ясно. Упаси бог от такого «друга», но он суперадвокат, и сейчас, без протекции Соломона, она ни за что бы его не заполучила. Так что ставим первый плюс против многих минусов. Он не бросил ее! Надо только жестко оговорить единственное условие: гонорар с победы. Она не в том положении, когда может раздавать остатки средств направо и налево, не считая. А победа – это остаться не просто в штанах и в юбке, а достаточно обеспеченной для нормальной жизни теперь уже известной персоны. Самая черная слава – это пиар. А пиар, как известно, плохим не бывает. Бывает лишь неумелое его использование. И Вера не меньше часа рассматривала наряды и новинки косметики на сайтах брендов. Она выбирала для себя образ, в котором может появиться на модном шоу ТВ, чтобы изложить свою душераздирающую версию драматических поворотов судьбы и скорбно поведать об опыте жестокости и предательства, которые разрушили воздушные замки ее доверия людям.

Вера наконец сбросила лишнюю тяжесть обиды с души, оставив лишь самые пронзительные нотки переживаний, которые стоит использовать в поисках сочувствия и поддержки. Она плотно, с аппетитом поела, выпила пару бокалов густого и терпкого красного вина и вернулась к телефону. Вера просто должна была с кем-то поделиться своей главной новостью, иначе та взорвется и разнесет Веру на части. И не так уж важно, что ей ответят. Это репетиция. Нужные и красивые ответы она получит потом, на телеэкране, когда камера запечатлеет крупным планом ее ухоженное лицо. Оно еще страдающее, но его выражение уже говорит о воле к жизни одной женщины, против которой ополчился целый мир. Но она не держит зла, она пришла с добром.

В общем, те контакты, которые ей ответили, не порадовали, но не так уж сильно огорчили. Не больно рассчитывала на человеческую реакцию. Одни блеяли, как козлы, или мычали, как коровы. У других варился суп, выкипал кофе, кого-то звали дети, у кого-то болели муж, мама или кошка. Они откровенно не хотели с ней общаться. Но не потому, что сильно правильные и высокоморальные. Они просто не знали, как реагируют все остальные, а без этого никто из стада самостоятельно не чихнет. Ничего, переживем, дождемся ветров перемен. С большинства номеров вообще не ответили или сразу сбросили звонок.

Все это было не то и не так уж важно. Новость по-прежнему прожигала грудь и требовала свежей, непредсказуемой и точно искренней реакции. Пусть даже это будет злорадство или гнев, но не безразличие, не притворство, не позиция «я, как все». И Вера в приступе лихости набрала номер Кристины.

– Да, я слушаю тебя, Вера, – спокойно, как обычно, ответил светский голос теперь уже бывшей подруги.

– Здравствуй, Кристина. Ты можешь, конечно, меня не слушать, просто бросить трубку. Но у меня кое-что случилось, и я поняла, что могу и хочу поделиться только с тобой. По-прежнему только с тобой. Больше мне не с кем. Ты не станешь слушать?

– Ну, почему не стану… Говори, конечно.

– Кристя, я сегодня развелась с Денисом. Точнее, он развелся со мной. И все было так жестко, что я даже не знаю, не останусь ли я на улице без всего. У меня же нет своих средств.

– Тебя именно это волнует? Ты хочешь узнать, как я отреагирую на твой призыв о помощи, когда или если ты будешь умирать от голода на улице?

– Понимаю твой сарказм… Но тут стало интересно: а если так? Если буду умирать от голода и попрошу о помощи?

– Мы с Вениамином, конечно, откликнемся. Он найдет тебе работу, сейчас везде очень нужны кассиры и уборщицы. Я помогу со съемной квартирой и оплачу ее за месяц, до твоей первой зарплаты. Вениамин привезет тебе еду сухим пайком, к примеру, на неделю. А потом мы оба попросим тебя больше не звонить. По крайней мере, до следующего умирания. Мы же люди, должны помогать друг другу. Я тебя успокоила?

– Да. Ты не поверишь, но даже такой тон и такую суровую форму я воспринимаю как знак того, что ты осталась для меня надежным человеком. Мы обе понимаем, что для меня важна именно твоя реакция, какой-то ответ, участие. Возможность, что Денис оставит меня умирать на улице, конечно, почти исключена. Нет, он не такой человек. И адвокат у меня хороший, известный. И беда для меня не в том, что я стану жить хуже, а в том, что без него. Без Дениса. Вроде так бесил, что даже хотела бы, чтобы пропал. А теперь понимаю, что я слишком сильно в него влюбилась когда-то, реально без памяти. Когда поняла, что он меня не любит и даже с трудом терпит, стала без памяти ненавидеть, желать всего самого худшего. Но на самом деле это моя любовь превратилась в такую страшную уродку. И я не в состоянии эту калеку истребить. Вот только тебе и смогла все сказать. На улице или в роскошном замке я буду знать, что все именно так и не может быть иначе.

– Интересно, печально и даже похоже на правду. А мой муж, другие мужья – это, наверное, тоже происки твоей любви-уродки? Ты мстила одному, пытаясь украсть мужей у других жен, которых не кидает в беспамятство, как тебя?

– Это ужасно, но, кажется, так. Кристина, ты меня ненавидишь?

– Для меня ненависть – это слишком сильное чувство. Его можно испытать по отношению к серийному убийце, маниакальному агрессору или к насильнику-педофилу. Но не к женщине легкого поведения, которую я имела глупость пустить в свой дом. Я и мужа не возненавидела. Даже не разлюбила, просто и моя любовь стала ущербной, к ней примешались брезгливость и презрение, адресованные тебе, Вера. Ты откровенно поделилась со мной, я ответила тем же.

– Кристина, ты никогда ко мне не вернешься?

– Какой нелепый вопрос. Разумеется, никогда. Но за помощью обращайся в случае чего. И смотри светлее на то, что с тобой сегодня произошло. Это свобода, и я поздравляю тебя с ней.

– Да чтоб она сгорела, такая свобода! – надрывно закричала Вера. – Если с ней у меня не будет даже тебя.

Она заметалась по квартире в приступе неистовства, сжимая телефон, в котором давно раздавались короткие гудки.

Потом был какой-то провал. Вера обнаружила себя на полу, в руке опять был телефон, она не помнила, чтобы кого-то набирала, но ее хриплый голос вопил:

– Приезжай, мне плохо… Только быстро, я не доживу…

И через какое время в квартиру вошла Марина. Она подняла Веру с пола, уложила на диван, принесла стакан холодной воды. Послушала пульс, приложила ладонь ко лбу и сердцу.

– У тебя нет сердечного приступа, ты не умираешь, мама. Но я понимаю, от чего тебе так плохо. Я знаю, что у вас с папой был сегодня развод.

– Нет, ты не знаешь, не понимаешь! – рвалась куда-то Вера. – Меня ненавидят, презирают, мною брезгуют, как прокаженной… И у меня все болит, а теперь еще жутко скрутило живот и что-то рвется внутри, как тогда, когда я тебя рожала…

– Вызвать «Скорую»?

– Нет, ни за что. Я придушу любого, кто до меня дотронется. Это не болезнь, это гораздо страшнее…

– Тогда, возможно, это фантомный синдром. Ты вспомнила, как меня рожала. Или я напомнила тебе это. И вот почему. Сегодня ночью мне исполняется двадцать лет. Твоя голова забыла, а тело – нет. Перестань кричать, мама. Значит, так и должно было быть, чтобы мы в эту ночь оказались вместе. Мама, ты меня слышишь?

– Мама?! Ты меня называешь мамой после всего, что я с тобой сделала? Ты правда сейчас не думаешь, что я твой худший враг?

– Я сейчас вспоминаю твой запах, когда ты носила меня на руках. Я помню себя с тех пор, когда не говорила и не ходила. А ты казалась мне большим белым и теплым облаком. И я понимала: это мама. Она такая. Вот и все, о чем нам надо сейчас думать. Только это поможет нам вместе выживать в эту ночь. Мне кажется, она роковая.

Часть последняя

Без аплодисментов

В этом мире жить невозможно, но больше негде. Джек Керуак
– Да пошли вы все на… – произнес блогер Ив Томилин под запись, надел на шею петлю и оттолкнул ногами табуретку, на которой стоял.

Камера какое-то время фиксировала его багровеющее, затем синеющее лицо… Зрители-подписчики отреагировали стремительно, службы быстро взломали дверь квартиры. Томилина откачали буквально в последнюю минуту практически угасшего существования, отправили в реанимацию. Спасатель включил ту же камеру и завершил сюжет стрима:

– Дебил жив. Расходитесь. Можно без аплодисментов.

Накануне суд вынес Томилину приговор за пособничество серийному преступнику Соломону, он же Глеб Соломонов, впаяв солидный срок в колонии общего режима. Но суд учел отсутствие у Томилина других судимостей и реальный срок заменил условным. А штраф влупил такой, что количество нолей не у каждого в глазах поместилось.

Видимо, именно это и ожесточило Ивана Томилина, но исполнению его собственного приговора себе помешала народная любовь. На что, возможно, он втайне и надеялся, когда решался на смертельное шоу. А мемом соцсетей стал спасатель со своим жизнеутверждающим заключением: «Дебил жив».

…В преступлениях Соломона следствию и судам предстояло тонуть еще не один год. Один эпизод с полным комплектом улик и свидетелей поступал в суд, а на подходе были сотни еще более чудовищных эпизодов.

Однажды во дворе суда один журналист увидел и узнал Веру.

– Вера Кратова? – подлетел он к ней. – Можно задать короткий вопрос для нашего издания: какого решения суда вы ждете или желаете для своего… эээ… знакомого Глеба Соломонова?

– Вы меня снимаете? – поинтересовалась Вера. – Тогда станьте, пожалуйста, с левой стороны и немного пригнитесь, даже присядьте. Я так лучше получаюсь. Так что насчет Глеба Соломонова? А, вспомнила. Я желаю Соломону всего.

На следующий день многие каналы дали короткое видео. На нем Вера выглядела очень мило в новом синем облегающем платье с декольте, когда произносила загадочную фразу, которую каждый мог трактовать, как ему больше нравится. Вера упоенно читала ленты комментариев. Пролистывала занудную и злобную хреноту и отыскивала то, что можно считать комплиментами, признанием и даже успехом. Например: «А она ничего», «Надо же, а она остроумная», «Круто отбрила». Это обнадеживало, тем более что душераздирающие исповеди на ТВ отменились. Денис оставил ей квартиру, машину, все «совместно нажитое» имущество, кроме дома, который на самом деле отдал Марине, и ровно половину всех сбережений (читай – его). Что уже не выживание, а жизнь.

После всего этого у Веры ожил телефон. Контакты дозванивались наперегонки, как птицы, прилетевшие из теплых краев к родным крошкам. Вера отвечала редко и очень выборочно. «А не фиг. Теперь для меня вас тут не стояло».

Косметичке Инне она, конечно, ответила. Эта зря не позвонит, да и не бросаются такими нужными людьми.

– Привет, Вера, – затараторила Инна. – Я тут на тебя посмотрела на том видео и обалдела, до чего ты хорошенькая стала. Похудела, постройнела. Но ко мне, конечно, пора. Подбородком, шеей надо срочно заняться, да и морщинки… У меня есть чудо-препараты из такого источника, ты не поверишь, но это не по телефону.

– Да, Инна, конечно. Я как раз собиралась тебе звонить. Но ты не поэтому позвонила? Чувствую, опять какая-то информация есть для меня.

– Есть, Вера. Только ты сразу прикинь: сможешь отреагировать спокойно или опять набросишься на меня. Тут или хочешь знать то, что уже известно другим людям, или предпочитаешь оставаться не в курсе. Для спокойствия, так сказать. Давай решим до того, как я начну.

– Я уже поняла, что речь пойдет о Денисе. Инна, мы развелись, все поделили, и он больше не является ни моим мужем, ни моей проблемой. Так что я спокойна и такой останусь. Но информацию выкладывай. Лучше от тебя узнать, чем от каких-то злыдней.

– Тогда отлично. Наверное, везение мое такое – натыкаться на твоего Дениса. Забежала я тут в наш продуктовый недалеко от салона, там, кстати, обалденная вертута с капустой. А у полок бродит он, Денис, складывает товары в тележку… Довольно много набрал.

– Инна, ты об этом мне хотела сообщить? Что он покупает себе еду? Я, в принципе, догадывалась, что она ему не с пальмы в рот падает.

– Спокойно, не раздражайся, мы же договорились. Дело в том, что еда не только ему. С ним была женщина.

– Какая? – слишком ровно спросила Вера.

– Ну, ты понимаешь, я слишком близко не могла рассматривать. Но у меня и на расстоянии глаз-алмаз. Женщина не так, чтобы супер-пупер. Волосы без укладки, ненакрашенная, а курточка вообще, кажется, вьетнамская, я такие на всех интернет-торгушках видела, стоит меньше двух тысяч. Но, знаешь, даже симпатичная.

– Ты о чем, Инна? – Вера уже едва сдерживала бешенство. – Кто или что симпатичное у тебя – женщина или чертова куртка?

– Куртка, конечно. А женщина… Худенькая, довольно молодая. И что характерно: она ярко-рыжая, причем точно натуральная… Я таких почти не встречала. И… Скажу, все равно узнаешь. Мне показалось, что она очень красивая. Необычная. Извини, Вера, и не расстраивайся. В общем, не похоже, чтобы Денис с обычной сослуживицей просто решил в обед сделать запас еды на неделю. Думаю, они вместе. Но раз у вас все кончено, то для тебя это лучше. Он не будет тебя доставать.

– Да, именно так, Инна. Спасибо, что рассказала. Конечно, я за то, чтобы все знать, а не оставаться обманутой дурой.

– Вот и отлично. Жду тебя на процедуры. Заранее позвони.

Вера швырнула телефон в угол дивана и какое-то время тупо, не мигая, смотрела в противоположную стену. Все вроде в порядке. Денис не клялся провести остаток жизни в одиночестве. Да и Вера не планирует монашеское существование… Но лучше не вставать. Потому что в ней уже поднялась волна, которая превращается в черный смерч… Она просто видит, как ее сносит, бросает к этой стене, чтобы она разбила о нее свою несчастную голову. Вера так ясно увидела эту картину, что услышала треск расколотого черепа.

Через час она, измученная, как будто на самом деле убивалась о стену, добралась до холодильника, выпила бутылку минералки и попробовала договориться с собой. Что, в принципе, произошло? Денис с какой-то женщиной покупал продукты. Ну и что? У него не может появиться женщина или они не должны есть? Нет, все нормально, как и должно быть в жизни. Но кое-что ужасно. Вера не сумела сдержать долгий горестный стон. Она натурально рыжая, молодая и, что невыносимо, красивая и необычная. Инна – профи, о субъективном вкусе не может быть и речи. Это точно. И дешевая вьетнамская куртка сердце Веры не спасет. Так в чем же беда? Кому Вера могла бы объяснить свое горе лучше, чем самой себе? Кристине? Больше никому бы и не пыталась. Дело в том, что с такой женщиной Денис может вспоминать о Вере лишь как о вздорной, жестокой, постылой бабе, которая заедала его жизнь столько лет. И она останется в его памяти блеклым обесцвеченным пятном с перекошенным от постоянной злобы лицом. Некрасивым, даже страшным для него лицом, которое не исправят никакие процедуры.

И Вера произнесла вслух, обращаясь к невидимой Кристине:

– Понимаешь, Кристя, в чем дело. Это была не новость от косметички. Это был знак, сигнал о том, что он никогда ко мне не вернется… Да, все знают, что он и не собирается, что такого не могло быть никогда. И я знала. Но у меня где-то глубоко в груди жил крошечный теплый комочек… То был зародыш надежды. А вдруг он соскучится, а вдруг зайдет просто узнать, как дела, и не сможет уйти. Вдруг вспомнит, как увел меня двадцать лет назад из коридора и сказал, что я простая, чистая и искренняя, как детская мечта. А он так сказал, Кристя. Я, наверное, этим жила, пока другая я бесилась и бесновалась… А теперь все. Мой комочек, мой спрятанный птенчик умер. Он окоченел, Кристя. А мне так плохо, что даже слезы превратились в сухую соль, которая выедает глаза.

Вере удалось провалиться в глухую ночь. А на рассвете она ясно услышала голос Кристины, которая говорила как будто совсем рядом: «И все-таки это свобода, Вера. Прими ее и мои поздравления». И это был хороший сон. Из него оказалось возможным шагнуть в утро.

* * *

…Настя вошла в квартиру задумчивая, что-то решающая. Артем с Игорем выступили ей навстречу из детской.

– Мама, еда будет? – спросил Артем.

Настя заметила, что они оба смотрят на нее с каким-то необычным выражением: то ли что-то пока скрывают, то ли чего-то ждут, но это не только еда.

– Да, конечно. – Настя торопливо прошла в кухню, едоки за ней. – Мне только тосты разогреть и смузи взбить. Все уже готово. Минуты три подождите.

– А можно спросить, мама? – продолжил Артем. – Куда ты бегаешь, когда мы занимаемся? Мы уже второй раз видим с лоджии, как ты мечешься между школами. И никуда не идешь, просто стоишь под забором. И почему ты ничего мне не рассказываешь?

– Да пока нечего было говорить, сынок. Но раз вы такие разведчики, – пожалуйста. Я присматриваюсь к ближайшим школам, чтобы выбрать для тебя точно хорошую, без опасности наступить на старые грабли. Смотрю на детей, на преподавателей, мысленно проигрываю разные, любые ситуации. Но это труднее, чем увидеть мозг одного человека, услышать его мысли. А тебе после лета нужно вернуться к миру, людям, коллективу. К обществу, как говорится.

– Думаешь, именно так Артему нужно вернуться к обществу и миру? – с тем же странным выражением лица спросил Игорь.

– Конечно. А как еще… Что-то я вас сегодня не понимаю. Вы как будто то ли что-то скрываете от меня, то ли слишком сложную штуку придумали.

– Садись, Настя, четыре. Не такое точное попадание, как обычно, но близко к правильному ответу, – произнес Игорь. – Сюрприз у нас для тебя. Ты уж прости, что не сразу сообщаем, но хотелось именно по результату. По состоявшемуся, так сказать, факту.

– Что… – Настю даже покачнуло от волнения, она опустилась на стул, а в глазах – перепуганное ожидание… Впервые в жизни, наверное, она не могла перевести даже собственное ожидание.

– Мама, не пугайся ты так, – прижался к ее плечу Артем. – Игорь, говори уже быстрее, ты же видишь, как мама испугалась.

– Хорошо. Анастасия Викторовна, разрешите вас поздравить. Ваш сын Артем сегодня получил ответ от декана физмата МГУ по результатам проведенных дистанционно тестов. Коллектив преподавателей единогласно решил допустить его с нового учебного года к полноценному участию в образовательном процессе. Он может посещать все лекции и практические занятия, должен сдавать все контрольные и курсовые работы. И в конце учебного года будет принято следующее решение. Артема или допустят к поступлению на первый курс университета в порядке исключения, или засчитают прошедший год как пройденный первый курс. И он, дорогая ты моя мамаша Настя, станет второкурсником! Но это не все. Мы еще в нескольких университетах мира прошли тесты. Выводы везде одни. Уникальные способности, может поступать в порядке исключения.

– Господи. Налей мне стакан воды, Игорь. Перестань меня обнимать, Артем, мне нечем дышать. И мне очень нужно поплакать, но я не могу при вас: стесняюсь. И еще мне так стыдно. Как же я могла ничего не понять, не увидеть, не услышать…

– Не переживай так, Настя, – сказал Игорь. – Я объясню тебе твой сбой с переводом. Когда ребенок с необычными способностями растет рядом со взрослым человеком, у которого особый дар читать невысказанные мысли, этот ребенок – при всей любви и уважении – ищет пути спасения. Выстраивает маленькие островки независимости собственного мозга. Артем такой. Он же родился ученым и стремится только к победам. Так это работает. Но я, как главный зритель вашего неповторимого союза, готов голову дать на отсечение: и в этом выражается преданность Артема. В случае с универом мы просто старались обезопасить тебя от огорчения: вдруг ничего бы не вышло.

– И мы совсем не хотели, чтобы ты плакала, мама, – почти жалобно дополнил Артем. – Мы вообще хотели, чтобы обрадовалась.

– Это я так радуюсь. – Настя схватила в охапку свое особое чудо и спрятала уже мокрое лицо в копну золотых волос. – Но я, кажется, совсем отупела. У меня же горят тосты!!! Первый раз такое. Я совершенно забыла!

Настя выпустила ребенка и бросилась спасать, проветривать, продолжая причитать и сожалеть об угасающей памяти.

– Ничего, мама, – рассудительно произнес Артем, когда они, наконец уселись за столом с другими тостами и смузи. – Это бывает с возрастом. Мне вчера сказал дедушка Яша из соседнего подъезда. Но это не страшно. Он говорит, что не может вспомнить имя первого мужа своей дочери, а спрашивать у нее не хочет, потому что этот муж ему никогда не нравился. Но зато говорит: «Я помню, как зовут сыновей Манилова». И сказал! Я тут же проверил по инету. Их зовут Фемистоклюс и Алкид! Так Яша и сказал! А ты, мама, знала, как их зовут?

– У меня сегодня просто день позора, – смеясь, произнесла Настя. – Мои родители – преподаватели литературы, а я вообще не помню, что у Манилова в «Мертвых душах» были сыновья.

– Ничего, – заметил Игорь. – А я не помню, что в «Мертвых душах» был Манилов.

– Ты шутишь, – не поверил Артем. – Я, правда, только вчера и узнал, что есть книжка «Мертвые души». Но теперь никогда не забуду про Фемистоклюса и Алкида.

И они продолжили веселье. Артем позвонил с тем же вопросом Денису и отцу. Ни тот, ни другой не удивились, не рассердились, что мальчик отвлекает от работы. Подумали и ответили серьезно.

– Удивлен тем, что у Манилова были дети. Но имена прикольные, спасибо за информацию, Артем, – ответил Денис.

– Да ты что! – изумился Николай. – А я думал, что Манилов из «Горе от ума». И там кто-то еще кричит: «Карету мне, карету!» Я думал, что больше им ни до чего. Но очень рад, что у тебя такие разнообразные интересы, сынок.

Игорь подвел итог:

– Артем, ты в очередной раз подтвердил мысль Эйнштейна: «Единственное, что мешает мне учиться, это полученное мной образование». Тебе, к счастью, оно пока не мешает, а нас всех оно уже неотвратимо превращает в склеротиков и путаников. Что и вытекает из твоего маленького смешного эксперимента. Но опыт Яши очень обнадеживает.

Эпилог

Счастье – это не отсутствие горя, поскольку такого счастья не бывает. Счастье – это не идеальная любовь без страданий, потому что нет такой любви. Счастье – это смутное, благородное и тонкое обещание судеб. Оно о том, что каждый узнает свое счастье, когда оно посмотрит в глаза. Вечером, завтра, после дождя, потопа, больших бед или в конце изнурительного пути к будущему. Оно еще только светлеет вдали, как рассвет, но ты его уже узнаешь, потому что это будущее – твое. В нем твои надежды и твои люди. В нем вырастут твои дети. Из дождей, гроз и бед рождается сила, которую признает даже счастье. Но оно никогда не попадет в зависимость и собственность. Его формат – вечная мечта.

Если человек не потерял способности ждать счастья, – он счастлив.
Иван Бунин.