Тимка имел к Миллиметру особые претензии. Их отцы служили на одном корабле — хорошо, их матери были подругами еще до того, как родились Тимка и Миллиметр, — ладно… Зачем она подчеркивала в разговорах: «Мы с Тимой… У меня и Тимы…»? Или звала на весь класс: «Тимоша!» — все равно что «Тимулечка». Игорь Надеин, с которым сидел Тимка, дважды за эту зиму переболел гриппом, и оба раза Карапешка, взяв свой портфель, как ни в чем не бывало пересаживалась к Тимке, после чего за Тимкиной спиной ее называли Нефедовой. Отколотить Аннабаден было не то что боязно — перед родителями, например, — но как-то не солидно. Раз Тимка не выдержал и замахнулся на нее кулаком, а потом сам же и мучался: глаза у Миллиметра сделались при этом такие испуганные и так она сжалась вся, что Тимке показалось, он замахнулся не на взрослую девчонку, а на младенца. Вдобавок Миллиметр заплакала.

Даша буквально била себя по рукам, чтобы не позвонить Антону и не уточнить фантастическую информацию о просьбе Дмитриева послать ее в Иркутск. Но поняла, что адекватнее всего сейчас выпить таблетки Томы и отложить тревожащие контакты с действительностью до утра. Знала бы она, какая туча приближается…

Тимка шел к Вагиным без надежды увидеть кого-нибудь. Но это было последнее звено, которое так или иначе связывало его со «Штормовым». И, зная наверняка, что Вагины эвакуировались, Тимка не мог не заглянуть на улицу Челюскинцев, где они жили.

На следующее утро Даша приехала на работу пораньше. Юлии еще не было на месте. Даша несколько раз вычитала свою беседу, переслала правленый материал на почту Ковальского, распечатала текст. Решила без звонка пойти к Антону. Он сейчас без секретаря, так что спросить, пришел ли он, не у кого. Легче посмотреть.

Он издалека еще заметил непривычную брешь с той стороны улицы Челюскинцев, где недавно стоял красивый, с полукруглыми окнами и решетчатой аркой дом Вагиных. От развалин тянуло едким запахом гари.

Антон поздоровался с ней как будто спокойно и доброжелательно, — отметила Даша и в очередной раз подумала, что стала законченной неврастеничкой.

Багровый солнечный диск полностью скрылся за горизонтом, и быстро гасла робкая полоска зари над Семеновскими холмами.

— Я прочитал материал, по-моему, отлично. Дело за подписью — и публикуем. Ты распечатала текст? Дмитриев терпеть не может электронные варианты. И подпись ставит только пером на бумаге.

Тимка в полном одиночестве обошел развалины вагинского дома. Постоял на заваленной грудами кирпича и камня площадке, что служила когда-то внутренним двориком, прислушался, уловив откуда-то из темноты соседнего дома слабый, похожий на мяуканье писк. Подумал, что сейчас не время отыскивать заблудившегося в развалинах котенка. Но сделал шаг по направлению улицы и тут же снова остановился, потому что едва слышное мяуканье сразу перешло в неудержный, громкий плач. Тимка прошел назад и в углу, между полуразрушенной стеной соседнего дома и кирпичной оградой, увидел сидящую на кусках цемента Асю.

— Да, я знаю. Конечно распечатала. И готова ехать…

— Сейчас вызову Мишу с машиной, он в курсе, что вы едете.

— Антон, даже не знаю, с чего начать… И точно не хочу описывать ситуацию, в которой это услышала, но…

— Я понял. Не мучайся. Ты о том звонке Дмитриева, который случайно услышал Нестеров. Боюсь, Влад подал тебе информацию со своей субъективной и воспаленной точки зрения. Он так сейчас воспринимает все, а ты, конечно, для него самое больное место. Он очень напрягся во время этого разговора.

— Значит, это правда. Я ничего не могу понять.

— Думаю, это просто от того, что ты узнала не из того источника. Полагаю, Нестеров выпил и позвонил тебе?

— Хуже. Он приехал.

— Он знает, где ты живешь?

— Говорит, давно проследил и даже ехал однажды со мной в одном вагоне метро. Да, подал плохо, но не в этом дело. Как понять такую просьбу, Антон? Я вспомнила, что Дмитриев во время беседы рассказывал о встречах с сибиряками, экологами и читателями. Я, кстати, это не включила в текст — не легло и не слишком работало на сюжет. И что это за просьба? И почему вопрос был не ко мне?

— Даша, попробуй успокоиться и посмотреть на все с объективной и трезвой точки зрения. К примеру, с моей. Я давно и хорошо знаю Леонида, мы встречаемся иногда в Москве и играем в шахматы. Знаю Лилю и их дочь Иру. Все прелестные, чистые люди. Леонид даже от них, самых близких людей, защищает собственное уединение. Он постоянно один, даже когда в доме Лиля. Он умеет мыслить и осознавать свои чувства только в одиночестве. Обычная прихоть гения. И он очень ценит все, что такое уединение ему дарит. Он не привык с кем-то делиться. Знает, что потом напишет это сразу для всех. Каждый год он проводит встречи с единомышленниками в Иркутске. Готовится, ждет. Тут приезжаешь ты и, видимо, правильно ведешь беседу. Ему кажется, что ты достойна того, чтобы стать его постоянной единомышленницей. Захотел познакомить тебя с кругом соратников. Да, он забыл спросить тебя об этом. Возможно, сообразил, когда ты уехала. А позвонить… Тут тоже надо его понимать. У такого серьезного, умного человека невероятно маленький опыт общения с другими людьми. Он всю жизнь сознательно избегает общения. Он мог просто постесняться позвонить тебе: он же для тебя практически незнакомый человек. Другое дело я — старый друг, который точно поймет, и твой начальник. Я же тебя к нему и послал. Короче, речь о простой неловкости нелюдимого человека, который опасается и оскорбить, и стать оскорбленным. Так понятнее?

— Да, наверное. Просто теперь я в неловкой ситуации. И что мне сказать, если он спросит?

Обратив к нему мокрое лицо и вздрагивая всем телом, она заплакала еще громче. Руки и ноги ее были в кровавых ссадинах.

— А чего ты хочешь?

— Ты что… — Он чуть не сказал: Карапешка. — Ты что, Ася?!

— Ни в коем случае не ехать в Иркутск. Ни с Дмитриевым, ни без него.

Хотел поднять ее. Она шевельнула губами, пытаясь что-то сказать, но у нее получалось только прерывистое, громкое:

— Тогда так и объясним.

— А!.. а!.. а!..

— Да я даже не знаю, как это сказать, с какой стати. Мне нужно придумывать объяснения?

— Ася! Перестань, Ася! Слышишь?! — прикрикнул Тимка и наконец поставил ее на ноги. — Пойдем! Нельзя нам тут оставаться!

— Не нужно, — после паузы произнес Ковальский. — Я сам ему позвоню и объясню. Другие планы у тебя, у редакции на тебя. И, кстати, твоя заведующая Виноградова мне рано утром звонила и весело объявила, что у нее что-то вроде медового месяца на пару недель. Так что тебе придется держать отдел. И на этом объяснении можно закончить. Или с него начать. Я чуть не забыл. Так Леонид точно не обидится, если ты этого боишься.

— Не пойду!.. — ответила она сквозь слезы. И перестала плакать в голос, но долго еще всхлипывала, судорожно глотая воздух.

Даша, совершенно успокоенная, поднялась к себе, оделась, села в машину Михаила. По дороге она мысленно отталкивала все, что имеет отношение к Владу, Дмитриеву и к себе самой. Есть, к примеру, такая неожиданная, почти веселая тема, как медовый месяц Юлии. Можно представить себе, к примеру, как в большом бассейне обнаженная Юля, длинная и худая, обвивается вокруг объемного живота своего Александра, который даже на воду смотрит с брезгливым выражением. А Юля страстно бьет хвостом, в смысле, ногами и громко хохочет, как русалка. Заказать, что ли, Удоду стихи, посвященные возлюбленным… А кроме шуток, может, и у Юли, как у всех людей, все сложится гармонично, обычно, привычно, а страдания останутся позади. Только не думать о том, что тебе самой такое даже не светит.

Тимка достал из кармана носовой платок, и сам, потому что руки ее не слушались, кое-как утер ей лицо. Потом с трудом выяснил, почему она осталась в городе, не уехала.

Когда им сказали, что нужно бежать к причалу, тетя Роза сунула Асе хозяйственную сумку, сама в одну руку подхватила чемодан, на другую — шестимесячную Олю, и они побежали к площади Свердлова, чтобы захватить с собой Тимку. Но у самой площади тетя Роза вспомнила, что позабыла дома узелок с молоком и фруктовыми соками для ребенка.

Они приехали. Дмитриев, как и в прошлый раз, уже стоял во дворе с открытыми воротами. Он бы воодушевлен, смотрел на Дашу радостно. И она понадеялась, что Ковальский нашел нужные слова. Похвалил текст и убедительно объяснил, что Даше нужно исполнять обязанности заведующей. И Леонид ни капельки не огорчился, что она не составит ему компании в Иркутске. И, стало быть, все просто, как и говорил Антон.

Оставила чемодан Асе, велела ждать, а сама побежала опять на улицу Челюскинцев. Ася ждала ее в чьем-то подъезде час, другой, а потом, бросив сумку и чемодан, побежала следом. И увидела вместо дома эти развалины…

— Вы зайдете в дом? — спросил Дмитриев у Михаила. — Только сразу скажу, что жена в Москве у дочери со вчерашнего дня, а я обед не умею готовить. Но уже сварил кофе, а к нему у Лили всегда есть выпечка.

— Хорошо… — забормотал Тимка. — Может, вы разошлись… А где ты вся так ободралась?

— Спасибо, — ответил Миша. — Но я лучше посижу в машине, поиграю со смартфоном. Обедать все равно рано, а кофе в термосе у меня всегда есть. Даша сказала, что сегодня мы должны очень быстро вернуться. Ей в номер что-то сдавать.

— Я копала!.. — Ася снова заплакала в голос. — Копала вот ту-у-т! — протяжно выкрикнула она, показывая на развалины своего дома. И Тимке сделалось жутко. Она своими слабыми руками пыталась разобрать завал, что не просто даже для взрослых спасателей. Сколько она провозилась тут?

И это хорошо: Миша сразу предупредил Дмитриева о том, что им нужно спешить. Может, неприятную тему с Иркутском вообще не придется трогать.

— Дурочка! — сказал Тимка. — Может, она забыла, где оставила тебя, и побежала к причалу другой улицей! Я видел, как уходили корабли, там были женщины с детьми, и тетя Роза уехала! Конечно, уехала! — повторил Тимка, хотя знал, что этого быть не может.

Даша сняла в прихожей куртку, и Леонид провел ее в кабинет: там на столе уже стояли кофейник с горячим кофе, бутылка коньяка и две чашки.

Но слова его подействовали. Ася стала всхлипывать реже.

— Пойдем, — сказал Тимка. — Скоро ночь, и надо торопиться.

— А куда?! — спросила Ася. — Куда я теперь пойду?!

Даша достала материал, Дмитриев углубился в чтение. Он попросил изменить несколько слов в его прямой речи. Затем обрушил на Дашу такие похвалы и комплименты, что ей захотелось все завершить как можно скорее. Она с детства не могла терпеть преувеличенных оценок. Предпочитала сама решать, что у нее получилось хорошо, что нормально, а что никуда не годится. На этот раз получилось нормально, несмотря на болезненность личных проблем.

— Ну, куда-нибудь! Поживешь пока у нас! — предложил Тимка. Сначала предложил, а потом спохватился, что его дома тоже больше не существует, что ему, как и Асе, ночевать негде. — Что-нибудь придумаем! — добавил он. — Пошли! — И, схватив ее за руку, потащил в обход развалин, на улицу.

Она поднялась и бодро сказала:

Быстрые сумерки черной тенью заволакивали развалины домов, улицу, и они с трудом узнали в набежавшей на них женщине Ангелину Васильевну.

— Как мы отлично поработали, да еще в таком темпе. Я успею еще кучу дел сделать. Я сегодня вместо заведующей.

— Господи! Мармышка ты моя! — воскликнула та, прижимая к себе Асю.

— Да, этот первый совместный труд мы завершили, — рассмеялся он. — Так давайте за это и выпьем по глоточку. Чисто символически.

Этого прозвища Тимка еще не слышал. Видно, такой уж был Асин удел, что ей всегда давали прозвища.

Даша послушно сделала именно глоток ароматного, горько-согревающего напитка. Улыбнулась и кивнула Леониду, когда тот слишком театрально произнес:

— Где мама?! Почему ты не уехала?!

— За нашу встречу.

Тимка стоял в стороне, пока тетя Геля, как называла ее Ася, расспрашивала и охала, горестно зажимая ладонью рот. Ася повторила ей, что уже знал Тимка, и Ангелина Васильевна, как он, сказала, что Асина мать впопыхах могла забыть подъезд, где оставила ее. Потом ухватила обоих за руки.

Это как раз тот момент, когда пора хватать сумку и прощаться. Но так просто уже не получилось. Потому что ничего простого и понятного в этой истории не было. И не в том дело, что Даше не хватило ума и чутья, чтобы понять это сразу. Она просто, как больная паникерша, стирала из собственного восприятия малейшие детали, которые должны были ей обо всем сказать и даже давали возможность прогноза. Она могла избежать всего, чего не хотела, боялась и что хватала ее интуиция, но Даша это прятала, глушила и лгала себе и другим.

— Где же вам ночевать-то теперь?! Айдате со мной, к Ивану! (Так звали ее мужа). Нас там душ пятнадцать уже, но как-нибудь!

Леонид крепко сжал ее руки, затем обнял и прижал к стене. Он ее жадно целовал и бормотал страстные, нелепые, ужасные слова. Они только что были деловыми партнерами, добрыми знакомыми… Они могли бы ими и остаться. Но Даша опоздала.

Тимка уперся, когда она потащила его за собой, высвободил свою руку.

— Я не живу с той минуты, когда мы расстались. Или нет, я живу лишь с той минуты, когда мы встретились. Ко мне вдруг пришла не просто незнакомая красавица… Ко мне пришла именно та, которую я никогда не видел, но мог бы описать в собственном воображении, если бы отпустил его. Дашенька, это ничего, что ты сейчас не можешь поехать со мной в Иркутск. Я все перенесу на то время, которое тебе удобно. Там мои люди, они пристроятся. Ты же не могла не почувствовать все сразу… Ты скромная, но не понять мое отношение, мое пламенное восхищение ты не могла. Ты же чуткая, проницательная. И ты приехала сегодня. Значит, тоже хотела встречи.

— Вы Асю возьмите… а я не пойду, — сказал Тимка.

— Подожди, — пыталась освободиться Даша. — Ты не понял. Ты мне нравишься как человек и писатель. Ты красивый, талантливый, но мне даже в голову не пришло, что я невольно ввела тебя в заблуждение. Я была потрясена, когда Ковальский сказал мне о твоей просьбе. Это уже какое-то безумие — звонить моему начальнику, чтобы отправил меня с тобой в командировку. Леонид, пойми же: мне это не нужно. Мне, кажется, уже вообще ничего не нужно, даже сдать этот несчастный материал.

— Я с тобой! — сразу испуганно перешла на его сторону Ася.

— Да вы что?! — Портниха растерялась, — Чего это вы удумали?!

Даша была уверена, что все достаточно резко объяснила, она больше не боялась его обидеть. Он же на самом деле ее вообще не берет в расчет. Все, что она слышит, — это «я-я-я-я». Пусть же наконец услышит, пусть выгонит ее, что угодно лучше, чем то, что происходит.

— Ася пускай пойдет к вам, а мне нельзя, — сказал Тимка. — Я сын командира.

— Боже, какой я дурак, — немного отстранился он, продолжая смотреть на нее все с тем же восторгом. — Я испугал тебя. Набросился как дикарь. Я, конечно, немного не в форме. Ты сейчас поймешь. Дело в том, что я вчера все рассказал Лиле. Да, прямо все, что чувствую. Я попросил ее уехать в Москву к тому времени, когда ты приедешь. Но я объяснил ей, что это ради работы, что никогда не смогу ей изменить в нашем с ней доме. И потому буду просить тебя поехать со мной в Иркутск. Она отреагировала грубо, истерично, хлопнула дверью. Она, мой родной человек столько лет, не захотела понять, что мои страсть и мечта никак не оскорбляют ни ее, ни нашу прекрасную совместную жизнь. Я, конечно, не спал всю ночь… Но теперь ты здесь, ты все поняла, и я так верю в то, что ты услышишь главное: мы встретили друг друга…

— А я, Тим, дочь командира. — упрямо возразила ему Ася. — Мне тоже нельзя.

— Леонид, — произнесла Даша, — я не могу больше это слушать. У меня больше нет ни сил, ни времени. Просто дай мне уехать. Я в отчаянии: ты слышишь только себя.

Тетка Ангелина смотрела, смотрела на них и вдруг, обхватив ладонями лицо, заплакала:

Он вновь попытался ее обнять, но она с силой вырвалась, выскочила из дома и бросилась к машине. Сидела в ней, ничего не соображая, только слышала, как бешено колотится сердце, и сжимала крепко руки на коленях, чтобы Миша не заметил, как они дрожат. Примерно через час сумела набрать номер Ковальского. Сказала только:

— Гос-по-ди! Гос-по-ди!..

— Это я. Мы едем… — тут голос оборвался, Даша замолчала, чтобы не расплакаться.

Все видел Тимка: как она кричит, как ругается, как хохочет, а как плачет — увидел впервые. Кинулся утешать:

— Так, — произнес Антон. — Мы сейчас во всем разберемся. Дмитриев мне недавно звонил, описал в общих чертах. Ощущение, конечно, буйного помешательства. Но только я понимаю, что так может повести себя чистый и очень одинокий по сути человек, которого поразила идея обретения гармонии и совершенства. Он считает, что заслужил это практически праведной жизнью. Обиделся на жену, которая это не поняла. Представляю, в каком ты сейчас состоянии.

— Не плачьте, тетя Геля! Мы найдем, где ночевать! У нас есть где! А вас там много, все из-за нас могут… — Он не договорил, потому что тетка Ангелина не слышала его сквозь плач. Повторил, когда она немножко успокоилась: — У нас есть где, мы найдем комнату!

— Сомневаюсь, что кто-то может это представить. Я чувствую себя чумной, заразной, токсичной. Мне кажется, что Дмитриев, как охотничья собака, просто бросился на запах раненой дичи. У него такое богатое воображение, он что-то во мне прочитал, сам не понимая, что это. У меня больше нет достоинства, защиты, кожи. Это не может не ощущать восприимчивый человек. А все его фантазии на тему — так профессионал же. Антон, я понимаю, что это может показаться позой, манерничаньем, что ли… Я взрослая женщина и не ханжа ни разу. Мне всегда нравилось внимание мужчин. А уж чувства такого писателя и красавца, конечно, должны были польстить хотя бы самолюбию в нормальной ситуации. Но это не нормальная ситуация, не чувства, а что-то пугающее. Неужели вы не ощущаете… Леонид не только на меня обрушил свой воспаленный бред — это было бы полбеды, — он все это в подробностях рассказал своей жене, та — дочери, обе — еще кому-то. И все точно примкнут к Валерии… И мне не смыть клейма, даже если сегодня уволюсь. Но мне некуда идти, я в принципе чувствую себя не очень транспортабельной. Да и не возьмет меня никто: сплетни разлетаются быстрее любой другой информации.

— Найдем, тетя Геля! — как эхо, повторила Ася, словно и вправду она была взрослой, а тетка Ангелина маленькой.

— Одно я точно знаю. Тебе не нужно возвращаться в контору. Миша отвезет тебя домой. Материал я сдам в работу и без тебя. Постарайся отдохнуть и выспаться. Потом все увидишь в другом свете, обещаю. Я тоже сделаю, что могу. Только обязательно выключи дома телефон. Да и дверь на звонки не стоит открывать.

— Ага! Вот где ты! — неожиданно раздалось над их головами.

— Вы считаете, что Влад опять приедет с обличениями? Но я не могу отключить телефон: вдруг Тома позвонит или родители. Все и так с ума сходят.

Тимка глянул через плечо тетки Ангелины и, схватив за руки ее, Асю, потащил их с улицы в чей-то двор. Но портниха удержала его.

— Не думаю насчет Влада. Он сейчас здесь, в нормальном рабочем настроении. Может, получится спокойно пообщаться. Тамара… Так позвони ей сейчас и поезжай к ней, как я не подумал. У тебя же есть ключ. А насчет телефона и двери я по другой причине сказал. Леня спрашивал у меня, где ты живешь. Я ответил, что ты ушла от мужа и снимаешь квартиру, у меня типа нет этого адреса. Но он велел мне его узнать. Я постараюсь и это уладить. Может, даже попробую поговорить с Лилей и Ирой. Дело еще и в том, что Леонид никогда не ссорился с женой. Настолько уникальный случай. Представляю, как она переживает. Ты меня слушаешь?

— Да, спасибо, — подавленно произнесла Даша. — Антон, а можно попросить? Позвоните вы Тамаре, я совсем обессилела и не соображу, что ей сказать. И трясет меня страшно. Наверное, от мороза. Показала Мише, куда теперь ехать…

Остаток дня, вечер и ночь пролетели под знаком Томы. Она что-то давала выпить, что-то заставляла проглотить. Она лежала рядом с Дашей, пока та полночи тупо, не вникая, смотрела самый глупый сериал. Не менее глупый сон стал сниться Даше, когда она еще не понимала, что спит. Проснулась поздно: в окно уже билось полуденное озябшее солнце. В ужасе вскочила, вылетела на кухню и с облегчением увидела, что Тома там сидит у ноутбука и спокойно что-то читает.

— Какое счастье, что ты дома. Я проспала и жутко перепугалась спросонья. Ковальский не звонил?

— Звонил. Если коротко, то разрешил тебя не будить.

— Спасибо ему. И я так люблю тебя. Рядом с тобой всегда кажется, что все пройдет, а что не пройдет, то поправимо. И что бывает даже хорошо.

— Конечно, бывает, дорогая. Иди мойся, я приготовлю завтрак, сварю кофе. Тебе нужно плотно поесть, Антон сказал, у тебя там накопились дела. А я решила взять сегодня день и поехать с тобой. Раз там нет твоей Виноградовой, посижу с тобой, посмотрю. Вдруг и помогу чем-то. Потом вместе вернемся домой.

— Ничего себе — вот это радость. Мне было так не по себе от одной мысли, что надо отсюда выйти и тащиться на работу, там сидеть одной. Пока у Виноградовой медовый месяц.

— Да, это милая новость, — только и сказала Тома.

Они приехали в редакцию, вошли в кабинет. Даша предложила сестре занять стол Юли.

— Ты можешь включить ее ноут, они у нас без паролей, читай что хочешь, пиши кому хочешь, или даже посмотри кино. А я пробегусь по новостям. Всегда с этого начинаю. Это как морозная прорубь. Сначала пугает, но потом понимаешь, что ты закалилась, насколько это возможно.

— Подожди, — вдруг попросила Тамара. — Не начинай ничего читать. Я еще в коридоре написала Антону, что мы тут. Он идет к нам. Пишет, что и Влад хочет с нами поздороваться.

— Почему они идут к нам? Ничего не случилось?

— Подождем, — ответила Тома.

Они вошли — Ковальский и Владислав. Сказали какие-то приветственные слова… Глаза Даши потемнели от предчувствия и распахнулись, как окна от ветра в грозу.

— Даша, тебе придется принять тяжелую весть, — произнес Ковальский. — Мне позвонили… Сейчас уже дали в новостях. Сегодня рано утром Леню Дмитриева нашли без сознания. Врачи поставили диагноз: инфаркт мозга. Есть такое тяжелое поражение мозговых сосудов. Случается внезапно, если люди постоянно не наблюдаются…

— Антон, почему в новостях… Леонид жив?!

— Он умер, Даша. Врачи не сумели помочь. Он был ночью один… А в такой ситуации могут помочь только специалисты. Лиля и Ира приехали туда рано утром, потому что он не отвечал на звонки.

Больше Даша ничего не слышала. Ее бил, глушил и рвал на части собственный неузнаваемый голос. Он кричал:

— Так не бывает! Это неправда. Не бывает никаких инфарктов мозга. Его убили! И меня убивают, и всех нас… Не трогайте меня, уберите руки, воду, капли… Если вы меня куда-то потащите, я разобью окно и выпрыгну. Не могу больше терпеть, видеть и знать… Нет, Тома, скажи мне, что это вранье. Что они пришли меня так испугать. Ты же медик, ты знаешь, что так не бывает. Не бывает того, что без конца случается с нами…

Влад подошел к ней и просто поднял на руки, понес к двери. Тамара плакала. Ковальский сжимал кулаки. Даша всхлипнула и затихла на руках Влада, как измученный собственным криком ребенок.

Глава 3

Место Кольцова

Даша уснула к утру после того, как Тамара сделала очередной успокоительный укол. Всю ночь Владислав и Тома были с ней, не пытаясь ни утешать, ни жалеть. Они просто охраняли пространство ее отчаяния и горя. Они протягивали к ней ладони, чтобы ловить осколки, когда плач Даши разобьется. Они должны были защитить от стеклянных стрел ее сердце. Тома знала, как Влад ей верил.

Потом они пошли на кухню, сели за стол, на котором стояла бутылка красного грузинского вина. Посмотрели в глаза другу другу, и вдруг заговорили сразу обо всем — без сомнений, не скрывая самых тайных и опасных мыслей, обид и страхов.

— Странно, — произнес Влад. — Кажется, я еще ни с кем так откровенно и честно не говорил. Ни с друзьями, ни с родными. Ни с женой, ни с Дашей, которую я люблю больше всех, больше себя и даже, наверное, сильнее, чем сына. И готов признать за тобой право на желание меня уничтожить. Тем более период для этого самый подходящий: кто первый.

— Прямо здесь и сейчас нашло озарение? — улыбнулась Тамара. — Я такое открытие превратила в аксиому очень давно. Не может быть абсолютной искренности между людьми, когда их сердца постоянно горят и дрожат от любви и страха потери. Пример спит за стенкой. Я могу сказать Даше и только Даше практически все. Кроме самого главного, опасного и острого. Самое страшное для меня — причинить ей боль. Я даже не рассказала ей о том, что собиралась тебя уничтожить. Вдруг бы ей это не понравилось, — рассмеялась Тома. — Только когда ты упомянул косу, пришлось признаться. А с тобой говорить обо всем мне легко и спокойно. При всех личных претензиях.

— Причина только в том, что тебе глубоко плевать, больно мне или нет.

— Не так примитивно. Просто оценила свободу нелюбви. Покой, объективность и глубокий смысл нелюбви. Так просто понять человека, если ты его не любишь до дрожи в коленях. Так легко оценить его достоинства и принять недостатки, если ты не сходишь с ума от страсти, ревности и нежелания выпускать его из своих рук. Я думаю, существует и родство полноценной и справедливой нелюбви.

— Я понял, о чем речь, и готов согласиться. Тамара, ты можешь объяснить такое невероятное горе Даши по поводу смерти Дмитриева? Она же буквально вчера достаточно резко его отшила, как мне Ковальский рассказал. Она точно не влюблена в него. Конечно, оценила как очень талантливого и необычного человека. Мы все его ценили, потрясены и скорбим. Но такое отчаяние, нежелание принять… Не совсем понимаю.

— Вот в этом мне легче разобраться, чем тебе, по той причине, что я не мужчина, не безумный любовник, не соперник любого другого мужчины на земле. Я на Дашиной стороне. Она так страшно страдает и убивается из-за вины. Она обвинила себя во всем. Потому и произнесла слово «убийство». Даша измучена скоплением на своем пути враждебности, какой она никогда не встречала раньше и даже не догадывалась о том, что такое может быть. Она была раздавлена покушением на тебя, — а это было оно, в чем лично я не сомневаюсь. Она и тогда страдала в первую очередь из-за своей вины. Моя сестра устала существовать в страхе от того, что в какой-то момент может потерять любого, кто ей дорог. Тебя, меня, родителей… Как Дмитриева, которого она оставила в его доме совершенно здоровым и полным планов. Мне кажется, она уже меньше всего боится за себя. И все из-за истории, которую вы начали вдвоем однажды ночью, а потом в нее втянулось столько разных людей.

— Да, похоже на правду. Тамара, а что это за диагноз такой? Я тоже никогда не слышал.

— Инфаркт мозга — это тяжелая патология сосудов мозга без кровоизлияния, в отличие от инсульта. Возможны внезапное, резкое, стрессовое сужение и другие поражения. На этом фоне может возникнуть даже некроз. Провокаторов у такого состояния очень много.

— Это всегда смертельно?

— Нет, совсем не всегда. Но Дмитриев был один, а помощь требовалась только профессиональная.

— Ужасно, конечно. Его жена Лиля и дочь Ира просто убиты. Они его на две ночи оставили одного. Лиля впервые так разгневалась… Я с ними хорошо знаком. Совершенно необычные, по-настоящему интеллигентные люди. И у них обеих был общий ребенок — Леонид. Они считали его гением и буквально молились на него. И теперь даже они могут обвинять Дашу. Как и себя, наверное.

Влад поднялся.

— Мне пора, Тамара. Не стану будить Дашу. Я и звонить ей сегодня не буду. Ты же с ней останешься? Давай так: я позвоню тебе, а ты скажи: «Здравствуй, Катя» и пару слов. Нормально или не очень. До связи.

Тамара стояла у окна, смотрела, как Влад вышел из подъезда, прошагал своими длинными стройными ногами по дорожке, перед своей машиной остановился и посмотрел на окна ее квартиры. Она увидела его спокойное, красивое лицо и подумала о том, что он — один из самых привлекательных людей, каких она встречала в жизни. Ему бы везения настоящего. Им бы с Дашей…

Влад открыл дверцу машины, почти сел… И тут раздался страшный взрыв, от которого, кажется, прогнулись окна. Тома увидела, как Влада отбросило назад, как горит на нем одежда… Тамара схватила телефон и «спасательную» сумку, понеслась по лестнице, на ходу вызывая «скорую» и полицию. Она, увязая в нечищенных сугробах, оставив в них домашние тапки, добралась до Влада, который откатился немного от места взрыва и прижимал к лицу обожженные руки… На одежде были рваные дыры и кровь. Тамара боялась оторвать его руки: а вдруг глаза, можно только больше навредить… Она пыталась просто помогать чем получится.

…Когда его уложили в машину «скорой». Тома буквально вцепилась в локоть молодого врача.

— Умоляю вас, помогите. Я не могу с вами поехать, у меня дома больная сестра. Пожалуйста, давайте обменяемся номерами телефонов, и вы мне позвоните, куда его отвезут. И попросите там, чтобы его телефон был рядом с ним. И еще: пусть кто-то из больницы позвонит его жене, номер в контактах, зовут Валерия. Я не могу, я с ней не знакома. И не отказывайтесь, — Тамара сунула ему в карман халата несколько купюр.

— Да что вы в самом деле, — запротестовал врач. — Я что, не человек, я все и так сделаю.

— Конечно сделаете, я сразу поняла. Это я не ради вас, а ради себя. Мне так спокойнее. Захотите, — отдайте санитарке. Хотя я им и так привезу, как только доеду. Спасибо вам огромное. Значит, мы на созвоне. Я Тамара, кстати.

Когда Тамара поднималась в квартиру, она очень надеялась, что Даша еще спит. На лице и руках Тамары кровь и гарь, босые ноги выглядят как ошпаренные… Но Даша стояла у окна и смотрела. Тома бросилась к ней, пыталась увести, говорила:

— Главное, он жив. Приехали хорошие врачи, я обо всем договорилась. Сейчас позвоню директору нашего института, чтобы организовал госпитализацию в хороший стационар. Мне врачи «скорой» оставили телефон, обещали обо всем сообщать…

Но Даша, кажется, ничего не слышала, она вцепилась побелевшими пальцами в подоконник, ее тело под руками Тамары как будто окаменело.

— Да божечки ты мой, — вдруг заплакала сильная Тамара и опустилась перед сестрой на колени. — Как же вынести эти муки, которые не кончаются.

— Ты плачешь, Тома? Не нужно. Если мы начнем сейчас вдвоем плакать, мы никогда не сможем остановиться. А нам надо выбраться из этой затопленной слезами квартиры и найти его. Если он жив, они же придут его добивать. Я читала, что они так делают.

Так Даша окончательно разделила весь мир на своих и врагов. И пересчитать своих она легко могла бы с помощью пальцев на одной руке.

Они быстро, то есть кое-как собрались, сели в машину, и Тамара набрала номер врача.

— Да, — сразу ответил он, — я как раз собирался вам звонить, Тамара. Нам позвонили и дали адрес клиники с ожоговым отделением и хирургией. Адрес сброшу потом. Привезли, приняли. Оказалось, им уже звонили какие-то начальники. Нестеров на осмотре.

— Спасибо. Мы с сестрой можем прямо сейчас туда поехать?

— Конечно нет. Никто вас к нему не пустит. Даже из опасения инфекции. И потом: я же правильно понял, что ни вы, ни ваша сестра женой пострадавшего не являетесь? Насчет жены Валерии все передал, как вы просили. А по поводу своих посещений вам придется договариваться с главврачом или заведующим отделением. Их телефоны тоже вам сброшу. Как говорится, все оплачено.

— Хорошая шутка. На самом деле я перед вами в вечном долгу. Сестра тоже благодарит.

— Не за что. Пусть сестра поправляется.

Тамара съехала на обочину и сказала Даше:

— Адрес клиники и все телефоны он мне переслал. Но ехать нам туда пока нельзя. Там осмотр, консультации, первая помощь. И вообще: поскольку мы не официальные родственники, вопрос придется решать с помощью разных просьб.

— Но как же он там один…

— Не стоит развивать версии, вычитанные в детективах. Мы все равно сами ни с одной опасностью не справимся. Судорожно ищу хоть одно обнадеживающее обстоятельство этой ситуации. Не сочти за цинизм, но оно есть. Влад как пострадавший сейчас совершенно не дееспособен и никому не запретит привлечь профессионального сыщика. Когда его приведут в чувство, он, разумеется, согласится с версией полиции насчет заезжих гастролеров, которые мстят московским автомобилистам, а потом бесследно скрываются. У тебя есть телефон частного детектива Кольцова, который распутал историю Галины?

— Нет. Только у Егора.

— Тогда срочно звони ему.

Даша набрала номер:

— Егор? Ты не очень занят? У меня большая просьба, но могу перезвонить, когда скажешь.

— Я жутко занят. Снимаем сцену, когда я пытаюсь спрыгнуть с крыши высотного здания, двадцать девять этажей, к слову. И я уже на ней. Но ты быстро скажи свою просьбу, иначе я не смогу сосредоточиться и удержаться на краю.

— Какой же ты милый, Егор. У тебя есть телефон Кольцова?

— Конечно, у кого еще он может быть. Что-то опять случилось в вашем доме Облонских, где все смешалось раз и навсегда?

— Да. Владислава Нестерова, нашего главного оформителя, взорвали. Точнее, его машину, но он очень пострадал. Ты, наверное, в курсе, что на него уже нападали. И полиция это не расследовала. И вот опять. Нужен именно Кольцов.

— Понял. Даша, ты потрясающе везучая девушка. Дело в том, что Кольцов здесь. Он в данный момент консультирует группу, как правдоподобно меня спасать. Как мне достоверно мешать их спасению, он мне уже рассказал. Все, они идут. Прыгаю… Сразу перезвоню.

— Спасибо, Егор, ты самый лучший друг на свете.

Даша даже улыбнулась Тамаре:

— Он пошел прыгать с двадцать девятого этажа. У него съемка. И он назвал меня везучей. Если бы такое сказал не он, я решила бы, что надо мной издеваются. Но только не Егор. Тома, Кольцов там, на съемке, он консультирует группу, как спасать самоубийцу, а Егора — как бороться со спасателями. Как только — так он перезвонит.

— Ну вот. Впервые улыбнулась за столько времени, а теперь ты ревешь. Надеюсь, от надежды. Решай: возвращаемся домой или, может, едем к тебе в контору… Там хоть есть умные, временами даже веселые люди.

— Поехали к ним, Тома.

На всем пути от входа в офис до двери кабинета «умные и веселые» люди смотрели на них, как на двух редких панд, которые сбежали из зоопарка и заскочили сюда погреться. Реплики были исключительно изумленными и бессодержательными. «Так вы же вроде без сознания, точнее, Даша», «Ничего себе: а мне сказали, что вы сейчас срочно с новостями? Он же не того…»

— Тамара, Даша, — наконец прозвучал голос вменяемого человека, то есть Ковальского. — Как хорошо, что вы догадались приехать к нам. Я как раз собирался вам позвонить и предложить. Уже знаю, что к Владу вас сегодня не пустят. Какой смысл сидеть взаперти и изводить себя. Я стараюсь быть на связи и с врачами, и с полицией. Во втором случае контакт не слишком продуктивен. Они говорят, что даже со следами на снегу невозможно работать. Якобы тот или те, кто подорвал машину, были в бахилах поверх обуви. Да и замести следы после того, как установили взрывное устройство в двигатель, у них было время. Подрывали-то дистанционно. Длина этой дистанции не установлена. Да и вообще великого рвения нет. Говорят, есть информация о группе «криминальных и пока неуловимых подростков с идеей взрывов». Я поискал в инете: нет такой информации.

— Спасибо, Антон, за то, что вы так плотно в теме, — сказала Тамара. — А мы не просто так сюда приехали. У нас новость. В ближайшее время к нам может присоединиться частный сыщик Кольцов, который работал по делу Галины. Он сейчас на съемке сериала вместе с Егором Гусевым. Как только спустится с крыши двадцать девятого этажа, откуда Егор по роли должен пытаться прыгнуть, они нам позвонят. И лучше всего, если и вы будете участвовать в разговоре и принятии решений. Мы взяли на себя смелость привлечь Кольцова, пока Влад в отключке. Надо спешить. Он может прийти в чувство и опять наложить вето на объективное и заинтересованное расследование. Его нужно ставить перед фактом.

— Хорошая новость, я считаю. — Антон открыл перед ними дверь кабинета Виноградовой. — У меня тоже маленькое событие: новый секретарь Клавдия, очень милая женщина. Варит хороший кофе, приносит к нему пироги и плюшки. Это кроме безупречной работы. Так я попрошу ее принести сюда кофе и перекус для нас?

— Это больше, чем мы могли хотеть, — заявила Тамара. — Только сейчас сообразила, что мы втроем — Даша, Влад и я — ничего не ели со вчерашнего дня.

Антон отправился к своей секретарше, Даша и Тамара сняли куртки, осмотрелись…

— Знаешь, — вдруг произнесла Даша, — а мне тут стало легче. Как будто вернулась на свое место.

— Да и я уже привыкла считать это место своим, — заметила Тамара. — Особенно после разговоров с Антоном.

— Я вообще думаю, что Антон заменяет нам всем так называемый коллективный разум, которого не существует в принципе. Как ты, конечно, заметила, когда мы шли сквозь строй по коридору, — множество разных мнений и реакций сбиваются в одно определение: это дурдом.

Вошли Антон и приятная и внешне очень домашняя женщина с толстой каштановой косой вокруг аккуратной головы. Она держала в руках большой поднос:

— Здравствуйте, я Клавдия, вы можете не представляться: я вас сразу узнала. Все только о вас и говорят. Кофе очень горячий, а пироги надо есть быстро: они еще теплые, я их в пуховом платке из дома привезла.

Она не успела поставить поднос на стол, как в открытую дверь потянулись сотрудники: Виктор-фотограф, Паша-Удод, Коля Бородянский, Валя Полунина.

— Только не пугайтесь, что мы такой толпой, — сказала Валентина. — Никто ни по одному поводу не собирается к вам приставать. Мы только поддержать и побыть рядом.

— Но пироги брать нам тоже можно? — спросил у Даши, как у хозяйки кабинета, Виктор.

— Да нужно, Витя, — ответила Даша. — Мы тут кое-кого ждем, но говорить пока не стану. Опять зареву. Так вам обрадовалась.

В это время распахнулась дверь, и в кабинет влетела раскрасневшаяся с мороза и возбужденная Виноградова.

— Привет всем, — отрывисто произнесла она. — Наконец все опять тут собрались. Мне Нина Ивановна сказала, я ей каждое утро звонила: узнать информацию. И сейчас меня клинит, крючит и рвет на части… Как услышала про Влада… И не знала, что делать, куда бежать, к кому стучаться… Все заняты, а я вдруг не у дел. Вот и примчалась.

— А как же твой медовый месяц? — спросил Коля.

— Да какой тут к хренам медовый месяц. Человека чуть не убили. Даша, как он? Я ничего не пропустила? Он точно жив? Я имею в виду прямо сейчас, утром я читала, что жив, но тяжелый…

— Юля, успокойся, — ответила Даша. — Ты можешь судить по нашему состоянию о том, что ничего более страшного, чем утром, не случилось. Надеемся, что наоборот: уже немного помогли. И явились мы по неплохому поводу. К нам может приехать частный детектив, который разбирался в истории Галины. Мы с Томой хотели быть с вами во время разговора с ним. Возможно, вместе что-то сумеем вспомнить, восстановить общую картину, разложить на детали… Я говорю как дилетант, а профессионал осмыслит и оценит по-своему.

— Антон, — встревоженно повернулась Юля к Ковальскому, — ты думаешь, это хорошая идея — частный детектив? Помнится, после первого нападения Влад был категорически против такого расследования и вообще участия всех нас в той истории. Даже запретил звонить в больницу или в полицию.

— Так потому она и хорошая, эта идея, Юля, — спокойно ответил Ковальский, — что сейчас он не в состоянии ничего запретить. А ситуация стала совсем критической.

В это время зазвонил телефон Даши:

— Да, Егор! О боже! Какие вы молодцы, я даже еще не начала метаться и мучиться в ожидании. А мы не у Тамары дома. Мы с ней в нашей конторе. Тут собрались люди, которые смогут Сергею рассказать больше, чем мы. По крайней мере, есть такая надежда. Ждем. И еще у нас кофе и теплые пироги. Они тебе точно понравятся после крыши.

Кольцов и Егор Гусев вошли в «салон Юлии» неожиданно быстро и картинно остановились у порога, давая возможность присутствующим оценить значительность эпизода. Вылитые герои трейлера по нашумевшему сериалу. Два однозначно шикарных типа, достаточно потрепанных в засадах и облавах на преступность и присыпанные обильным снегопадом, как белым пеплом побед.

— Приветствую всех, — произнес Кольцов. — Во время первого посещения не отпускало чувство, что придется встретиться вновь. Есть в вас всех что-то такое… Рассчитываю на плодотворное сотрудничество. С предварительной информацией ознакомился. Мои айтишники сейчас уже работают с фактами.

— И где тут ваши пироги? — озабоченно спросил Егор. — Ты, Даша, как сказала, что они теплые, — мы понеслись прямо на запах. Замерзли на крыше как цуцики. Главное, боялись, что им не дадут остыть до того, как мы с ними встретимся.

— Не бойтесь, — рассмеялась Клавдия. — Я, конечно, для таких гостей, как вы, половину оставила у себя в столе закутанными в пуховый платок. И правильно сделала: тут все смели за пять минут: я засекала. Так что сейчас принесу: есть с яблоками и творогом. И кофе заварю свежий.

Юлия и Даша освободили для сыщиков, в которых произвели и Егора, свои столы, позвали их. Но Сергей сразу отказался.

— Нет-нет. Вы все, как говорится, оставайтесь на своих местах. Мы вообще усаживаться не собираемся, походим по кабинету, посмотрим, послушаем… Да и прикончим наконец эти пироги из платка. Не обращайте на нас внимания. Вспоминайте любую мелочь, обсуждайте и не утаивайте даже то, что не очень хочется произносить вслух. Это могут быть ваши собственные мысли, которыми вы еще ни с кем не делились. Просто помните, что тут не до реверансов. Речь идет о жизни и смерти. Вопрос один: что происходило с Нестеровым с момента, когда всем стало известно о его личных проблемах. Важно все, что видел, слышал и думал каждый. И не забывайте. Судя по общей картине, речь не об одном и, скорее всего, не о двух преступлениях. Речь о преступном замысле, целью которого может быть маниакальный результат, требующий серии действий против одного человека или больше.

— В то утро Влада вызвали, чтобы объявить, что его оформленная командировка в Швейцарию отменяется. Ему уже билет купили и гостиницу забронировали, — сказала Юля Виноградова.

— В ту ночь Даша Смирнова оказалась на улице в непогоду. Она вечером ушла от мужа, а ее сестры не было в Москве. На рассвете Даше было некуда ехать, и она позвонила мне, — произнес Антон Ковальский. — Я сказал, чтобы она взяла такси, и ехала по моему адресу. Заплатил таксисту и спросил, откуда он ее забрал… Это был район, в котором находилась квартира Нестровых. Прости, Дашенька, все и так знают, а теперь нужно выстраивать события по секундам.

— В тот день к генеральному Плотникову приехала Валерия Нестерова, сказал Виктор-фотограф. — Ее вообще не должно было быть в Москве. Она с сыном гостила в другом городе, в особняке отца-губернатора Федулова.

Воспоминания, споры, обсуждения о периоде с той самой ночи до нынешнего дня заняли не меньше четырех часов. Работали все в таком напряжении, как будто от их усилий зависит жизнь товарища. Вероятно, так и было. Более благодарных и внимательных свидетелей ни один сыщик еще не встречал. Версии или в точности совпадали, или категорически расходились. Люди спорили, что-то доказывали, в чем-то уличали друг друга. Колю Бородянского пару раз с трудом удерживали от драки.

Когда наступила долгая, томительная, тягостная пауза, — вроде бы все высказались не один раз, но ничего окончательно не прояснилось, — Антон обратился к Кольцову:

— Сергей Александрович, вы столько часов нас слушали. Не хотите выйти сюда и сказать хотя бы о впечатлении? Есть ли у вас материал для работы, кажется ли вам хоть одна версия убедительной и считаете ли вы, что расследование может быть плодотворным… Время-то уходит. А вдруг на самом деле, как говорит полиция, улик нет. И это то самое идеальное и многоэтапное преступление, которое можно продолжать сколько угодно времени. Человека практически истребляют публично… Возможен ли какой-то прогноз…

Кольцов выслушал это обращение, сидя на краю стола, с которого уже убрали чашки, а от пирогов не осталось и следа.

— Это не так работает, Антон Казимирович, — ответил он. — На этом этапе сыщик не прислушивается к своим ощущениям и эмоциям. И он никогда не делает преждевременных выводов. Он просто ловит любой факт или след факта, как компьютерная система. Каждое упоминание или даже оговорка может при изучении и поиске стать уликой или опровержением улик.

Он встал:

— Мир — театр, как известно. Место частного детектива не на сцене, не в партере, не на галерке и даже не в буфете. Его место у порога. Он там приветствует Ложь, подает тапочки Правде и чистит штиблеты господину Факту. Да. Нам есть с чем работать. Спасибо за помощь. Но потребуется еще кое-что. Прошу не отказывать мне в беседах с глазу на глаз. Это очень важный этап. Прогноза, разумеется, нет. Не существует ничего более непредсказуемого и в то же время более постоянного, чем криминальное сознание. Но тенденцию отмечу. Налицо усиление риска для жизни. И не факт, что только для жизни Нестерова. Будьте все осторожны. И я бы не советовал Дарье Смирновой пока появляться на публичных мероприятиях. К примеру, на похоронах Дмитриева. Но запретить, конечно, не имею права. Это личный выбор.

Разоблачение Валерии

Валерия приехала из больницы вечером. Она не была усталой. Она ведь не совершала никаких физических действий. Она просто тупо сидела и ждала или стояла и выслушивала врача, медсестру. К Владу ее не пустили. И все это время — долгие часы и мучительные минуты ее давил, плющил невидимый каток для укладки асфальта. Она ни о чем не думала, она только видела себя, раздавленную, обескровленную, плоскую и тонкую, как лист гербария. И она, кажется, уже ничего не чувствовала. Может ли ощущать страх, злость или любовь раздавленное, раскатанное досуха существо? Способен ли дышать или плакать пергамент, который раньше был влажной кожей живых ягнят и телят?

Все позади. Вся жизнь женщины, которой всегда везет. Любимицы судьбы при красивом, добром муже, звезде каждого коллектива. При богатом, любящем и щедром отце, стремящемся к исполнению всех ее желаний. При чудесном сыне, который красотой в папу, но настолько проще, понятнее и доступнее, что его даже обходят стороной подростковые проблемы. Артем по-прежнему безмятежен, как дитя, и верит только в то, что и ему во всем везет, потому, что все его обожают. Сына, кстати, до сих пор никто не огорчил, его держат в неведении, что с ним легко. Он читает в интернете лишь рекламу и материалы о лучших автомобилях, мотоциклах, смартфонах и айфонах.

Артем не читает сплетни и срачи. В отличие от Стеллы, матери Валерии. Стелла — вечная блондинка, никогда не работавшая и не обремененная домашними делами. Больше, чем в бутиках, косметических салонах и бассейнах, она любит сидеть в своих соцсетях. Стелла выкладывает там шикарные фотки семейного отдыха в самых прекрасных местах Земли, себя в нарядах лучших модельеров, а потом сутками взахлеб упивается восторгами комментаторов и считает лайки. Она и сейчас все читает, содрогается, впадает в истерику, звонит дочери и пересказывает все то, что Валерия изо всех сил пытается не читать, не знать, не слышать, не видеть… Но она и сама до сих пор так и не решилась разбить к чертям ноутбуки, блокировать интернет в смартфонах, просто забыть хоть на день, на ночь, на час или минуту о том, что существует этот страшный, злобный и мстительный внешний мир, который сбился в стаю хищников, ждущих ее, Валерии, растерзания. Невероятно: но это те же люди, которые восторгались ее светской матерью, их семейным отдыхом, нарядами, их любимым мальчиком. Чего только Валерия не читала о себе и семье с той ночи… Впрочем, в адрес Влада и его любовницы тоже летят не розы. Было время, когда Валерия страстно искала гадости о них. Сейчас не ищет. Сейчас она вообще ищет только возможность спрятаться от этого крестового похода — всех против ее семьи, членом которой по-прежнему является Влад.

Когда Валерия узнала о том, что машину Влада взорвали, а он госпитализирован в тяжелом состоянии, она позвонила отцу. Алексей Федулов был необычно мрачен, сказал, что в курсе.

— Папа, — произнесла Валерия, — о чем ты в курсе? С какого времени ты в курсе? Ты знаешь, кто это сделал?

— Ты в своем уме, дочка? Что ты собираешься выяснять по нашим телефонам, которые сейчас не прослушивает, наверное, только ленивый. Я, кстати, в Москве. По делам. Времени мало, но, может, заеду. Ты была в больнице?

— Мне оттуда позвонили. К нему пока нельзя, врач и медсестра выходили. Сказали, что и потом можно приезжать и говорить с ними.

— Понятно. И об этом не распространяйся по телефонам. Даже матери, точнее, именно ей. Постараюсь заехать.

И вот Валерия сидит одна в ночи и ждет звонка или приезда отца. Раньше он никогда не являлся без звонка. Но теперь, возможно, побоится даже сказать по телефону, что едет сюда. Если их телефоны на самом деле слушают, то утром об этом «тайном» свидании сообщит вся подлая пишущая братия. Они же для всех теперь то ли убийцы, которые никак не попадут в цель, то ли дегенераты, которые не в состоянии наказать или попугать изменника без увечий и криминальных скандалов.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ВРАГАМИ

Отец позвонил в дверь. Было уже два часа ночи. Валерия впустила его и сразу почувствовала сильный запах алкоголя, к которому явно прицепились нотки сладко-терпких женских духов.

Это был Кравцов. Непонятно радостный, он перехватил тяжелые авоськи в левую руку, а правой потянулся к Тимкиному воротнику.

— Вот где ты попался мне, щенок!

Федулов не обнял дочь крепко и нежно, как обычно, не поцеловал по-человечески. Он на мгновение коснулся щекой ее уха. Вряд ли дело в его ароматах. Такое его никогда не смущало. Валерия не в первый раз подумала, что стала отцу физически неприятна, если вообще не противна. Впрочем, это подозрение сразу прошло. Отец вдруг положил руки ей на голову и ласково разлохматил волосы, как делал с самого детства. Лере было щекотно, она радостно смеялась… Таким было одно из проявлений их взаимной любви и бесконечной нежности. Только сейчас отец перебирал ее волосы, как будто избавляя их от слоя напастей. Он смотрел в ее горящие от сухости глаза с бесконечной жалостью. Они оба принимали новую реальность: он по-прежнему готов помогать своей Лере во всем, но знает, что у него не получится главное. Он не вернет ей потерянную любовь мужа, пусть даже она и была придуманной. И он не спасет ее от оскорблений, обвинений и всего, что ее ждет.

Тетка Ангелина вдруг оттолкнула его, так что он с трудом удержался на ногах, и, наступая грудью вперед, поднесла к его лицу хищно растопыренные пальцы.

От ужина папа отказался, попросил только чашку черного кофе. Сказал, что до утра не останется, не хочет, чтобы Стелла волновалась. Он обещал ей приехать рано.

— А ты кто такой, паразит?! Кто ты такой, жлоб несчастный?!

Они сидели за кухонным столом, чувствовали себя такими же родными, как всегда, даже острее это ощущали. Но они долго не говорили. Они не задавали друг другу прямых вопросов из опасения услышать прямые ответы. Наверное, растягивали время, когда еще все может оказаться не настолько ужасным, как кажется.

Высказать ему все, что она могла, тетка Ангелина не успела. Со стороны площади Свердлова послышался нарастающий треск мотоциклетных моторов. Кравцов захохотал.

Тимка опять схватил Асю за руку, тетку Ангелину за джемпер и увлек их под арку.

— Бежим!

И вдруг отец произнес:

В темноте узкого прохода они повернули направо, потом налево и с разбегу налетели на решетчатые чугунные воротя. Концы толстых пик упирались почти в самую арку, а на щеколде висел тяжелый амбарный замок.

Тимка в злости рванул ворота на себя, но при этом лишь слабо звякнула щеколда. До войны здесь были какие-то склады. И наверное, Кравцов знал об этом тупике, неторопливо следуя за ними.

— Мать тебе никогда ничего не говорила о нашей с ней жизни? Не отвечай, не нужно. Ты умная, ты и сама все видела. Да, я делаю все, чтобы она была со мной счастливее, чем с кем бы то ни было еще… Но, конечно, бывает всякое… И Стелла терпит. Именно потому, что ей со мной лучше, чем с кем бы то ни было, как она решила. Я к тому, что два человека разной крови никогда не становятся одним целым после штампа в паспорте, какие бы сказки ни писали в книжках и ни показывали в кино. С этой правдой и стоит жить.

— Куда вы от меня?! Самое время покалякать!

— Папа, ты тоже думаешь, как все, что я — чудовище?

— Уходи, пьяная морда! — выкрикнула тетка Ангелина, делая шаг навстречу Кравцову. — Уходи, а то сейчас буркалы выдеру!

Тимка сжал в кармане рукоятку охотничьего ножа, плечом оттесняя тетку Ангелину в сторону.

— А ты? Ты думаешь, что я чудовище? Я часто принимаю подобные обвинения и не ищу для себя оправданий. Разве что: с волками жить… Но, Лера, зачем же ты совершаешь такие глупые поступки, которые потом смакуют все кому не лень.

— Спекулянт! — крикнул он пьяному Кравцову. — Это вы нашу квартиру обокрали?! Вы! Еще ответите за воровство! Жулик!

Где-то неподалеку смолк мотоциклетный мотор, послышались чужие, резкие голоса.

— Ах, ты вот как закукарекал?! — процедил сквозь зубы Кравцов и вдруг круто повернул назад, к выходу. — Ну, погоди у меня!

— Ты о чем?

На каких-нибудь несколько секунд Тимка растерялся. А портниха бросилась выламывать чугунные ворота, потом — к Асе:

— Что же это такое?! Что же это такое будет, голубушка ты моя?!

— Зачем ты отбираешь у мужа зарплату, да еще на виду у всех? Вы что, голодаете без его жалких денег? Вам грозит улица?

— Солдаты! Эй, солдаты! Хайль Гитлер! Солдаты! — послышался голос Кравцова от входа под арку.

— Боже! Папа, это тебе Илья рассказал? Я только сейчас сообразила, как люди способны такое понять… Это Влад предложил! Он сказал, что будет переводить мне часть зарплаты каждые две недели, чтобы я сама это вносила на счет Артема, который мы открыли для образования ребенка. А я… Дура я дура… Мне очень захотелось, чтобы все эти проклятые люди, все зеваки из их холдинга, которые, конечно, на стороне этой потаскушки… Я хотела, чтобы они видели, как он продолжает заботиться о нас, о сыне. И просила, чтобы он мне перебрасывал на карту прямо на месте, там, где они все увидят. Я заметила, что он сначала перевел половину, потом все больше и больше… И сделала вид, что не заметила. Мне показалось, он так признается нам в привязанности, в остатках преданности. Что ему так легче. И откуда я знаю, может, Влад еще где-то подрабатывает. Я не грабила его, папа!

Тимка больно ухватил Асю за плечо:

— Как сказать по-немецки «он коммунист»? (Ася растерялась.) Быстро! — дернул ее Тимка.

— Эр ист коммунист… — отрапортовала Ася.

— Да верю, конечно…Черт, на самом деле: дурочка ты моя. То есть получается, что ты ждешь, когда он к тебе вернется. Что он тебе нужен живым, грубо говоря. А ведь даже я сомневался. Послушай меня, Лера. Мне серьезные информаторы сообщили, что люди из его конторы наняли частного детектива для расследования нападений на Владислава. И что после первого нападения Влад отказался от расследования, потому что допускал, что это мы с тобой — заказчики. Сейчас он отказаться не в состоянии, потому его люди торопятся.

— А бандит?!

— Бандит! — испуганно выдохнула Ася; Тимка бросился к выходу.

Приставив к стене авоськи, Кравцов орал во все горло:

— Ой, мне плохо.

— Сюда! Солдаты, сюда! Немцы!

— Подожди, не падай в обморок. Я хочу попробовать одну вещь. Но твое участие необходимо. Я хочу выйти на этого детектива и попросить его встретиться с тобой. Ты сможешь быть совершенно, до конца откровенной с ним? Так, чтобы ответить на самые ужасные вопросы и рассказать о нас самые некрасивые вещи?

Похоже, что его заметили. Когда Тимка вылетел из-под арки, он, призывно взмахивая руками, бросился кому-то навстречу:

— Сюда! Хайль Гитлер!

— А зачем такое рассказывать?

Тимка с ходу подставил ему ножку, и Кравцов, от неожиданности вскинув руки, всей тяжестью грохнулся на мостовую.

— Эр ист коммунист! — крикнул Тимка.

— Чтобы снять обвинения в покушении на убийство, умница ты моя нелепая. Ты перемудрила и переиграла сама себя. Тебя теперь ненавидит куча незнакомых людей. Мать от этого уже совершенно спятила. Она купила бинокль и рассматривает в него из окна прохожих на улице. Ей все кажутся сыщиками или стукачами. Короче, или ты соглашаешься все объяснить детективу, или я именно сейчас ошибаюсь в тебе. И нам на самом деле нужно не открываться в своих самых неоднозначных намерениях, а все скрывать и прятать напрочь. Убирать вместе с посвященными. И в этом, втором, случае признайся во всем только мне. И помни главное: я при любом раскладе все приму. И встану рядом, как всегда.

От перекрестка бежали два немецких солдата с короткими черными автоматами в руках. Кравцов вскочил на ноги, ругнулся, и в то время когда он схватил Тимку за плечо, мальчик вцепился в его пиджак.

— Стоять! Стоять! — закричали немцы.

От удара в грудь Тимка выпустил пиджак Кравцова и отлетел к стене, но тут же снова бросился на противника, не переставая кричать немцам:

— Эр ист коммунист! Эр ист коммунист!

Кравцов занес кулак, чтобы на этот раз ударить в лицо. Но передний немец уже взмахнул автоматом, и звука удара Тимка не слышал, но Кравцов опять грохнулся на мостовую.

— Эр ист коммунист! — снова повторил Тимка. — Бандит!

— Поганое отродье! — выкрикнул Кравцов, пытаясь вскочить на ноги.

Подбежавший вторым немец пнул его сапогом в лицо, ловко подхватил под руку и бегом поволок по мостовой назад, к перекрестку.

— Эр ист коммунист! — на всякий случай еще раз повторил Тимка первому солдату; тот одобрительно засмеялся, оглядывая его из-под надвинутой до бровей каски.

— Гутен кнабе! — Он погладил Тимку по голове. — Зер гутен! — И, грохоча тяжелыми сапогами, побежал догонять своего приятеля.

На перекрестке опять взревел мотоциклетный мотор.

Тимка вгляделся в темноту арки. Почти у выхода на тротуар стояли, испуганно прижавшись к стене, Ася и Ангелина Васильевна.

Тимка подобрал сбитую Кравцовым кепку.

— Чего это он сказал, Ася?

— Хороший мальчик, очень хороший, — перевела Ася.