И вот теперь перед ним задачка, как из учебника по арифметике для младших классов. Даша ночью убегает от мужа, потом оказывается в дальнем районе, одна, на улице, под дождем, и ей не к кому стукнуться, кроме человека, которого она знает только по работе и может быть уверена, что он ни по одному личному поводу не в курсе. Потому что этот человек, как правило, не желает быть в курсе. Не царское это дело. И да, только сейчас Антон понимает, что таксист подобрал Дашу недалеко от домашнего адреса Нестерова.

И к теме. Мих-Мих по-прежнему часто сюда приезжает, откровенно общается только с Дашей, а с другими говорит о ней, слушает мнения, читает ее материалы. Иногда увозит ее с работы. В такие моменты Виноградова громко и натужно хохочет и крайне неудачно шутит. Нестеров иногда смотрит им вслед. Даша неизменно радуется своему опекуну, но нет ощущения чего-то неявного, скрываемого. Ковальский даже не сомневается, что тут Мих-Миху нечего ловить, а Даша никогда не согласится с тем, что Мих-Мих не самый честный и чистый опекун.

Кажется, более четкой схемы быть не может. Остался пустяк — сделать не так много шагов и узнать, что случилось этой ночью. Виноградова что-то наверняка знает или догадывается. А на ее стадии истеричности мало что удается держать при себе.

Все как обычно. В салоне Юлии люди сразу становятся раскованными, излишне откровенными, чувствуют себя свободными, интересными миру. И тут всегда демократия. Сотрудники, которые обычно бывают напряженными, ждущими неприятного поворота беседы, когда приходят в кабинет Ковальского по делу и по одному, во время вольных встреч у Юлии могут едва кивнуть руководителю, который в любой компании не очень ко двору, или и вовсе не заметить его. Сегодня Антона очень устраивает именно последнее. В центре комнаты, конечно, Юлия. Она особо взвинчена (каждый раз кажется, что это предел для здорового человека, но вскоре станет ясно, что это не так). На ее высоких, острых скулах — яркий румянец, как два отблеска пламени на очень бледном лице. Она быстро говорит, обращается ко всем сразу, требуя внимания. Но всем тут давно понятно, что люди тянутся сюда уже не к ней, а ради Даши. Не просто люди. Тут всегда только мужчины.

Даша сидит за своим столом. Она никогда не участвует в общем оживленном контакте. Сейчас напряженно смотрит на свой монитор и пытается работать, явно из последних сил. Выглядит она плохо: усталая, удрученная, подавленная, с темными тенями под глазами и запекшимися губами, как во время высокой температуры. Возможно, простудилась ночью.

Вокруг нее суетится по своему обыкновению фотограф Виктор. Он постоянно снимает ее во всех ракурсах и в любой ситуации.

— Отстань от меня, Витя, — вдруг произносит она, в голосе уже звенят слезы. — Ты что, не видишь, что мне плохо?! Я даже не накрашенная и не помню, чтобы причесывалась. Я прошу в третий раз… Ну почему ничего не доходит…

К ним медленно, лениво и мягко, походкой разбуженного тигра подходит очень крупный человек с ярким породистым лицом — правильные черты, большие карие глаза, полные красные губы, которые открывают в улыбке опасные зубы хищника.

— Витя, братан, — произносит он барственным тоном. — Ты начинаешь меня удивлять и напрягать. Почему ты такой нечуткий и недальновидный? Тебе непонятно, что девушка плохо себя чувствует и пытается работать в то время, как ты ее осаждаешь? Скажи мне, Витя, тебе это не понятно?

— Да я… Коля, Даша обычно не возражает, когда я ее снимаю. Ну не могу я пропустить хороший кадр. Но если мешаю… Я просто не заметил, что ей плохо. — Виктор старается говорить легко и непринужденно, но видно, что он занервничал.

— А не пойти ли тебе сейчас подальше от тех мест, в которые я мог бы тебя сейчас отправить, — не меняя интонации барственного баса, произносит Коля. — Или все же проводить?

Виктор краснеет и быстро выходит из кабинета, где воцарилась тишина.

«Интересная публика подобралась у нас, — подумал Антон. — Где еще такие соберутся».

Виктор Погудин — один из самых талантливых людей в своей профессии. Николай Бородянский — неплохой профессиональный аналитик спорта. И еще Бородянский не так давно вышел по УДО. Он сидел по статье «Убийство по неосторожности». Разные вещи рассказывают об этой «неосторожности». Но Коля — племянник ключевого министра. И потому не остался вне профессиональной деятельности, отсидев меньше половины срока. Его представил коллективу сам генеральный директор холдинга Илья Константинович Плотников. Произнес даже трогательный спич о «трагедии, от которой никто не застрахован и которая не должна разрушить судьбу талантливого профессионала». Все внимательно посмотрели на «трагическую» жертву злой судьбы, которая с интересом разглядывала новых коллег очень наглыми глазами, и сделали свои выводы по поводу слов «никто не застрахован». В смысле: надо держаться подальше от этого подарка и не будить зверя, в смысле зэка-убийцу.

Только Антон во время беседы о круге обязанностей нового сотрудника посмел уточнить:

— Так «по неосторожности»?

— Как на духу, гражданин начальник, — рассмеялся Бородянский. — В чем и раскаялся со всем пылом благородной души. Гуманист я на самом деле, что вы, конечно, поняли как умный человек.

…Когда за Виктором закрылась дверь, Бородянский склонился над Дашей, покровительственно накрыл своей огромной ладонью ее руку и даже нежно поцеловал в макушку. Даша вздрогнула и отшатнулась от него с явным отвращением. Какая жалость: у этой без конца осаждаемой девушки все сразу на лице. Николай отстранился и даже улыбнулся, но не только Антон заметил откровенную злобу в его ярких глазах. Он подошел к столу с бутербродами, кофе и бутылкой вина, налил себе бокал, выпил залпом и картинно раскланялся:

— Век бы с вами не расставался, но труба зовет, други мои. Ухожу с надеждой быстро вернуться. Всем хорошего вечера. Не болей, Дашуня.

Ответом ему был коллективный вздох облегчения.

Антон смотрел только на Дашу. Ей было настолько плохо, что она уже явно ничего не читала и не писала. Она, кажется, просто держалась за стол, чтобы не упасть со стула. Ей же, наверное, по-прежнему некуда идти, — в ужасе думал Антон. Насколько было бы проще, если бы не его идиотский порыв. Она бы наверняка согласилась, чтобы он отвез ее к себе. Сам мог бы переночевать хоть в гостинице, чтоб не мешать ей отдохнуть.

— Антон, — заметила его наконец Юля. — Тут у нас такой бедлам, что я даже не сразу тебя заметила. Налить тебе кофе?

— Нет, спасибо. Или налей, попробую, что у тебя получается. Но я на минуту, хотел спросить, может, кто-то в курсе: где сегодня Нестеров? Кабинет закрыт, я его сегодня вообще не видел.

— Ты не в курсе?! — почти взвизгнула Юля. — Ну ты один у нас такой. Влад с утра приехал, а потом его куда-то вызвали. Приехал часа через три с каким-то приятелем, оба поддатые… В общем, у него сегодня большой облом. Его сказочная командировка в Швейцарию на год по каким-то каналам накрылась медным тазом. Отбой. А он уже билет заказал, все было в ажуре. Ты что, не слышал и про командировку?

— Слышал, но забыл и не знал когда. Так он сейчас должен был ехать?

— Ну да! — воскликнула Юля. — Все отменили прямо сегодня утром. Его поставили перед фактом!

Было не совсем ясно: Юля сочувствует товарищу или откровенно радуется его неудаче. Ковальский не сомневался, что второе. Она же так всегда старалась не отпускать его от себя.

Антон пил кофе, поданный ему Юлей, и слушал версии по поводу случившегося с Владом. Все разговоры перекрыл громогласный вывод Юлии:

— Да кончайте вы ерунду городить. Ни при чем тут все объективные обстоятельства, перемены в планах. Просто тот, кто Владу устраивает такие командировки, все и отменил. Тесть это его. Дрессирует он зятя, как бобика. Кнут и пряник. Крутой папаша у Валерии, обманутой дуры. Что-то, видно, пронюхал и с легкостью перекрыл Владику дыхание. Тот сегодня совсем никакой. Поехал напиваться с горя, конечно. Совсем не умеет проигрывать наш гениальный Владик. Ему нужны только победы.

Все старательно отводили взгляды от Юлии. Это было уже не подобие истерики, а она самая в клиническом варианте. Юля жутко смеялась, а в глазах блестели яростные слезы.

«Она знает, что произошло ночью. Вот почему жена Валерия — «обманутая дура», а не потому что у Влада что-то было с Юлей», — понял Антон. Он получил то, за чем пришел.

Даша поднялась со стула, взяла сумку и нетвердо направилась к двери, временами держась за стены.

— Спасибо большое, Юля, — произнес Антон, как будто ничего не смешалось в этом гостеприимном месте. — Кофе, конечно, бурда, но горячий. Принесу тебе рецепт от шеф-повара высочайшего класса. Дело никогда не бывает в качестве и стоимости кофеварки, дело всегда в руках и чутье человека. Надеюсь, через полчаса все вернутся к работе.

Он вышел в коридор в тот момент, когда Даше позвонили. Она ответила, прислонившись к стене.

— Тома! Ты?! Это правда? Я не могу поверить такому счастью. Ты правда уже прилетела? Я пока в офисе, но я спускаюсь вниз. Буду ждать тебя у подъезда… Томочка… Ты едешь сюда? Через десять минут? — Даша заплакала вслух, по-детски. — Я боялась умереть без тебя…

Даша разъединилась, повернулась и улыбнулась сквозь слезы Антону.

— Извините, не заметила вас сразу. Это моя сестра прилетела из командировки. Она там все бросила из-за моего ночного звонка. Сейчас заедет за мной. Я так благодарна вам обоим. Нет даже сил сказать как.

— Я тоже благодарен твоей сестре, — спокойно ответил Антон. — Так ей и скажи. Мой дом — ваш дом. Если понадобится, я всегда могу переночевать или пожить в другом месте. Есть у меня смешная хибара там, где нет людей и, стало быть, бед. И мой совет: пусть сестра вызовет врача: ты совсем больная. В любом случае завтра не вздумай приходить на работу.

— Тома сама все умеет. Она фармацевт, — наконец улыбнулась Даша. — И я побежала, а то зареву опять. Пока, Антон.

Крепость Тамары

Какие-то часы Даша плавала в теплом и нежном озере блаженства. Тяжелые, острые, невыносимо болезненные мысли как будто растаяли в тревожных и родных глазах Томы, в горячей воде ее ванны, вкусных запахах с кухни. Перестало стонать и заходиться в беззвучном плаче сердце, покрытое провалами колото-резаных ран, которые, конечно, никто не залечит. Просто самый родной и самый надежный на земле человек подарил ей передышку от атак разъедающей душу и тело ядовитой смеси, которая и есть, по всему, воздух жизни и перемены судьбы.

Даша лежала в чистой, уютной и мягкой постели, одетая в пушистую, смешную и такую домашнюю пижаму. Тома купила три таких, отличающихся цветом и забавными аппликациями, специально для нее. Наверное, они детские, но никакая другая одежда не казалась Даше настолько удобной, уместной, милой и созданной именно для нее. Это редкое везение, когда стены твоей невидимой одиночки, твоей камеры изощренных пыток разрушает близкий человек, уверенный в своем главном рецепте спасения. Тамара умеет вытаскивать Дашу из тоски, горечи и смятения. Она погружает ее в невесомое облако детской безмятежности. Боже, как когда-то купалась маленькая Даша в обожании, восхищении, любви. Ни за что: просто потому, что родилась у своих людей, которые именно ее и ждали. Просто потому, что они посадили ее, как редкий цветок, в центр своей вселенной. Они все, наверное, упустили из виду, что когда-то придет настоящее взросление, жизнь по суровым правилам войны миров, и сама любовь поменяет свои нежные и светлые очертания. Они не предупредили свою девочку-цветок о том, что, кроме их любви, ей придется встретиться с любовью других людей. Совсем других. И сама суть любви станет другой. Она утратит доброту и понимание. Она вдруг повернется жестоким, беспощадным лицом и испепелит взглядом палача. Потому что она больше не призыв родной души, она лишь оружие в руках обладателя. И ты узнаешь, что любовь к тебе — это чья-то реализованная возможность и потребность требовать, мучить и предавать. Что твой ответ больше никто не слышит, что само твое существование для кого-то только источник боли или сладости твоей казни. Это все так страшно, что Даша больше всего хочет, чтобы не наступил завтрашний день. Ее безжалостно вытолкнули из него.

— Даринка, — заглянула в спальню Тамара. — Не спишь? Это хорошо. Я не стала давать тебе успокоительное, может, выпьешь только на ночь. А пока постарайся просто отдохнуть, посмотри какое-то хорошее или, наоборот, плохое и глупое кино. Меня иногда развлекает именно глупое. Мне нужно выскочить на полчасика в магазин: купить приправы для лобио, горький шоколад для тирамису, хорошие фрукты. Кое-что уже готовится в духовке. Не буду торопиться с ужином, хочу, чтобы ты проголодалась. Телефон со мной. Понадоблюсь — тут же прилечу. Да, если тебе разрешили завтра не выходить на работу, я тоже не пойду. Я же еще считаюсь в командировке. Может, только выскочу по коротким делам. И не думай пока ни о чем. Мы все решим.

Когда Тамара вернулась, Даша смотрела какой-то фильм на большом настенном мониторе. Тамара только заглянула в дверь ее комнаты и быстро ушла в кухню. Перевела там дыхание и строго сказала самой себе: только не сходить с ума. Быть спокойной и уверенной и не ждать, что сестра начнет откровенничать, делиться чем-то очень личным, рассказывать о пережитом стрессе, страдании, о скрытых ото всех причинах и неожиданно тяжелых последствиях. Они обе для этого всего слишком сложные и ранимые люди, знают высокую цену вопроса и опасность ответа. И еще ненадежность, коварство слов, когда все сказанное — вроде так и совершенно не так. Да, пока только отдышаться. Потом будет видно.

Тамара выпила залпом стакан холодной воды. Она бежала с сумками из магазина как на пожар. Вдруг влетела в голову мысль, что Даша без нее может опять впасть в отчаяние и куда-то убежать, как делают раненые звери и смертельно напуганные дети… Они бегут не только от кого-то, их гонит собственный страх. Но Даша дома. Она спокойно смотрит кино и даже немного порозовела.

Тома готовила свои блюда, как к особому приему и на выставку. Накрывала обеденный стол в кухне, мыла и чистила фрукты. Поставила бутылку красного грузинского вина, открыла: пусть вино подышит… Незаметно пролетели часа два. Она вошла к Даше. Та уже выключила монитор, лежала неподвижно и напряженно смотрела в темное окно за ажурной шторой, как будто рассматривала там только ей видимые тени, лица, переплетения дорог.

Тома присела рядом:

— Ты о чем-то задумалась…

Это был не вопрос, а констатация.

— Да, — сразу ответила Даша. — Я думала о кино. «Кое-что о Пэм».

— Ты смотрела этот сериал? Странный выбор в данных обстоятельствах.

— Да нет, не странный. Он прямолинейный. Я видела этот фильм, как только он вышел. Смотрела с мукой, почти физической болью и не могла бросить. Сюжет, как ты знаешь, по реальным событиям. История жуткая, но сценарий максимально облегченный, закадровый комментарий даже ироничный, режиссура отличная, главная исполнительница Рене Зеллвегер — невероятная. Вот в ней-то и дело. Она сыграла беспросветное чудовище, абсолютное зло. Я не могла вынести зрелища такого победного нашествия зла, шлейфа раздавленных жертв, в том числе кровавых убийств самых беззащитных и близких убийце людей. Я была сама раздавлена и точно знала, что никогда больше не стану пересматривать этот сериал.

Знаешь почему? Потому что я была на другой, на дальней стороне. Оттуда только смотрят и ужасаются тому, каким бывает убийственный концентрат агрессии, наглости, лицемерия, коварства и цинизма. Зрители этой наивной стороны всегда уверены, что это о других, о тех, кто имел несчастье приблизиться к адскому злу и ослепнуть в его огне. А мы же умные, у нас есть предчувствия, мы, конечно, это зло обойдем. Посмотрим, ужаснемся и постараемся забыть. Но именно сейчас, после всего, возникло желание взглянуть еще раз в лицо кромешного зла, рассмотреть детали и приметы.

— Даша, я, кажется, понимаю, о чем ты. Так бывает после тяжелой операции или травмы, когда человеку отчаянно хочется сорвать бинты и открыть свои раны или воспаленные, зудящие швы. Так и начинаются выздоровления — с временного усугубления самого восприятия боли. Это еще сама болезнь и уже высокий порог преодоления. Я к тому, что не нужно больше травить себя и подпитывать собственные муки. Поверь, ни один твой вывод сейчас не будет ни объективным, ни открывающим истину. Давай просто вместе поужинаем, как нормальные люди, как сестры, для которых сам факт встречи всегда радость. А потом вместе найдем глупую комедию и приложим ее, как компресс, к воспаленным нервам. Не позволяй больным мыслям задержаться. Ночная боль в тысячи раз сильнее дневной.

— Тома, я всегда уверена в том, что ты права. Что все сказанное тобой — проверенные факты. И главное в том, что именно ты мне желаешь добра. Но ты ошибаешься, считая, что я сейчас в воспаленном или не совсем адекватном состоянии из-за какого-то потрясения. Все немного наоборот: я сейчас спокойна рядом с тобой, в этой твоей крепости, куда ты допускаешь только чистые мысли и логику. А всему враждебному — запрет. Скажу точнее: я настолько несчастлива, что уже спокойна. И захотелось в полном уме и ясном сознании рассмотреть то лицо зла, чтобы увидеть его черты вокруг себя и даже в себе.

— Не совсем поняла. Вот теперь лучше уточни.

— Хорошо. Гениальная актриса создала портрет чудовища без громких криков, безумных выходок. Она одна посреди всеобщего растерянного и потрясенного воя совершенно спокойна, уверена и почти мила: сплошные улыбочки и воркование. Я рассматривала крупные планы ее героини, и у меня кровь стыла от омерзения и ужаса. Каждый взгляд, вздох, движение, жест — это безупречно созданная вершина окончательного морального уродства. Наверное, для актрисы такая работа — это подвиг. И она вышла за пределы роли, задач сценария. За пределы страшного мира других. Я увидела в калейдоскопе ее выражений тех, кто был рядом со мной. Каждый день, прямо вчера. Я взяла телефон и рассмотрела на дисплее себя: крупнее плана не бывает. И поняла главное: абсолютного удаленного зла других не существует. Оно в нас. Тома, я узнала унижение, страшное оскорбление, чужое презрение. Я ощутила лезвие предательства и малодушие того, в кого поверила. Меня коснулась ненависть, которая уже не оставит в покое. И, может, это все не самое страшное. Дело в том, что я и в себе обнаружила только это — ненависть, мстительность и жажду боли того, кто точно не чужой. Давай я расскажу тебе, как меня поймали в чужом доме и чужой постели за кражей чужого добра. Я пришла туда просто на зов любви. А это не кошелек с деньгами и не мешок картошки, которые можно разделить. Любовь не делится, потому за нее приходится убивать — если не физически, то морально. И во мне больше нет ни стыда, ни страха. Только жажда расплаты. Я только не знаю еще — она убьет любовь или меня.

Тамара выслушала подробную исповедь сестры с мукой и облегчением. Это все почти невыносимо, но ключевое слово «почти». С этим можно работать. Они поужинали спокойно и мирно. Даша согласилась выпить на ночь снотворное, а Тамара рано встала, поискала нужную информацию в интернете, выпила крепкий кофе и собралась на разведку и знакомства с заявлениями о намерениях. Даше оставила записку на тумбочке: «Поехала по коротким срочным делам. Буду звонить. Прошу: оставайся дома, потом все решим».

Дверь кабинета Ковальского приоткрылась. На пороге — незнакомая женщина — черная куртка с капюшоном, черные брюки, черные волосы и яркие черные глаза.

— Извините, Антон Казимирович. Я постучала, но вы, наверное, не услышали.

— А что, секретаря нет в приемной? Заходите. Вам назначили?

— Нет. У меня получилось спонтанно. Мимо проезжала и решила познакомиться. Я Тамара — сестра Даши Смирновой.

— О! Очень рад такой спонтанной встрече. Надеюсь, Даша не разболелась? Вид у нее был простуженный.

Тамара вошла, сняла куртку, под которой оказался, разумеется, черный свитер, повесила ее на вешалку у двери. Антон не сразу встал, чтобы проводить ее к креслу у журнального столика. Это хроническое минутное замешательство при встрече с незнакомыми людьми: а она в курсе, что я… такой?

Они сели по разные стороны столика. Тома посмотрела ему в лицо прямо и с нескрываемым интересом.

— Даша рассказала, как вы ее спасли. Она мне все рассказала. Захотелось увидеться и поблагодарить.

— Только не это. Даша, видно, не сказала, что я не понимаю смысла благодарностей. Люди делают только то, что считают нужным. Она ВСЕ вам рассказала?

— Да. Абсолютно. Каждую минуту и подробности той ночи. Вы в курсе, что произошло?

— Со мной Даша, конечно, не делилась, скорее наоборот: успокоила не совсем правдоподобной версией. Но, разумеется, догадываюсь: в таких организациях, как наша, слухи мгновенно змеями расползаются из клубка.

— Понятно. Я пришла просить о минимальной информации. Кое-что о людях и отношениях. То, что видно и очевидно с близкого расстояния понимающему человеку. Объясню, почему считаю, что вправе это знать. У Даши, кроме меня, нет близких людей в стране. Так что она мне не только сестра, но и дитя. Мы в семье все очень старались продлить ее безмятежное детство. Да и не только мы. Ее все обожали: в школе, в институте, во дворе, на улице… Как сказала однажды моя гордая и категоричная мама (у нас с сестрой разные мамы): «Даша, конечно, чудесная девочка, но я еще никогда не встречала человека, настолько везучего на любовь. Мы с ней просто пошли за тортом в магазин. И пока я стояла у кассы, к Даше подошли три мальчика и один взрослый мужчина. Явно восхищались и объяснялись». Но я думаю, что дело не столько в везении, сколько в том, что возникла цепная реакция нашей любви. Вряд ли это научно, но мне кажется, что многие люди стали видеть и воспринимать Дашу нашими глазами и сердцами. И, стало быть, мы в ответе и за то, что женщина в двадцать шесть лет, умная, талантливая и образованная, в чем-то, может, в самом главном, осталась наивным и доверчивым ребенком. Мне нужна только информация для полной картины и выводов. Не собираюсь ни во что вмешиваться, но обязана быть готовой к любым нападениям, к коварству и мести по отношению к сестре. Хочу знать что-то о тех, кто на такое способен, а кто — нет. Обязана защищать как получится. И пусть это будет нашей тайной даже от самой Даши.

Владислав открывал дверь своего кабинета, когда к нему подошла стройная брюнетка в черном и произнесла красивым грудным голосом:

— Добрый день, Владислав Нестеров. Извините, не знаю вашего отчества.

— Владимирович, — удивленно произнес Влад. — Здравствуйте. Мы знакомы?

— Пока нет. Как раз пришла с этой целью. Может, войдем?

— Да, конечно.

Влад пропустил незнакомку в кабинет и вопросительно посмотрел на нее.

— Меня зовут Тамара, — произнесла та. — Я сводная сестра Даши Смирновой. У нас один отец. Потому мы внешне так непохожи.

— Очень приятно, — немного растерянно ответил Владислав. — Даша говорила, что у нее есть сестра. Надеюсь, она не заболела? Я заходил в ее кабинет и видел, что она сегодня не пришла на работу. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, я буквально на минуту заскочила, так что постою. Даша немного простужена, потому мы решили, что ей лучше полежать.

— Она у вас?

— Да.

— Большое спасибо, что зашли мне это сказать. Я обязательно ей позвоню.

— Я как раз хотела попросить: не звоните ей сегодня. Дала лекарства, ей нужно как можно больше спать.

— Понятно. Конечно, не стану мешать… Какой вы милый человек, что специально приехали, чтобы это сказать. Мне очень приятно познакомиться с сестрой Даши.

— Не сомневаюсь, — ответила Тамара. — Уверена, вы умеете ценить приятные знакомства. Я тоже рада, что увидела вас своими глазами. Слышала, что вы привлекательный мужчина, — так и есть. Даже очень.

— Вот чего не ожидал, — рассмеялся Влад, — так это комплиментов.

Тамара уже стояла к нему спиной, открывая дверь. На его фразе повернулась, приблизилась буквально на сантиметры, но Владу показалось, что его лицо обжег черный огонь ее глаз.

— Правильно не ожидал, — ровно произнесла она тихим голосом. — И ты еще не знал, жалкий и трусливый ублюдок, что с этой минуты я буду знать все о твоих передвижениях, мыслях и эмоциях в направлении моей сестры. Не стану ничему мешать, не собираюсь поучать, советовать или пытаться опорочить тебя в ее глазах. Скажу лишь один раз. Еще раз причинишь Даше боль, — я уничтожу тебя. Настолько я милый человек. Вот теперь до свидания, Владислав Владимирович.

Глава 3

За солнечной поляной темный лес

Прошла неделя с того дня, когда секретарь Ковальского Галина Николаева с помощью его рекомендации поселилась в квартире Полуниных, чтобы ухаживать за кошкой Норой и поддерживать вокруг нее порядок и комфорт. И заодно отдыхать самой от непонятного, кочевого и скудного существования.

Антон уже привык к тому, что каждое рабочее утро начинается со звонка на мобильный Галины, и та в течение как минимум получаса рассказывает кошковладелице, как чувствует себя Нора, что ела, что пила, что промяукала и промурлыкала.

— Мы проснулись сегодня рано. Лежим на чистых простынях, нос к носу, и обнимаемся. Потом дружно вскочили. Я готовлю завтрак, а моя красотка смотрит на меня своими синими глазками, — так примерно всякий раз ворковала Галя ласковым, умиленным тоном.

Антон никогда не слышал такого сладкого, даже приторного голоса у нее. «Немного раздражает, конечно, — думал он, — но все же приятно знать, что в ней столько доброты, нерастраченной ласки. И Галя все это отдает с таким пылом и самоотверженностью беззащитному существу, которое смотрит на нее синими глазами. Милая картинка».

Но это утро началось иначе.

В приемной Галины не было. Антон не удивился, за неделю такое случалось не раз. Но раньше она предупреждала и объясняла, к примеру, «заехала за кормом», «показываю Нору ветеринару». Это, конечно, напрягало, но Антон всегда говорил:

— Хорошо, делай все как следует. Кошка сама себя не покормит, не вылечит.

Он чувствовал собственную причастность ко всей этой истории.

Антон вошел в кабинет и провалился в горы срочных дел, которые, как вдруг выяснилось, были безобразно запущены в последнее время. Такой странный период, который поставил его перед неожиданным фактом: он, профессионал от кончиков волос до ногтей на ногах, способен совершенно утратить контроль над мыслями и чувствами. Он не каждую минуту и даже не всякий день готов к работе, которая по самому серьезному счету и есть его жизнь. Он способен о ней забывать, отбиваться от нее, как от налетчика, который пытается отобрать что-то главное. Что именно — лучше не расшифровывать, не рассматривать, потому что такие попытки смогут привести к выводу-катастрофе: главное для него — не он сам, не его проверенное и надежное дело, не его вдохновение и не его никому не видимые победы. Главное то, чего никогда у него не будет. Выход к надеждам завален огромными булыжниками тупой и жестокой судьбы.

— Нет, конечно, — ответил на свои вопросы Антон. — Все не так, как могло показаться в минуты, дни и ночи смятения и потерянности. Главное — сохранить разум. Главное — воля и терпение. Все остальное — блажь и симптомы болезни, которую следует подстеречь и поразить. Искоренить, извлечь, как ядовитую стрелу, из сердца, души или куда там она направилась. Он, конечно, сможет. Без маниакальности, паники и отчаяния, оставив для себя возможность возвращаться туда, где светит солнце даже мрачной осенью, которая всегда грозит стать вечной.

Так Антон заключил перемирие с собственным гордым, нетерпимым нравом и даже вернулся к мысли, которую недавно с отвращением отбросил. Двадцатого декабря у Даши Смирновой день рождения. И ему захотелось как-то ярко, публично преподнести ей подарок. И пусть он будет неприлично дорогим, еще более неприлично личным, какой якобы могут дарить женщине только близкие ей люди. Хочется чего-то еще более откровенного, чем одежда. Драгоценность или духи, то, что не просто прикасается к телу, но и проникает в кровь прохладным лучом или запахом. И чтобы все убогие рабы пошлых правил поняли: мужчина, свободный, не скованный ни обязательствами, ни предрассудками, имеет право выразить свое восхищение женщиной не ради подачки в виде слова или взгляда, а совершенно бескорыстно. Он уже все получил — радость эстета, собеседника, прохожего, идущего рядом. И это только его приобретение, его раритет. Это никогда у него не отнимет ни муж, ни какой-то любовник, ни сотни поклонников.

Антон уже открыл поиск Гугла, чтобы найти нужные сайты, но тут раздался звонок его прямого служебного телефона. «Черт, — выругался он, — сейчас начнется. Ну надо же ей соображать хоть что-то», — это было в адрес Галины, конечно. Ее нет в приемной уже два часа. А она прекрасно знает, что Ковальский всех просит звонить по работе не прямо ему, а через секретаря. Кроме случаев великого события или землетрясения.

Он поднял трубку: на том конце что-то непонятное. Какие-то голоса, восклицания, вроде бы даже стоны…

— Антон… — наконец надрывно, хрипло произнес женский голос. — Это я. Ты не узнал меня? Это Валентина Полунина.

— Здравствуй, Валя. Откуда ты звонишь? Из Турции?

— Нет. Из Москвы, из своей квартиры, — голос Валентины совсем сорвался, как после долгого крика или плача.

— Но почему? У тебя же еще половина отпуска… — Ковальский говорил растерянно, его уже обдало холодом предчувствия.

— Почему? Ты спрашиваешь у меня почему?! То есть ты тут был и ничего не знал, не заметил?

Валентина издала странный звук, как будто ее дыхание прервалось спазмом. Рядом с ней раздались взволнованные восклицания. Мужской голос попросил: «Валя, выпей воды. Позвоним, когда успокоишься». Это, наверное, Игорь, ее муж.

Антон немного подождал, хотел уже повесить трубку, но Валя вдруг закричала, как ужаленная:

— Антон! Ты здесь? Не вздумай класть трубку. Ты даже не представляешь…

И опять обрыв связного текста, только стоны и, кажется, рыдания. Больше всех напастей Антон боялся женских рыданий. Он постарался произнести очень убедительно:

— Валя, я, конечно, здесь и не собираюсь исчезать. Но в телефонном разговоре необходимо произносить именно слова, в противном случае это не разговор. Вижу, ты по какой-то причине не в состоянии говорить. Вероятно, что-то случилось. Может, дашь трубку Игорю? Иначе какой смысл…

В трубке пауза. Затем раздается немного окрепший и собранный голос Вали:

— Нет, Игорь не сможет. Никто, кроме меня, сейчас не сможет. Я, конечно, все расскажу и не только тебе, но и всем, кто обязан ловить преступников и защищать мирных людей и несчастных животных. Я расскажу! — Валя кричала уже угрожающе: — Но сначала ты мне скажи. Где эта мразь?! Ты знаешь, где она?

— Так, — произнес Антон. — Мы вышли на связный текст. Вынужден уточнить, о какой мрази идет речь? Конечно, догадываюсь, но… Валя, еще боюсь предположить, что ты говоришь о Галине.

— А о ком еще, — устало проговорила Валя. — Ее рабочий телефон не отвечает, мобильный выключен. Ты не знаешь, не догадываешься, где она может быть?

— Я не пытался узнавать и догадываться. Удивился лишь тому, что она мне сегодня не позвонила, что задерживается, как бывало не раз за последнюю неделю. Это всегда было связано с кошачьими проблемами, и я ее не торопил. Корм там, ветеринар.

— Кошачьи проблемы?.. — Валя зарыдала так отчаянно, горько, безнадежно, что у Антона тоскливо заныло сердце.

— Подожди, Валя, милая… Только скажи: твоя Нора жива?

— Антон, — ответил ему мужской голос. — Это Игорь. Нора жива… пока. Недавно привезли ее после тяжелых операций. Переломы ребер и бедренных костей. Лежит, отходит от наркоза. Вале сейчас в третий раз за утро вызывают «скорую». Она отказывается ехать в больницу и оставлять Нору. Постараюсь коротко, основное. Ночью нам сумела дозвониться соседка. Сообщила, что в нашей квартире горит свет и открыты все окна настежь. И что наша кошка сначала кричала с подоконника, потом упала с шестого этажа. Не разбилась, потому что это сиамка: она за все цеплялась, скользила по стене… В общем, спасибо людям: собрали, вызвали ветпомощь… Мы тут же помчались в аэропорт. Телефон этой твари, конечно, не отвечал. Сразу в ветеринарку, забрали то, что осталось от нашей прекрасной кошечки… Антон, я мужчина, но я не мог смотреть Норе в измученные, потрясенные глаза. Это же как ребенка оставить на садиста.

— Это какой-то кошмар, — сказал Антон. — Но, Игорь, ты не допускаешь, что с Галиной что-то случилось? Ночь, Нора одна, открыты все окна, на улице холод… Вдруг бандиты какие-то…

— Не было бандитов. Соседка по этажу видела на мониторе своей камеры, как перед падением Норы из квартиры вышла Галина с набитыми сумками. Другие соседи видели, как она садилась в такси. Было начало первого ночи. Все это легко проверяется. Больше не могу говорить. Только для справки: вещи мы еще не проверяли. Но приличная сумма денег исчезла из закрытого ящика стола, а из тумбочки Вали пропала шкатулка с драгоценностями. Они хорошие и дорогие. Это отделение тумбочки тоже было заперто. Ключи были с нами. Так что, сам понимаешь, без обыска в вашем офисе обойтись не получится после нашего заявления. И преступников объявляют в розыск.

— Вы уже куда-то заявили о случившемся?

— Мы просто еще не могли найти для этого время и силы. Я же вроде объяснил: Нора умирала, Валя близка к этому. Но, разумеется, что-то нужно делать. Это идея Вали — предупредить тебя. Она понимает, что у тебя, да и у всего коллектива могут возникнуть неприятности. В таких случаях допрашивают всех, обыскивают все. И, полагаю, ты сам не знаешь, что они смогут откопать и к чему привязать. Этим занимаются не самые деликатные люди, мягко говоря.

— Ты что-то предлагаешь? — уточнил Антон.

— Не так чтобы… Просто мое мнение. Найди ее сам, до нашего заявления и вытекающих из него следственных действий. Если узнать, где она, заставить сказать, где украденное, — можно не мучиться со всеми этими показаниями, допросами, логикой и манерами копов. Они, конечно, найдут что-то когда-то и где-то, но совершенно не факт, что все похищенное вернется к нам. Знаю, о чем говорю.

— То есть если мы ее найдем и заставим все вернуть, вы не станете требовать преследования Галины по закону: с задержанием, заключением, судом и сроком? Имею в виду — требовать принципиально, чтобы публично покарать зло?

— Антон, теоретически, разумеется, все это было бы правильно. Но я думаю о нас, о Норе и о тебе, если ты не понял. Думаю с большим беспокойством и тревогой, чем о садистке и воровке. Мы не можем себе позволить бросить все и увязнуть в болоте выяснений, дурацких предположений и ковыряния в наших вещах, деньгах и подробностях личной жизни, которые будут смаковать зеваки во всех сетях и перевирать в СМИ. Потери, несопоставимые с невидимым удовлетворением от того, что одна из миллионов подзаборных мошенников немного посидит на зоне и поднаберется там опыта. Антон, ты просил Валю за нее. Ты же понимаешь, что и этот момент тебе придется объяснять не самым объективным и порядочным людям. Я понятно изложил?

— Более чем. Я думаю приблизительно так же. Тем более я с какого-то времени стал замечать за Николаевой странные вещи. Даже последил и поэкспериментировал… Почти уверен: речь о психиатрических отклонениях, возникло даже предположение, что это клептомания…

— Я потрясен, Антон. Ты знал, что рекомендуешь нам оставить любимую кошку с клептоманкой и садисткой?

— Нет, не так. Я предположил, что неспособность Галины устоять и не положить в карман мелкую купюру, сознательно забытую мной на столе, или ничего не стоящую безделушку, это механическая разрядка нездорового человека, доведенного до предела нищетой и полной заброшенностью.

— Какой там предел, Антон! Не смеши меня. У вас секретари с опытом получают больше, чем молодые сотрудники, Валя говорила.

— Я немного о другом. У Галины явно есть какие-то тайные заботы или обязательства… Но это, видимо, другой вопрос. Я не договорил. Галина имеет доступ ко всем нашим сейфам. Я пару раз оставлял там довольно крупные суммы, не пропадало ни рубля. Она бывала у меня дома: там немало дорогих и редких вещей — все на местах. Могла схватить яркую керамическую безделушку, сувенирную чашку. Серьезное ограбление своего же сотрудника — такое я не мог предположить никогда. Если не считать своей дурацкой слабости, она очень обязательный, преданный и отзывчивый человек… Она не садистка. Что-то переклинило в голове, забыла окна закрыть… Но она же не сознательно искалечила Нору. Она с такой любовью и умилением о ней говорила…

— Не знал, что в тебе столько наивной доверчивости, — произнес с горькой насмешкой Игорь. — Какой образ создал из отмороженной твари. Она крала у тебя только безделушки и копейки, потому что ты ей нужен надолго и на большие суммы. А мы — эпизодические жертвы, имело смысл схватить сразу и побольше. Да еще искалечить дорогое нам существо. Такие преступницы всегда ненавидят богатых и счастливых. Они ненавидят даже их детей и любимцев, которым легче всего мстить. Она садистка! Корм Норе ей помогала заказывать одна кошатница из подъезда. Николаева переводила ей на карту деньги, Маша заказывала себе и ей, приносила в нашу квартиру, Николаева брала. Но вскоре Маша заметила, что та выходит с этими пакетами и садится в такси. Она не кормила Нору! Она продавала кому-то ее корм. Маша немного тормознутая, не сразу с кем-то поделилась. Соседи проверили… Уже собрались нам сообщить, но тут и случилось несчастье. Негодяйка оставила окна открытыми не случайно. Это же понятно любой идиотке: кошка, брошенная одна в квартире, от голода и холода бросится в открытое пространство, чтобы найти людей, еду. И хирурги сказали, что кошка крайне истощена, а в желудке у нее вообще какие-то тряпки и куски картона. Так она выживала. Антон, не то чтобы я тебя обвинял… Но я не могу не обвинять тебя на самом деле. Не могу осознать масштаб той беды, в которой мы оказались. Кто-то может подумать: подумаешь, кошка. Да и деньги у них есть, купят новые побрякушки и здоровую кошку. Но ты мог бы понять: у нас нет и не может быть детей. И мы всего лишь хотели подарить счастливую жизнь одной маленькой кошечке. Полюбили ее без памяти.

— Понимаю, Игорь. Поверь мне хотя бы в этом. Что я могу сделать?

— Только то, о чем я попросил. Привлеки кого сможешь и найди эту маниакальную хищницу в овечьей шкуре. Иначе я попрошу совсем других, по-настоящему крутых людей это сделать. И тогда я за себя не ручаюсь. До связи. Прости, но у тебя от силы сутки. Больше ждать не смогу.

Никогда еще Антон не ощущал себя в такой западне. В таком омуте преступного уродства, пошлой и безобразной откровенности, дикой жестокости безумных поступков. Теперь уже есть сомнения: безумных ли? И не занимает ли он первое место в очереди жертв криминального, наглого и мстительного сознания. Вся его проницательность, мифическая интуиция, вся система отношений с выбранными для доверия людьми потерпели неслыханный крах. И ничье презрение, осуждение не сравнится с тем, в чем он сам способен обвинить себя. Нет сомнений в том, что его ущербные отношения с Галиной станут достоянием общественности, активно обсуждаемой информацией с самыми жестокими выводами. Примерно так: два урода… Моральные фашисты не дремлют никогда. И то, что пустая публика превратит в циничный анекдот: поручили кошку садистке, сунули бабки и драгоценности под нос воровке, — все это на самом деле большая и настоящая трагедия для двух хороших, любящих людей — Полуниных. И в ней виноват только он, Ковальский.

Антон набрал номер Галины, тот, конечно, был вне доступа. Посмотрел на часы. Время обеденного сбора у Юлии. Решение пришло мгновенно. Пойти туда, к своим, таким разным коллегам, в чью способность понимать и оценивать самые простые и самые невероятные вещи он все еще верит, как и в их честное, открытое отношение к нему. Прийти к ним и все рассказать, ничего не скрывая. То, что он не сможет произнести вслух, они наверняка и так знают. В каких масштабах доверял их руководитель и товарищ своему секретарю. Он должен быть первым, кто посвятит коллектив в этот скандал. Не исключено, что кому-то известно, где бывает Галина, кто к ней приходил, важна любая информация и предложения.

Рабочий кабинет Виноградовой уже приобрел очертания и градус отвязно-светского салона. Здесь все, кто причисляет себя к элите коллектива. И дело тут даже не в спеси и не в комплексах не до конца реализованной полноценности. Здесь по-настоящему серьезные профессионалы, трудяги, у которых на праздные компании и мероприятия, даже на встречи с друзьями и близкими остается в лучшем случае кусочек ночи. Если есть желание, а с этим тоже проблемы, потому что работа, требующая напряжения мыслей и эмоций, изнуряет. И зачем тосковать по другой разрядке, если все рядом. Люди на одной волне и в общих темах, есть возможность приобщиться к почти веселью, подхватить удачную шутку, перемыть чьи-то попавшие на зуб косточки. И забыть на час трудности, провалы и все, что нужно сделать и решить.

Антон вошел, остановился у стеллажа с книгами и папками с материалами. Он любил этот момент. Его еще никто не заметил, а он уже включен в атмосферу общения. Человек без зрителей и собеседников никогда не проявится так ярко, беспечно, иногда даже безответственно. Антон знает этих людей, но не устает их рассматривать, изучать и даже делать открытия.

В центре внимания хозяйка Юлия. Она сидит на столе, ловит слова, взгляды, шутки. Рот постоянно готов к смеху, а глаза тревожные и печальные. Сейчас перед ней стоит в уморительно пафосной позе Паша Дискин по прозвищу Удод. Это крупный, даже солидный мужчина в отличном костюме, но с лицом, в котором временами появляется что-то детское. Таким его делают маленькие лукавые глазки, которые ловят самые мелкие детали во внешности и поведении других людей. Из этих мелочей возникают Пашины бесконечные четверостишия, частушечные куплеты и даже оды, комические и драматические одновременно. Он бросается со своим репертуаром на изученную публику как на добычу.

Павел Дискин заведует отделом экономики. В работе это продвинутый, сосредоточенный аналитик. Но такая у него личная проблема: Паша с детства заикается. И сотни логопедов не справились с этой бедой. Вообще недостаток меньше всего смущает самого Пашу, но для окружающих иногда становится мукой: выслушать обильные монологи Дискина по делу непросто, хотя то, что он говорит, всегда логично и познавательно.

Однажды Влад Нестеров долго слушал доводы Дискина о пользе одного экономического эксперимента и вдруг хлопнул Пашу по плечу:

— Слушай, старик. Я придумал! Ты не говори, а пой. Можешь читать стихи. И все пройдет, как с белых яблонь дым.

Эффект совета оказался уникальным. В разговорах, в выступлениях на планерках, летучках Паша, конечно, по-прежнему заикался. Но когда он читал стихи или пел (совсем неплохо), все проходило. Явление поражало всех, а самого Пашу успех превратил в маниакального солиста общих сборищ. Вслед за гениальным советом Влад подарил ему и псевдоним — Удод. Не все сразу поняли аналогию. Юля нашла на Yotube фильм об этой редкой птичке. Они просмотрели его вместе, как дети ясельной группы, — с открытыми от удивления и восхищения ртами. И дело не в любви к пернатым. Эта небольшая птичка с длинным тонким клювом и короной на голове, удивительно раскрашенная в прелестные цвета, воркует, монотонно повторяет забавные звуки, тревожно взывает и вопит голосом, который ни с чем и ни с кем не перепутаешь. Короче, она всем показалась вылитым Дискиным. Больше всего она понравилась ему самому. Так и стал Паша Удодом.

Влад, конечно, сорвал очередную овацию как талантливый постановщик уникального шоу.

— Обалдеть, какое количество дурацких и полезных пустячков в твоей голове, Влад, — сказал тогда фотограф Виктор. — Бросить бы все это на великие цели, страна бы цвела и пахла.

А Юлия, как всегда, не сдержала своего непреходящего восхищения Владом.

— Да уж, — произнесла она. — Когда такой красивый мужик оказывается еще и гениальным, трудно понять, где были его мозги и глаза, когда он выбирал себе жену.

И она спрятала свою постоянную горечь за громким и надрывным хохотом.

…Сейчас Влад уныло сидел за пустым столом Даши, устремив доброжелательный взгляд выразительных карих глаз на Пашу Удода, который стоял перед Юлей и ждал момента полной тишины. Ковальский не просто видел, он ощущал, что Влад сейчас думает не об Удоде. Он думает вообще не о тех людях, которые собрались здесь.

— О Юлия! — нараспев, хорошо поставленным голосом начал Паша. — Ты выпь с тоскливыми глазами…

И в этот момент в кабинет вошла Даша Смирнова. Кивком поздоровалась со всеми и прошла к своему столу. Нестеров вскочил, освобождая ее стул. Никто и никогда не видел этого победного умника и красавца таким униженным и страдающим.

Антон вдруг засомневался в своем решении — всем и все открыто рассказать. Он не подумал, что все может услышать Даша. Но это, возможно, хорошо. Именно она должна узнать новость от него, а не получить ее в виде блуждающей и все окончательно извращающей сплетни. Он собрал все силы и храбро шагнул в центр кабинета.

— Прошу внимания, друзья. Не хотелось омрачать ваш отдых, но у нас случилась беда. О ее масштабах судить вам. Нужны варианты решения проблемы.

Ему удалось сжато, коротко и в то же время полно и всесторонне изложить происшествие, описать состояние, мнения и пожелания основных участников, кроме самой Галины, разумеется. Сам он поддерживал позицию Игоря Полунина — постараться в сжатые сроки разобраться во всем своими силами. Главный вывод: нужно срочно найти Галину.

В кабинете повисла тяжелая, недоуменная и потрясенная тишина. Ее разбил резкий, возбужденно звенящий голос Юлии:

— Да черт же подери, Антон… Сразу скажу, что не удивилась ни разу. Но я одного не могу понять: как ты, такой умный и осторожный человек, взялся просить Валю, чтобы пустила Николаеву в свою квартиру, к своей кошке и прочему. Опустим твои причины доверять собственному давнему секретарю. Я бы определила их одним словом. Тебе это удобно. Тебя устраивает. Но как можно было такое впарить человеку, который Николаеву знать не знает? Ну суетится тут много лет, исполнительная, во многих делах незаменимая секретарша. Но это стремная и мутная баба. Ты ни за что не признаешь такое вслух, но ты не можешь думать иначе. До этого кошмара, который, конечно, был неизбежен, никто из нас не пострадал от Николаевой, но никто, ни один человек в своем уме не порекомендовал бы ее личные услуги знакомому человеку, который рядом.

— Да, собственно, в том-то и дело, что ни один, — проговорил Антон.

— Юля, — мягко вмешался Влад. — Ты, наверное, в целом права, но я, скорее всего, тоже выполнил бы такую пустяковую просьбу. Валя искала человека для компании своей кошке, человек предложил свои услуги, но не решился обратиться к Вале, потому что они почти не знакомы. Я бы не увидел в том ничего криминального. Галина целыми днями и долгими годами тут, у нас на глазах. И все, что я могу о ней сказать: она всегда кажется как будто голодной и выглядит так, как будто ей ночевать негде. Трудно не посочувствовать.

— Люди, не увлекайтесь. Вас понесло совершенно не в ту сторону. Какая уже разница, кто кого просил и почему. — Николай Бородянский вальяжно ступил в центр кабинета и повелительным жестом прервал дискуссию. — Задача сформулирована четко и ясно. Нужно срочно найти эту лахудру и разобраться с ней, пока сюда не явились люди в погонах и с поисковыми собаками. У меня есть, скажем так, специалисты мгновенных решений и действий. Для начала надо бы попробовать вычислить местонахождение ее телефона. Ну и какой-то адрес, наверное, есть в ее деле. Хотя именно там она вряд ли сидит на ворованном добре.

— А к-к-к-кто ск-к-казал, что т-т-т-те… — зашелся в слишком сильном стремлении высказать важную мысль Паша-Удод.

— Успокойся, Паша. Я понял, — произнес Влад. — Да, кто сказал, что телефон там, где она сама? Никто нам не сказал, что она еще в Москве, а телефон не в мусорном баке. Что Николаева не пересекла, к примеру, границы России. Времени было немало. Что у нее нет соучастников. Никто не знает даже, жива ли она сама… Я к тому, Коля, что твои специалисты могут быть полезны, когда поставлена одна задача — расправа. Но там, где требуется во всем разобраться и в идеале найти оптимальный и бескровный выход, такие специалисты — следующий этап кошмара.

— У тебя есть очередная гениальная идея, как всегда? — насмешливо и довольно злобно спросил Бородянский.

Все уже знали, что он очень ревниво и даже враждебно относится к Владу, который пользуется слишком большим авторитетом у женской части коллектива. Но почему-то именно по отношению к нему Коля никогда не переступал границ приличия и быстро уступал, как будто опасался самого себя. Он и сейчас ретировался, подошел к столу и залпом выпил чашку холодного кофе.

— Я согласен с Владом, — сказал Антон. — Но совершенно не представляю, как нам с чем-то справиться и обойтись без полиции и вытекающей огласки.

— Нужно искать профессионала, — ответил Влад. — Такого, который способен сделать то, что должна делать полиция, только гораздо лучше, быстрее и деликатнее.

— Так я же знаю такого! — вдруг воскликнул стройный шатен с зелеными глазами, на которого присутствующие посмотрели с некоторым недоумением.

Антон не сразу вспомнил, кто это. Лицо очень знакомое, но это точно не сотрудник холдинга. Он вопросительно посмотрел на Юлю.

— Ребята, — объяснила она всем. — Вы, кажется, забыли артиста сериалов Егора Гусева, который появился у нас, когда киношники арендовали несколько помещений в нашем коридоре для съемок. Они тут работали пару месяцев, и Егор подружился со мной и Дашей. Люди с других этажей, наверное, эти съемки даже не заметили. Он тогда постоянно у нас тусовался, да и до сих пор навещает. Для нас с Дашей он уже свой и в курсе наших дел. Так что ты хотел сказать, Егор?

— Что я знаю частного детектива, который был консультантом нашего сериала. Он профи. Был следователем генпрокуратуры, потом ушел на вольные хлеба, но связи у него большие. Сергей Александрович Кольцов. Не знаю, правда, в Москве ли он сейчас. И телефона у меня нет. Но у режиссера точно есть.

— Так звони же, елки-моталки! — воскликнул фотограф Виктор и на нервной почве сделал серию крупных планов Егора.

Антон от волнения и перенапряжения почти перестал что-то видеть вокруг. В волнах плотного тумана светились только волшебные темно-серые глаза Даши. Они смотрели на него, и только в них было сострадание.

Визит мадам Нестеровой

На следующее утро Юлия стояла у окна кабинета и смотрела, как у подъезда остановился лимузин. Водитель помог выйти женщине в длинном бордовом пальто. Это была Валерия, жена Нестерова и дочь губернатора Федулова. Она подняла голову и взглянула на окна их здания, затем уверенно, решительной походкой направилась ко входу.

— События развиваются, — произнесла Юля, продолжая стоять спиной к работающей за своим столом Даше. — Мадам Нестерова явилась. Видно, кто-то в лесу сдох или карты легли так, что нужен ход королевы.

— Ты так считаешь? — ровно спросила Даша.

— Да не я так считаю. Просто иначе уже никак не выходит.

Юлия повернулась и вызывающе посмотрела Даше в глаза.

— Что? — нервно произнесла та. — Ты второй день кажешься мне беременной злостью и все не разродишься особо обидным оскорблением.

Юля рассмеялась, что было больше похоже на оскал.

— Смешно. Ты настолько непосредственна в своем ощущении себя как пупа земли, что раскололась, не дожидаясь вопросов. Даша, я хоть словом намекнула, что считаю тебя причастной к тому, что Нестеров оказался под плитой организованных неудач или репрессий, а его мадам явилась в контору? Хотя она сейчас совершенно точно должна быть в особняке папеньки, куда отправилась с сыном на празднование его юбилея. И собиралась сидеть там еще как минимум неделю. Мне Влад такие вещи рассказывает.

Юлия пристально уставилась на Дашу.

— Я должна как-то прокомментировать твою констатацию? — невинно уточнила та.

— А ты не так проста. Лукавая сучка. Это еще не оскорбление, которое я пока не родила, это почти любя. Слушай, мне надоел этот треп вокруг да около. Давай я выстрою ситуацию. Мне вообще сюжеты даются лучше, чем тебе. Ты непревзойденный мастер по части ахов и вздохов. Итак. Вечером ты после работы спокойно уходишь домой, как обычно. Там тебя ждет любящий и не сильно любимый муж. Нестеров работал до ночи в своем кабинете. Я тоже — в своем. Вышли вместе, он подбросил меня до метро. Пожаловался на безумную усталость. Ночь ненастная, жуткая, с ветром и дождем. Хорошо тому, кто окажется дома с мечтой отдохнуть и выспаться, тем более что он там будет один. Утром Влад является на работу не то чтобы побитый, а похожий на такого. И начинается: звонки — вызывают в МИД, к нашему генеральному… Возвращается уже с другом, оба поддатые. А в глазах — прям трагедия. Оказывается, накрылась его Швейцария, которую ему подарил, как игрушку, добрый тесть. Отобрал папаша Валерии игрушку, как последняя скотина. И тут приползаешь на работу ты, вся помятая, не сильно помытая, ненакрашенная. Жалуешься на простуду. А слезы близко. И вот мадам Нестерова, бросившая на произвол судьбы свое высшее общество за накрытыми столами, оказывается почему-то в Москве и даже явилась с визитом к нам. Точнее, к Илье Плотникову, генеральному директору, который по совместительству — верный товарищ ее папаши Федулова. И что-то мне подсказывает, что они все вместе взятые будут бить Влада. Долго и больно… Даша, ну почему ты не способна вести себя со мной как честный человек, умеющий отвечать за свои поступки? Я вообще-то, кроме легких пикировок, никогда не пыталась сделать тебе что-то плохое. А могла бы.

— Юля, ты хочешь, чтобы я перед тобой в чем-то каялась? Знаешь, мне это даже в голову не пришло. У меня есть более близкий и надежный человек для того, чтобы разделить мои проблемы.

— Какое отвратительное, лицемерное слово «покаялась». Да просто поделись тем, что я уже знаю практически в деталях. Нет, Влад мне ничего не рассказывал после того, как выбросил у метро. Не до того ему. Я просто умею его читать. Да и ты мне не совсем безразлична. А история… Она касается и меня. И ты, как все в конторе, прекрасно это знаешь.

Даша на мгновение закрыла лицо руками. Потом посмотрела на Юлию безнадежно и потерянно.

— Господи, как мне все время хочется ничего не видеть и не слышать. Юля, мне уже нечего скрывать, потому что все и так становится явным. Мне просто страшно больно этого касаться. Я даже не представляла себе, что бывает так плохо. Да, я в ту ночь ушла от мужа. Оказалась на улице под дождем. Хотела поехать к сестре, а она была в командировке. Позвонила Владу, а он мне сказал приехать к нему, потому что он один. И вдруг почти на рассвете открылась дверь и вошла жена. Я убежала… Можно без деталей?

— Да чего уж там. Легко представить.

— Юля, как ты думаешь, почему Валерия приехала сюда?

— Скоро точно узнаем. Мадам играет роль самозабвенно любящей жены, ласковой, всепрощающей, балующей своего распрекрасного мужа, которому посвятила всю свою жизнь. Правда, семейство на содержании не просто большого чиновника, но и очень умелого во всех отношениях дельца. На самом деле Валерия — жесткий или даже жестокий человек. Думаю, что очень мстительный. Большие возможности — они всегда соблазн в любом порабощении и расправах.

— Ты это как-то испытала на себе? — тихо спросила Даша.

— Я — нет. Только немного высокомерия и неудачных попыток задеть, даже не унизить. Но она никогда не считала меня или кого-то еще соперницами. Ты — другое дело. Ты достойна войны, мести, наказания. Так что держись, Дарья. На всякий случай стукнись к Мих-Миху: вдруг понадобится искать другую работу. Жить есть где?

— Сестра вернулась. Пока вместе, мы очень привязаны друг к другу. Но мы решили, что снимем для меня квартиру. Каждой из нас временами нужна своя собственная нора. Это нас не разлучает. Тамара мой самый близкий и надежный человек.

— Хорошо.

Юля подняла трубку после звонка внутреннего телефона.

— Да, Нина Ивановна. Поняла. Конечно. — Юля положила трубку и объяснила: — Это секретарь Плотникова. Передала, что гендир ждет меня у себя в шестнадцать ноль-ноль по рабочему вопросу. Сейчас у него важный посетитель, потом совещание в министерстве…

Юлия опять подошла к окну, какое-то время ждала. Потом произнесла:

— А вот и проводы важного посетителя. Плотников лобызнул лапку мадам Нестеровой и помог ей усадить свой драгоценный зад в автомобиль.

— Значит… — произнесла Даша.

— Скорее всего, — ответила Юля. — По твою душу. Но ты не паникуй. Мы — не стадо. И Плотников даже не особенно хочет, чтобы мы были стадом. Он вынужден ценить результат.

— А я и не паникую, если ты о страхе увольнения. Но мне хочется бежать от этого всего куда глаза глядят. Не только от работы. От них всех, от себя.

— От себя куда ж… Бедного Владика не жалеешь?

— Нет.

Расследование печальных дилетантов

Ночь была бессонной для «круга Норы», как про себя обозначил Антон людей, пострадавших от действий Галины, и тех, кто принял это близко к сердцу и пытается помочь.

Кажется, это первая ночь в сознательной жизни Ковальского, когда он с надеждой отвечал на любой звонок, даже с неизвестных номеров. Он никому не озвучил своей надежды, настолько она была нелепой. Но вдруг… Чего не бывает. Вдруг Галя, которая все же попала в зависимость к какому-то разбойнику, сумеет сбежать, оставив у него свой телефон, спасти все украденное и позвонить с чужого телефона Антону, понимая, что только он попытается все уладить. Хоть как-то.

Полунины звонили по очереди и вместе. Суть сводилась к вопросу:

— Ну что?

Егор Гусев с обязательностью человека, взявшего на себя главную ответственность, докладывал Антону всякий раз после того, как набирал номер частного детектива.

— Звонил опять. Все еще вне доступа, Антон Казимирович. Наверное, на деле. К примеру, в засаде. Ну вы же знаете, как это у них бывает…

В шестой раз Антон даже рассмеялся:

— Да, Егор, я именно тот человек, который знает, как это бывает. Спасибо большое. Но тебе, конечно, нужно немного поспать. Перед тем как лечь, может, пришлешь мне этот телефон?

— Да я бы сразу дал… Только режиссер сказал, чтобы я сам звонил. Типа у них договоренность — всем не давать. Насчет меня режиссер написал ему сообщение. Но вы не беспокойтесь за меня. Мне не привыкать, у меня постоянно ночные съемки. И вообще, я бы и не смог уснуть при таких делах. У моей мамы тоже есть сиамка. Мама в шоке от того, что случилось.

«Детский сад какой-то, — почти в отчаянии подумал Антон. — Не исключено, что сериальный мальчик решил поиграть в «сыщиков-разбойников».

Звонили Влад, Юлия, фотограф Виктор. Все в надежде на информацию.

Часа в четыре утра позвонила Даша.

— Ради бога, простите, Антон, если разбудила. Я тогда сразу положу трубку.

— О чем ты, Даша. Какой там сон. Бегаю с телефоном. Егор дозванивается детективу, но там всю ночь вне доступа. Я так рад слышать твой голос…

— Мы с Тамарой не спим, все пытаемся что-то придумать, как-то помочь. Я к тому, может, нам хоть завтрак вам привезти? Прямо сейчас, раз все не спим.

— Велик соблазн — устроить теплые посиделки, поесть, выпить. И забыть хоть на час всю эту дикую историю. Но ведь не забудем. Лапки несчастной Норы скребутся даже в мое заскорузлое сердце. Что говорить о ваших, нежных. А я все еще надеюсь, что в любой момент может появиться полезная информация и нужно будет действовать. Так что оставайтесь дома, попытайтесь поспать. Как бы я хотел тебя увидеть…

Антон походил по квартире, прижимая к груди телефон. Он еще теплый от Дашиных слов, от ее голоса. Его можно ласкать и баюкать.

И в такое никто бы не поверил, но через пару часов Антон понял, что Даша выполнила свою миссию. Она же и есть надежда во всех случаях, даже в тех, которые к ней не имеют отношения.

Он уже был почти уверен, что до позднего утра никто не позвонит. Людям нужно отдохнуть, поесть, собраться… И тут раздались два звонка: один — долгожданный и второй — совершенно невероятный.

Егор сообщил следующее:

— Нашел! Антон Казимирович, я вызвонил Сергея! Он, правда, сейчас не в Москве и точно не знает, когда приедет. Но! Он уже в работе, можете считать. Я рассказал, что мог, он сейчас связывается со своими айтишниками, и они начинают поиск по всем направлениям. Они будут с вами связываться по поводу конкретной информации. Она же есть у вас?

— Да, конечно. Я взял дело Галины, там что-то есть, я сам даже не мог от волнения читать. Но адрес регистрации точно имеется. Ее телефон назову… Не знаю, что еще может понадобиться.

— Да они только по телефону все смогут пробить, думаю. Вдруг и его найдут.

— Хорошо, не будем занимать линию. Даже не знаю, как тебя благодарить.

— Не стоит благодарности, — солидно произнес Егор. — Хорошо мы с вами поработали. Ночь прошла не зря.

Антон написал сообщение Игорю Полунину, постоял под холодным душем, выпил кофе. И тут раздался второй звонок. Звонил Никита Соколов, владелец ресторана и друг.

— Антон, — сказал он. — Тут что-то странное. Ты должен это знать. Мне сейчас нужно в ресторан, приедет новый серьезный поставщик из другого города. А водитель Ваня должен отвезти мать на операцию. Я решил ехать сам. Открываю гараж своим ключом, а там… Ты не поверишь. В моем гараже на диване спит твоя Галина. Я сначала испугался, вид жуткий, дыхания не слышу, но потом пощупал пульс — она дышит, но в отключке. Посмотрел вокруг — на полу пустые упаковки от снотворного.

— Никита, что еще есть рядом?

— Какие-то набитые пакеты, они наверняка ее, у нас такого в гараже сроду не было. Что делать, Антон?

— Ты даже не представляешь, как много ты уже для всех нас сделал. Галину в ближайшее время начнут разыскивать все. Она подозревается в преступлении. Никита, прежде всего ее надо там изолировать, чтобы не смогла выйти. Ты можешь запереть дверь снаружи, чтобы она не открыла изнутри?

— У нас несколько замков на двери гаража. Обычно закрываем на один. Я уже звонил Ване, спросил, как она могла сюда попасть. Ваня сказал, что Галя как-то попросила его дать ей ключ на тот случай, если она опоздает на электричку и ей негде будет ночевать. Попросила, чтобы мне не говорил, боялась, что рассержусь. Он ее пожалел, говорит: «Она же вообще доверенное лицо Ковальского». Короче, я могу закрыть на все ключи снаружи. Но, в общем, не дело, наверное, оставлять человека в таком состоянии без помощи. Она под такой дозой, что может слюной или рвотой захлебнуться.

— Я мчусь. Помощь соберу на ходу. Если нам постоянно быть на связи, мы можем пересечься, ты дашь мне ключи.

— Да нет. Я тогда просто подожду снаружи, у гаража. Честно скажу: рядом с ней мне жутко. Тебе же недалеко ехать. А на ходу расскажешь, что там приключилось. Может, смогу быть полезен.

— Это точно. Никита, у меня нет слов.

— Да и не надо.

Антон был у гаража Соколова через двадцать минут. Никита передал ему ключи, собрался уехать. Машина уже стояла во дворе.

— Нет, останусь, — вдруг решил он. — Не могу ни о чем другом думать после того, что узнал. Сейчас пошлю к поставщику своего юриста. Он справится.

Но они сразу не стали открывать гараж: Антону с дороги звонили Полунины, Егор, Влад. А Даша взволнованно проговорила:

— Антон, мы с Тамарой скоро будем. Не надо там никакой «скорой». Тамара — фармацевт, доктор наук, она уже собрала спасательную сумку.

— Дашенька, вот это помощь. — Антон ощутил, как у него закипела влага в глазах. — Я как раз мучительно думал о том, что врачи «скорой» в таких подозрительных случаях обязаны сообщать в полицию. А это значит, что все наши попытки что-то скрыть тщетны. И через час на нас обрушатся скандальная известность и любые последствия.

И вот они собрались, бледные, напряженные, готовые к любому повороту…

Никита пошел к двери гаража с ключами в руке. Вытер пот со лба. Вид у него был такой, как будто ему предстоит перепрыгнуть пропасть.

— Минуточку, — произнесла Тамара своим властным, хорошо поставленным голосом. — У меня предложение организационного порядка. Дело в том, что за дверью женщина в плохой физической форме и, возможно, не очень адекватном состоянии, что выяснится, когда она придет в чувство. Кроме медицинской помощи и до такой помощи Галину необходимо привести в порядок. Внутри есть вода, туалет?

— Конечно, — ответил Никита. — Туалет и ванна справа. Там на полках чистые полотенца. Есть и халаты.

— Тогда первыми войдем мы, женщины, — заявила Тамара, и мужчины облегченно вздохнули. — Вас, господа, пригласим, когда человек будет готов к контакту.

— Только не я, — произнесла Валя Полунина. — Тут я не женщина. Я за себя пока не ручаюсь, независимо от того, пускает ли эта мразь пузыри и обгажены ли у нее штаны. Я увижу только садистку, которая пыталась убить мое родное существо. Мне даже похрен, что она воровка. Точнее, это второй вопрос.

— Валя, — постарался как можно мягче произнести Антон. — У меня такое предложение: может, ты посидишь в машине или вообще Никита тебя проведет в дом. Отдохнешь, попьешь чаю, пока мы постараемся получить от Николаевой полную информацию. Тут ее состояние может работать на нас. Но контакт должен быть человеческим, чтобы она не видела в нас только врагов. Такой разговор исключает оскорбления или, к примеру, попытки выцарапать ей глаза.

— Хорошее предложение, — согласилась Валентина. — Милое. Заботливое. Только я приехала не удовольствие получать от общения с этой «секретаршей», извини за выражение, теперь для меня это самое ругательное слово. Я бы тысячу лет ее не видела, не слышала. Дело в том, что я ничего не могу доверить вам. Николаева столько лет держала вас всех за лохов. И тебя первого, Антон. При всем уважении к тебе с моей стороны. И знаешь, почему держала? Потому что вы все, вместе взятые, уникальные лохи и есть. Только женщина с разорванным в клочья сердцем поймет, когда она врет, когда нет. А она постарается врать без передышки. Так что я пойду. Можете связать мне руки, обещаю прикусить себе язык до нужного момента. Но я сумею заставить ее сказать правду. И точно не стала бы мараться, выцарапывая ее поганые глаза.

— Я считаю, мы все прояснили свои позиции, — заключила Тамара. — Валентина остается с мужчинами. Мы с Дашей заходим наконец в гараж. Держим связь по телефонам. Затем воссоединяемся. И да помогут нам терпение, мудрость и дух справедливости.

— Браво! — хлопнул несколько раз в ладоши Егор. — Скажу сценаристу, чтобы вписал эти слова в мою роль. Там чего-то такого как раз и не хватало.

— Какой-то цирк, — раздраженно произнес Игорь Полунин, с возмущением посмотрев на актера. — Это еще кто такой?

— Вообще-то наш главный помощник, — ответил Антон. — Если кто не понял: то, для чего мы собрались, началось.

Гараж Соколова внутри оказался очень просторным помещением с качественной отделкой и вполне комфортной обстановкой. По центру в плетеном кресле сидела Галина. Большой черный махровый халат мрачным и зловещим образом оттенял ее бледно-серое лицо с темными отеками под глазами и желтизной на скулах. Редкие темные волосы были мокрыми после мытья. Она выглядела изможденной, обессиленной, но не испуганной. Антон никогда не видел такого взгляда у своего главного секретаря на все случаи жизни. Так смотрит на своих преследователей загнанный в угол зверь. Ему больше некуда спрятаться, он больше не хочет прятаться. В глазах только вызов, ненависть и желание напасть первым. Антон отдает себе отчет в том, как, к примеру, Галина может напасть на него. Для этого не нужно даже шевельнуть пальцем. Только открыть рот…

— Здравствуй, Галя, — подошел он к ней. — Ты можешь говорить? Нам нужны ответы на ряд вопросов. Ты понимаешь, о чем речь?

— А если нет? — произнесла она почти с презрением. — А если не могу говорить? А если не хочу? Пытать меня будете?

— Да нет, — спокойно ответил Антон. — Таких навыков не имеем. Просто придется пригласить полицию. Заявление у Полуниных с собой. Очень хотелось бы избежать, но по крайней мере у тебя есть выбор.

Сомнений не было: на слове «полиция» в глазах Галины мелькнули затравленность и страх.

— Да с кем тут говорить, Антон, — произнес Полунин. — Валя права: слова правды от этого «секретаря» никто не услышит. Давай просто начнем разбираться.

Он взял большие пластиковые пакеты, которые стояли вокруг кресла Галины, и вывалил содержимое на пол.

— Валя, подойди, пожалуйста, и посмотри, что есть, чего нет. Ты лучше знаешь. Только не заводи свою песню — похрен тебе или не похрен, мы должны точно знать, что у нас украдено и что уже пропало с концами. Уголовное дело без этого не заведут. Так что давай сделаем то, для чего приехали, оставив Нору на няню. Я теперь никому не доверяю. Вернемся — займусь установкой видеокамер по всей квартире.

Валентина молча подошла, какое-то время разбирала разноцветные горы. Потом мрачно и деловито начала констатировать:

— Пять новых комплектов постельного белья — два сатиновых, два шелковых, один атласный. Три пуховых одеяла. Две итальянские подушки с ручной вышивкой… Столовое серебро… Куча моего нижнего белья, все фирменное, еще с этикетками… Интересно, она на свои кости собиралась это цеплять или на продажу… Мне легче сказать, чего тут нет. Нет денег, украшений — от слова «совсем». Нет новых полушубков — голубая норка и соболь.

— Хорошо, — заключил Игорь. — С этим следствие уже сможет работать. Список потом составим. — Он подошел вплотную к Галине. — Или ты, Николаева, уже сообразила, что лучше нам сказать, куда отвезла, кому передала? Как говорится, имена-явки. Ты будешь говорить или мы зря время теряем? Полиция приедет сюда после звонка минут через двадцать. Примерный срок по приговору за хищения, истязания и попытку убийства животного посчитаю тебе прямо сейчас с калькулятором по уголовным статьям в инете. Звонить?