– С ним что-то серьезное?

– Точно не знаю. Но если отказался играть, значит, серьезно.

– Можете дать его домашний адрес?

– Вообще-то мы никому не даем адреса артистов, но вы же – другое дело. Записывайте!

Спустя пять минут Анна Стерхова мчалась на машине в сторону бульвара Новаторов, где проживал Лаврентьев. Несколько раз в дороге она пыталась дозвониться до него, но он не отвечал. Дверь ей тоже не открыли, и, судя по мертвой тишине, в квартире не было ни души.

Вернувшись в машину, Анна какое-то время сидела за рулем, бездумно уставившись на коричневую дверь подъезда. В этот момент ее телефон зазвонил, и на экране высветилось имя Аксенова. Сначала решила не отвечать, но потом все же взяла трубку.

– Послушай! – Голос Дениса звучал взволнованно. – Это была нелепая случайность! Мы взрослые люди. Я могу все объяснить!

– Больше… мне… не звони, – раздельно проговорила Анна и дала отбой.

Второй звонок прозвучал через несколько секунд, и это снова был Аксенов.

– Аня! Не будь идиоткой! – взорвался он. – Выслушай меня!

– Мне это уже неинтересно, – сказала Анна.

– Екатерина и я… – начал Денис, но Стерхова отключилась.

С минуту посидев в тишине, она решила ехать в театр, чтобы разузнать, куда мог деться Лаврентьев.

Всю дорогу, а это с учетом пробок без малого сорок минут, она думала про Аксенова. Что-то болезненное и писклявое внутри нее тихо нашептывало: позвони ему, выслушай, вдруг все не так плохо, как показалось. Но привычная выдержка и дурацкое правило не менять решений удерживали Анну от проявления слабости.

«Что сделано, то сделано. Сам виноват. Обратной дороги нет», – говорила она себе.

Да и что это за потеря? Все закончилось, не начавшись. Конечно, ей было больно, и боль быстро не пройдет. Но, если бы она увязла в этих отношениях по самые уши – тогда была бы беда.

Добравшись до театра, Стерхова сразу направилась в костюмерный цех, чтобы получить от Кочетковой полезную информацию. Она застала костюмершу в хранилище, где та перебирала костюмы.

– Мария Егоровна! Мне необходимо узнать, где Лаврентьев!

Старуха мимоходом обняла Анну и пробормотала:

– Кто ж его знает…

– Есть у него друзья?

– У Сан Саныча спроси, они вечно любезничают. Оба рыбаки, про блесны и удочки рассуждают.

– Где он сейчас?

– Где-же еще… У себя, в бутафорской. – Мария Егоровна потянулась, чтобы повесить костюмы на перекладину. Анна подхватила их и помогла крючкам от вешалок зацепиться, после чего вышла в коридор и двинулась в бутафорскую.

Сан Саныч сидел за своим рабочим столом, похожим на видавший виды верстак, и красил в синий цвет небольшую болванку размером с голову. Увидев Анну, он отложил кисть, поднялся и тщательно вытер ветошкой руки.

– Ну иди сюда, оладушка. Хоть обниму тебя.

Стерхова привычно прильнула к нему и тут же отступила.

– Я к вам по делу. Говорят, вы с Лаврентьевым в дружеских отношениях. Знаете, где он сейчас?

– Официально – на больничном. Неофициально, между нами, в Карелии на лесных озерах.

– Что он там делает? – разочарованно спросила Стерхова.

– Рыбу ловит. Я сам ему жерлицы, блесны и мормышки готовил.

– Из-за рыбалки он отказался играть в спектаклях? Я слышала, что для актеров это святое.

– Не в его возрасте. Петрович, конечно, хорохорится, но отдыхать тоже надо – сердчишко пошаливает.

– С ним можно связаться по телефону?

– Не получится. На озерах в Карелии связи нет. Жди, покуда вернется.

– Как некстати! – сказала Стерхова.

Сан Саныч по-доброму улыбнулся.

– Погоди-ка, сейчас я тебе подниму настроение. – Он откинул крышку фанерного сундука и достал оттуда виноградную гроздь из резиновой смолы. – Помню-помню, как в детстве ты отщипывала от нее нижние ягодки.

– И пробовала их на вкус, – улыбнулась Анна. – Не верила, что они ненастоящие.

– И это еще не все. – Старик достал из сундука картонную корону, обклеенную золотой фольгой и фальшивыми драгоценными камнями. – Помнишь такую?

– Еще бы не помнить. Она по ночам мне снилась. Корона принцессы из сказки «Двенадцать месяцев».

– Дарю тебе ее, оладушка. Владей. – Сан Саныч надел на ее голову корону и расстроенно крякнул. – Эх, мала стала. А когда-то была впору.

– Спасибо, Сан Саныч! – Анна обняла старика.

От удовольствия и, главное, от ее реакции он разволновался, его лицо порозовело. Стерхова вспомнила, что во времена ее детства он как-то рассказывал о пожаре, в котором чуть не сгорел. На лице Сан Саныча остались шрамы и ожоги, которые особенно проявлялись, когда он волновался или сердился.

– Значит, нужно подождать. – Она повторила его слова про Лаврентьева.

– Жди, милая, жди. Скоро вернется, тогда и поговорите, – миролюбиво сказал Сан Саныч.

В этот момент дверь бутафорской распахнулась и на пороге появился машинист сцены Гончаренко. Заметив Анну, он выпалил:

– Вот вы где! Можем поговорить?

– Идемте! – Она вышла из бутафорской и зашагала по коридору в сторону сцены. Там, чуть-чуть не дойдя до кулис, остановилась:

– Что случилось?

Гончаренко сдвинул кепку на лоб и почесал в затылке.

– Вспомнил одну заковыку. Не знаю, стоит ли говорить.

– Говорите, а я сама разберусь.

– В тот вечер, когда подносил сумки Тепляковой. Помните, я рассказывал?

– Конечно, помню. И что?

– Она попросила, и я думал, что продукты. В те времена все запасались. Что где ухватят, волокут сначала в театр, а потом домой. С продуктами было туго.

– Так в чем же вопрос? Что было в сумках Тепляковой?

– Точно не продукты.

– А что?

– Одна была застегнута, что в ней, я не видел.

– Их было две, насколько я понимаю.

– Во второй лежал свернутый кусок декорации. Я сразу понял это по изнанке и по запаху.

– Кусок?

– Ну да. Вся бы в сумку не влезла. Но кусок довольно приличный.

– И вы отнесли сумки Тепляковой до ее дома? – спросила Стерхова.

– Тогда я так и подумал.

– Ага… – Она помолчала и задала уточняющий вопрос: – А на самом деле?

– Куда-то в другое место.

– Она сама вам это сказала?

– Я у нее не спрашивал.

– Тогда откуда вам это стало известно?

– Чуть позже я узнал, что Теплякова живет на Васильевском острове.

– А вы подносили сумки… – Стерхова многозначительно замолчала.

– В Столярный переулок.

– Дом и квартиру запомнили?

Гончаренко развел руками:

– Расстались в подворотне. Теплякова сказала, что сама донесет до места.

– Ах, как жаль… – Анна взглянула на него с надеждой. – Дом хотя бы помните?

– Следующий после дома Раскольникова, через дорогу.

– Я не так хорошо знаю Питер. Сможете показать?

– Сейчас? – Гончаренко испуганно огляделся. – Я на работе.

– С директором я договорюсь. – Она достала из сумочки ключи и, побренчав ими, сказала: – Я на машине, сразу же привезу вас обратно.

Как и обещала, Стерхова договорилась с Красноперовой, и они с Гончаренко немедленно отбыли на машине.

Столярный переулок – недлинная, неширокая улица со старинными зданиями, не предлагала парковок, поэтому автомобиль Анна припарковала с нарушением, уповая на случай. На искомом доме висела табличка «7». Гончаренко уверенно подошел к зарешеченной подворотне и указал на нее:

– Здесь мы с Тепляковой расстались.

– Видели, куда она отправилась дальше?

– Нет. Я сразу же ушел.

– Ах, как жаль, – повторила Анна и сквозь решетку оглядела подворотню. – Придется приехать сюда еще раз.

Глава 18

Встреча с прошлым

Телефонный звонок, который Анна услышала из душа, мог бы ее обрадовать, но в создавшихся обстоятельствах произвел обратный эффект. Прошлепав босыми, мокрыми ногами до спальни, она взяла трубку и услышала голос Татьяны.

– Стоишь или сидишь? – поинтересовалась она.

– Обтекаю, – ответила Стерхова.

– Спешу тебя обрадовать, дорогая. Все оказалось не так плохо, как выглядело вчера.

– Расшифруй.

– Аксенов и его жена разъехались два года назад и сейчас находятся в бракоразводном процессе.

– Повтори…

– Они разводятся! Твой Аксенов свободен!

Немного помолчав, Анна задала вопрос, который на первый взгляд был логичным:

– Тогда почему эти двое явились в ресторан вместе, да еще под руку?

– Людям не нравится, когда посторонние обсуждают их личную жизнь. Короче, они блюдут реноме.

– Как глупо…

– В конце концов, разойтись можно по-хорошему, оставаясь друзьями. И это, кстати, говорит в пользу твоего Аксенова. Значит, не сволочь.

– Понятно…

– Не чувствую радости в голосе, – заметила Татьяна.

– Чему же тут радоваться? Люди разводятся, а у них двое детей. Повода нет.

– Слушаю тебя и диву даюсь! Ты собираешься выйти замуж или так и будешь куковать бобылихой?

– Бобылихой мне уже не стать, я была замужем.

– А дети? Их надо заводить?

– Надо, – согласилась Анна. – Только не от кого попало.

– Аксенов не кто попало, – возразила Татьяна. – Знаешь, сколько хорошего мне про него наговорили. Талантливый адвокат, умница, настоящий эстет.

– Я это знаю.

– Так чего же ты? Звони ему?

– Нет, не буду. – Словно приводя себя в чувство, Стерхова помотала головой и, чтобы закончить ненужные объяснения, сказала: – Я замерзла, стою в комнате после душа мокрая.

– Ну как знаешь, – вспылила Куркина. – Я сделала, что должна. Дальше решай сама.

Натянув махровый халат, Анна скрутила на голове чалму из полотенца и села на стул у окна. Конечно, в этот момент она винила себя за излишнюю бескомпромиссность и вспоминала последний телефонный разговор с Аксеновым, когда гнев и разочарование взяли над ней верх. Теперь, зная всю правду, Анна чувствовала горькое сожаление. Денис Аксенов не обманывал – он действительно разводился, и его молчание было попыткой защитить их обоих от ненужной боли и неопределенности.

Стерхова смотрела на телефон, решая, звонить ему или нет. Ее одолевали противоречивые чувства: желание все исправить и сомнения в том, хватит ли у нее сил восстановить отношения.

Телефон оставался лежать на подоконнике, ожидая решающего шага, но Анна не смогла заставить себя позвонить. Подводя черту, она глубоко вздохнула, осознавая, что упустила свой шанс на счастье.

Грустное настроение заставило Стерхову взяться за дело, которое планировала с первого дня пребывания в Питере. Она принесла из соседней комнаты альбом с фотографиями и резную шкатулку. Усевшись за стол, высыпала содержимое на бархатную скатерть и начала разбирать.

Сначала Анна взялась за документы, среди которых было пожелтевшее свидетельство о рождении тетушки Руфи, свидетельство о смерти ее мужа, Юрия Серова, почетная грамота победителя социалистического соревнования с именем тетушки и небольшая пачка открыток с разными именами отправителей.

Среди прочего Стерхова нашла записную книжку и сразу перелистала. Более всего Анну интересовала фамилия Дубасов, и она обнаружила ее на странице «Д». Она вся была исписана датами и полученными от него суммами денег в рублях. Последняя сумма, записанная около года назад, составляла чуть меньше миллиона рублей, что несколько огорошило. Стало ясно: в записной книжке скрыт секрет безбедной жизни тетушки Руфи. Но происхождение денег пока было неизвестно.

Еще в шкатулке лежал старинный флакон от духов, позолоченная пудреница, сетчатые перчатки и крафтовый пакет, заклеенный скотчем. На его коричневой поверхности было написано тетушкиным почерком; «Моей племяннице Анне».

Она распечатала пакет и высыпала все, что в нем было, на скатерть. В течение следующей минуты она, застыв, смотрела перед собой. Потом, восстановив дыхание, протянула руку и взяла первый попавшийся предмет. Это была старинная золотая брошь с большим изумрудом, окаймленным бриллиантами. Следующим стал широкий браслет из черненого серебра. Еще – несколько золотых цепочек с подвесками из драгоценных камней, рубиновое ожерелье и несколько пар серег. Всего – восемнадцать предметов.

В завещании о драгоценностях не было ни слова, оставалось только догадываться, почему. Вариантов было немного: тетушка Руфь боялась огласки. Текст завещания видели сотрудники адвокатской конторы, и они могли распорядиться этим знанием, как угодно. Или же драгоценности были приобретены преступным путем, что подразумевало их тайный статус.

Стерхова сложила в шкатулку все, что в ней хранилось, и только записную книжку положила в свою сумочку.

Несмотря на потрясение, которое она испытала при виде драгоценностей, Анна дала себе установку сейчас же пересмотреть фотографии в альбоме.

Картонные страницы листались медленно. Анна всматриваясь в каждое изображение, стараясь не пропустить что-то важное. Нашла свои детские снимки, фотографии юной тетушки с молодым человеком, скорее всего, ее мужем. Но, чем дальше Стерхова переворачивала страницы, тем меньше было фотографий, и тетушка становилась все старше. Вот она у фонтана в Петродворце, вот – на ажурном мостике канала, вот вместе с Марией Егоровной в костюмерном цехе.

Почувствовав угрызение совести, Анна констатировала: ее собственных взрослых фотографий в альбоме не было. Она слишком редко навещала свою тетушку, и тут уж ничего не исправить.

Перевернув очередную страницу, Стерхова замерла. Перед ней был крупный, хорошего качества снимок с двумя женщинами, сидящими на ступенях крыльца дощатого дома. Одной из них была тетушка Руфь, другой – Теплякова. Но ее внимание привлекло другое – обе женщины были в одинаковых туфлях с перламутровыми пряжками. Такие же стояли в шкафу у тетушки и точно такие были у «скрытой матери» на фотографии № 13.

Ощущение, которое испытала Стерхова, было сродни удару обухом по голове. Не пытаясь вникать в открывшийся факт, она вытащила фотографию из альбома и взглянула на ее оборот. Там было написано: «Комарово, июль 1988 года».

Захлопнув альбом, Анна сунула фотографию в сумочку и стала собираться на работу. Одевшись и уже подойдя к двери, она резко передумала ехать в управление и решила отправиться в театр. Сонмище вопросов рвали ее разум и требовали внятных объяснений.

Выбывши в театр, Стерхова, как всегда, направилась в костюмерный цех. И, как только вошла туда, положила перед Кочетковой найденный снимок.

Мария Егоровна схватилась за щеку и умильно закивала.

– Какая хорошая фотография! Тамилочка просто прелесть, и Руфь еще молодая. Это, наверное, в Комарово на даче Руфи. Помнится, перед своей гибелью Тамила ушла от своей матери и какое-то время жила там. Говорили, что мамаша у нее была настоящей ведьмой.

– А вы говорили, что Тамила ни с кем в театре не дружила, – напомнила Анна.

– Не дружила, все так и есть. Но твоя тетка обшивала ее. На том они и сошлись.

– Посмотрите на их ноги, – сказала Анна.

– А что? Ноги как ноги.

– У них одинаковые туфли. Не находите это странным?

Кочеткова встала со стула, прошла к обувным полкам и, вернувшись, поставила на стол такую же пару туфель.

Стерхова застыла от удивления.

– Откуда это у вас?

– Собственность театра, как и все, что здесь есть, – глубокомысленно изрекла Мария Егоровна.

– Я понимаю. Но они же точно такие!

– Эх-е-хе… Откуда тебе знать, девочка. В те времена мы все ходили в одинаковых. Что выкинут в магазине, то и носили. Что касается этих туфель, нам их принесла спекулянтка, сразу несколько пар. Одну купила Руфь Адамовна, другую – Теплякова. Еще две пары забрали девочки из постижерного цеха. Эту пару купили в костюмерную. – Кочеткова с грустью кивнула на туфли, стоящие на столе. – Моего размера не нашлось, я сильно переживала.

– Больше тридцати лет прошло с тех пор, и вы помните? – удивилась Анна.

– Это вы, молодые, избалованные. А мы красивых туфель сроду не видели. Как не запомнить?

Вот таким, неожиданно простым способом к Стерховой пришел ответ на вопрос, который ставил ее в тупик.



В расстроенных чувствах и полном смятении она приехала в управление. Поднявшись по лестнице и шагая по коридору, Анна думала о том, куда ее вывезет эта кривая.

– То густо, то пусто… – пробормотав себе под нос, она открыла дверь и шагнула в свой кабинет.

Первое, что увидела – хохочущую Зварцеву. Напротив нее, через стол сидел раскрасневшийся Семенов, и, судя по всему, он был в ударе.

Заметив Стерхову, они вдруг притихли, и Зварцева поспешила уйти.

Анна дала Семенову время, чтобы прийти в себя. Внутреннее чувство подсказывало: между этими двумя что-то происходит. Семенов сильно изменился, таким она его никогда не знала.

– Игорь Петрович, что с опознанием Марии Леонтьевой?

Игорь Петрович заметно посерьезнел и, напустив на себя строгий вид, ответил:

– Я съездил в Стрельну. – Он вытащил из папки бумагу. – Леонтьева Мария двадцати лет, студентка пединститута. Рост сто шестьдесят пять сантиметров, худощавого телосложения. Волосы темно-русые, глаза серо-голубые. Ушла из дома в шесть часов вечера третьего октября восемьдесят седьмого года и пропала. Особые приметы – шрам на лбу, рассекающий левую бровь.

– Вы никогда не изменяете себе, – пробормотала Анна. – Меня просто поражает ваша дотошность.

– Так вот. – Он продемонстрировал документ. – Юлиана Леонтьева опознала в девушке с фотографии № 11 свою сестру Марию Леонтьеву.

– Хотя бы с этим определились. – Стерхова устало села в свое кресло. – У меня тоже есть кое-какие подвижки.

– Например? – полюбопытствовал Семенов.

– Образовался подходящий подозреваемый. – Она достала телефон и, найдя в списке номер Дубасова, нажала кнопку вызова.

– Ефрем Петрович? Здравствуйте, это Стерхова.

– Приветствую вас. По какому вопросу звоните? – В голосе Дубасова послышался страх.

– Завтра в девять утра жду вас в Следственном управлении, пропуск будет ждать вас на посту. Кабинет четыреста восемнадцать. Записывайте адрес…

– Зачем? – тихо произнес Ефрем Петрович.

– Что?

– Зачем я вам нужен?

– Для дачи показаний под протокол.

Глава 19

Сатисфакция

В девять часов утра Стерхова стояла у окна в своем кабинете и смотрела на улицу. Деревья вдоль тротуаров стояли в ярких, опадающих нарядах. Желтые и красные листья кружились в воздухе, словно не желая падать на мокрую мостовую.

Вздохнув, Анна ощутила легкую грусть. Осень в городе всегда вызывала в ней особое чувство – смесь ностальгии и надежды на что-то новое.

Укрытые зонтами прохожие шли по своим делам, автомобили двигались в медленном потоке, витрины магазинов отражали хмурое небо. В уныло бредущем человеке Стерхова безошибочно узнала Дубасова и в ожидании села за свой стол.

Время шло, но тот не приходил. В четверть десятого в дверь наконец постучали.

– Войдите! – сказала Анна и, увидев коллекционера, сказала: – Думала, не дождусь. Присаживайтесь.

Дубасов сел на краешек стула с таким видом, будто не планировал надолго задерживаться.

Глядя ему в лицо, Стерхова демонстративно вынула из ящика бланк протокола и положила его на стол перед собой.

Ефрем Петрович съжился и сел на стул основательно, придвинувшись к спинке.

– Признаюсь, вы меня напугали.

– Чем же?

– Своим вчерашним звонком.

Она взяла ручку и начала заполнять шапку протокола, время от времени задавая вопросы о личных данных Дубасова.

– Теперь перейдем к главному, – наконец объявила Стерхова. – Зачем вы приходили ко мне?

– В первый раз или во второй? – угодливо поинтересовался Ефрем Петрович.

– Оба раза.

– Хотел приобрести коллекцию театральных костюмов Руфи Адамовны.

– Ну, предположим, в первый раз так и было. Здесь я вам верю. А во второй?

– Узнать, что от нее осталось.

– А здесь позвольте вам не поверить, – заметила Анна.

– Это почему же? – В его голосе послышалось возмущение.

– За два дня до этого вы навестили Богомолову и узнали, что она забрала всю коллекцию. Разве не так?

Дубасов сник и опустил голову.

– У вас была другая причина, не правда ли? – продолжила Стерхова и положила перед ним записную книжку, открытую на букве «Д». – Как вы объясните эти записи Руфи Адамовны?

– Впервые их вижу.

– Ага… Тогда я официально вам сообщаю, что вы подозреваетесь в убийстве актрисы Тепляковой.

И тут Дубасов словно осатанел, вскочил на ноги и забегал по кабинету.

– Я ничего такого не делал! Я ни при чем! Это недоразумение!

– Сядьте на место, – Сказала Анна и положила на стол фотографию, где он стоит за кулисами рядом с ее тетушкой. – Зачем вы приходили в театр в день гибели Тепляковой? Что вы делали за кулисами?

Взглянув на фотографию, Ефрем Петрович сел на место.

– Когда это было?

– Второго января восемьдесят девятого года.

– Да вы смеетесь! Как я могу помнить?

– Знали Теплякову?

– Ее знали все театралы города.

– Лично были с ней знакомы?

– Не довелось.

– Так что вы делали за кулисами в день ее гибели?

Мучительно сморщившись, Дубасов выдавил:

– Причина могла быть только одна – я пришел, чтобы отдать деньги вашей тетушке. Как правило, я забегал к ней только за этим и всего на несколько минут.

Стерхова придвинула к нему записную книжку.

– Объясните происхождение этих денег.

– Видите ли… Нас с вашей тетушкой связывали не только театральные костюмы…

– Конкретнее!

– Я сбывал для нее старинную ювелирку.

– Откуда у Руфи Адамовны взялись ювелирные украшения на продажу? – Стерхова записала несколько строк в протокол, дав ему время подумать.

– По словам вашей тетушки, драгоценности достались ей от родителей мужа. Его отец был из богатой семьи. – Дубасов вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку бумаг. – Знал, что разговор коснется именно этой темы. Расписки в получении денег я сохранил.

– Чьи расписки? – спросила Стерхова.

– Руфь Адамовна всегда писала расписки за каждую полученную сумму. – Он ткнул пальцем в фотографию: – Напомните, когда это было?

– Второго января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

– А теперь давайте посмотрим. – Он придвинул к себе записную книжку и повел волосатым пальцем по строчкам. – Вот, пожалуйста! Второго января восемьдесят девятого года она получила от меня пятьсот рублей.

Анна заглянула в записи и удивленно сказала:

– Так…

Дубасов тем временем рылся в своих бумагах.

– А вот расписочка за эту дату на ту же сумму с подписью вашей тетушки!

– Значит, вы приходили ко мне с тем, чтобы продолжить сотрудничество? – догадалась Анна.

– Вы очень прозорливы… – Дубасов скромно опустил глаза. – Я предполагал, что Руфь Адамовна оставила вам в наследство какие-то украшения. За две недели до смерти она попросила меня продать брошь с изумрудным кабошоном в окружении бриллиантов. Ничто не предвещало несчастья, я нашел покупателя, но ваша дорогая тетушка скончалась. А покупатель ждет до сих пор. Вот я и отправился к вам.

– Почему не сказали правду? Почему стали врать?

– Узнал, что вы следователь. Испугался. Проявил малодушие.

Стерхова записала несколько строк и придвинула ему протокол:

– Распишитесь и можете быть свободны.

Дубасов расписался и с видимым облегчением вышел из кабинета. Проводив его взглядом и дождавшись, когда закроется дверь, Анна порвала протокол и бросила обрывки в корзину.

Как бы ни было горько, оставалось только одно: признать, что перспективный подозреваемый испарился.

Но небеса уже внимали ее молитвам – через несколько минут позвонила Красноперова.

– Анна Сергеевна, послушайте. У меня для вас информация. Вы как-то спрашивали про архивы. Так вот, вчера кладовщица обнаружила в подвале завал из старых конторских книг. Сначала я приказала все выбросить, но вспомнила, что вы этим интересовались, и решила сначала показать их вам.

– Благодарю вас! Правильно сделали. – Взглянув на вошедшего Семенова, Анна пообещала: – Через полчаса мы с моим сотрудником будем у вас.

Начав снимать пальто, Игорь Петрович замер, потом, натянув его снова, стал застегивать пуговицы.

– Куда поедем?

– В театр, – ответила Стерхова.

– Зачем?

– Предстоит поработать с документами.

– Бухгалтерский учет?

– Скорее, конторские книги, не подлежащие архивированию.

– Задачу поставите на месте?

– Как только определимся. Шансов мало, но, может быть, нам повезет.



С кладовщицей тетей Раей Стерхова и Семенов встретились в кабинете директора. Она проводила их в подвал, где в небольшом закутке были свалены старые конторские книги.

– Ну, вот. – Тетя Рая описала рукой дугу. – Смотрите. Если что-нибудь нужно, забирайте. Все равно – на выброс.

Анна огляделась и вынесла резюме:

– Сюда нужно поставить стол со стулом и организовать дополнительное освещение.

– Сейчас скажу, чтобы сделали: – пообещала кладовщица и направилась к лестнице.

– У вас будет две задачи, Игорь Петрович, – сказала Стерхова. – Первая: найти журнал выдачи костюмов в аренду за восемьдесят восьмой год.

– Что в нем искать?

– Розовое бальное платье. Вероятное время выдачи – ноябрь.

– Ориентировка расплывчатая.

– Чуть позже сброшу эсэмэской его инвентарный номер. Так будет проще.

– Конкретно какие данные смотреть?

– Дату выдачи, дату возврата, имя арендатора.

– А если не найду?

– Скорее всего, так и будет.

– Какая вторая задача?

– Эта – посложнее. Необходимо найти журнал регистрации списаний постановочных средств. Там должен быть отдельный перечень по костюмам. Ищите то же самое платье. Нужна дата снятия с баланса, то есть списания.

– А если не найду?

– Значит, не повезло.

Семенов поворошил кучу конторских книг и удрученно заметил:

– Работы здесь много.

Поднявшись по лестнице, Стерхова вышла на улицу и позвонила Богомоловой:

– Светлана Михайловна, нужна ваша помощь.

– Слушаю вас.

– Помните розовое платье из «Бесприданницы»?