Данилин обратил на это внимание, и Даар пояснил:

– Американцы пришли. Собираются строить под Могадишо военную базу, и народ сразу навострил уши. Многие налаживают каналы для перепродажи оружия.

– Зависимость от Америки их не пугает?

– Кто об этом думает? Народ здесь нищий, вот и радуется любой возможности заработать. Пиратами становятся далеко не все сомалийцы, большинство из них пытается заниматься сельским хозяйством.

Свернули ещё раз и оказались на бетонном причале, огороженном со стороны суши проволочным забором. Шлагбаум – заржавевшая железная труба с остатками белой и красной краски – был открыт, никто его не охранял.

Джип остановился на краю причала, у которого стоял красавец-катер стремительных и агрессивных очертаний. Название судна было написано по-сомалийски, и прочитать его Данилин не сумел.

– Перебираемся на борт, – спрыгнул на бетон Даар.

Пассажиры вылезли. Бран забрал сумку с одеждой.

Водитель достал ещё две большие сумки, передал их появившемуся из рубки худому и мосластому негру в таком же камуфляже.

Из-за старых контейнеров выскочил ещё один негр, маленький и юркий.

Даар кинул ему ключи от джипа, сомалиец забрался в машину без единого слова и уехал.

– Сколько ему лет? – поинтересовался Данилин, глядя вслед джипу.

– Тринадцать, – показал роскошные зубы Даар. – Здесь рано становятся мужчинами.

Они поднялись на борт катера, прошли в рубку, из которой был проход в небольшую каюту, отделанную дешёвым пластиком, а не деревом. Никаких суперустройств или роскошеств в стиле хайтека каюта не имела: диван, два принайтовленных к бортам столика, два иллюминатора, шкафчики и квадрат плоского телевизора на стене.

– Располагайтесь и переодевайтесь, – сказал Даар. – Одному из вас надо стать похожим на араба.

Он вышел.

Бран и Данилин посмотрели друг на друга.

– Как он собирается уговаривать полевых командиров? – задал Андрей давно мучивший его вопрос.

– Деньги, – кивнул на одну из сумок Бран. – И оружие.

– Здесь есть оружие?

– На борту катера нет, но у него есть связи и канал поставки.

Данилин кивнул, с треском сдёрнул замочек молнии на сумке-рюкзаке, начал доставать и разворачивать пакеты. В одном оказался белый бурнус, во втором – белые мужские платки-куфии с красным орнаментом и ленты, в третьем белые штаны, в четвёртом сандалии. Кроме того, отдельно лежали пятнистые комбинезоны, куртки и штаны армейского спецназа.

– Никогда не носил арафатку.

Бран отобрал у него платок и бурнус:

– Это куфия. Арабом побуду я, не впервой. Надевай комбез.

Они быстро переоделись.

В арабской одежде Диомид Аполлинариевич выглядел таким заправским арабом, что Данилин восхитился:

– Чистый воды мусульманин! Недаром говорят: не усы красят турка, а турок – усы.

– При чём тут турок? – не понял Бран.

Данилин засмеялся.

– Я пошутил. Смысл шутки – турок действительно самостоятельно красит свои усы, чтоб красивше были.

Бран поправил ленту на лбу, придерживающую куфию.

– Всё надо делать с юмором?

– Сказал палач, рубя голову дольками, – подхватил Андрей.

Бран сморщился, что у него обозначало улыбку. И хотя он тоже пошутил, юмор он понимал как-то иначе.

В каюту заглянул проводник.

– О, сородичи, выглядите весьма колоритно. – Взгляд на Брана. – Ты прямо настоящий египтянин. – Взгляд на Данилина. – А ты – янки. Что ж, надеюсь, даже если нас остановит береговая охрана, вы сойдёте за чужих своих.

– Разве у вас есть пограничники? – поднял брови Данилин.

– Террористы – самые надёжные пограничники, – хохотнул Даар. – Устраивайтесь поудобнее, скоро отплываем.

Он снова исчез.

Данилин тоже поднялся на палубу.

Темнело на глазах. Казалось, само небо опускалось на лагуну и порт, скрадывая их размеры и очертания. На причале кое-где зажглись редкие фонари.

С берега на нос катера ловко прыгнул сомалиец-матрос, молча скрылся в рубке.

Со стороны твиндека появился Даар.

– Советую не светиться на палубе, дружище, у нас иногда с берега палят по лодкам.

– Зачем?

– Не поверите – без всякого злого умысла, чтобы отогнать непрошеных гостей. Пираты могут и своих грабануть, их ничто не останавливает.

Данилин спустился вниз, в каюту, сел рядом с неподвижным как скала спутником.

– Ну, хорошо, у сомалийца есть аргументы для переговоров с этими бандитами. А у нас?

– Это не его аргументы, это аргументы оперативного управления СОС, – проговорил Бран. – А значит, наши общие. Другое дело – сможем ли мы ими…

– Воспользоваться?

– Удовлетвориться. Возможно, придётся пустить в ход иную дипломатию, сыграть на самолюбии, вседозволенности или жёсткой конкуренции со стороны других любителей наживы.

– Мы должны быть красноречивы?

– И чертовски убедительны. Говорить будет он, а может быть, и я, твоя же задача – ловить негативные тенденции, нюансы и оговорки. Нас не должны застать врасплох.

– Не застанут, – усмехнулся Данилин.

Катер заворчал моторами, сдал назад, развернулся, закачался на лёгких волнах.

– Ложись спать, – предложил Диомид Аполлинариевич, – глянув на часы.

– Я выспался в самолёте, – признался Данилин.

– Тогда разбудишь, когда захочешь отдохнуть.

– Хорошо. Кстати, вспомнил, где тебе довелось носить бурнус?

– В Испании.

Данилин с любопытством посмотрел на витязя, и тот добавил:

– В настоящее время это уже не та Испания, что была лет десять назад, теперь она называется Арабское Королевство Испания. Испанцев там всего сорок процентов, остальные – выходцы из Азии и Африки.

Бран улёгся на диване и мгновенно уснул.

Данилин выключил свет в каюте, присел за столик, глядя в иллюминатор.

Судя по прекращению боковой качки, катер выбрался из лагуны и удалился от берега, увеличил скорость.

В каюте возник Даар, оценил тишину и отсутствие света, сел напротив.

– Утром будем на месте. Советую прилечь.

– Негде.

– Там, за шкафчиком, дверь в соседнюю каюту с двумя койками.

– То-то я удивился, прикинув размеры катера, что на борту только одна каюта. Какое расстояние нас отделяет от пункта назначения?

– До Буушты триста сорок километров.

Данилин присвистнул.

– И вы собираетесь дойти до неё за шесть часов?

– «Мираж» развивает скорость свыше тридцати пяти узлов. Это очень хорошая лодка, несмотря на простоту убранства.

Сомалиец встал, подошёл к стенке каюты, что-то нажал и открыл узкую дверцу.

– Ложитесь.

– А ты?

– Я устроюсь в рубке. – Он бесшумно растворился в темноте.

Данилин покачал головой, пролез в замаскированную каюту, предназначенную скорее всего для отдыха экипажа, обнаружил две подвесные койки и растянулся на одной из них, не снимая одежды. Через минуту сон сморил и его.

Проснулся он от предчувствия беды.

Рывком поднялся, открывая глаза.

Катер не двигался, слегка покачиваясь с боку на бок.

Скрипели снасти, с палубы доносились голоса, стук, позвякивание, скрип металла о металл.

Иллюминатор казался окном в морскую синь – наступило раннее утро.

Голоса на палубе смолкли и взорвались хором.

Данилин разобрал сомалийское слово «долор» – платить, вылез из своей каюты, но Брана в первой не обнаружил. Тогда он поднялся в рубку.

До берега было далеко, не меньше пяти километров, отчего он виделся на западе волнистой жёлто-бурой полоской.

Рядом с катером покачивался на волнах другой катер, побольше «Миража», но гораздо более затрапезного вида: с облезлыми бортами, ржавыми поручнями, вмятинами и пробоинами на рубке и – крупнокалиберным пулемётом на носу. Ствол пулемёта был направлен на «Мираж», а на его станину небрежно опирался рослый европеец, судя по бледной небритой роже, в грязном военном мундире, с грязным же синим беретом, сдвинутом на ухо.

Кроме него, на палубе катера торчал негр в пятнистой куртке, в таком же берете, с автоматом под мышкой – самым настоящим «калашниковым», а из окна рубки выглядывала ухмыляющаяся чёрная рожа другого негра.

Ещё трое сомалийцев в комбезах американских морских пехотинцев, увешанные оружием, обступили на палубе «Миража» Даара и Брана в бурнусе, прячущего руки в рукавах. Негр-рулевой лежал у их ног, обхватив затылок ладонями.

Данилина заметили.

Один из пиратов (сомнений в том, что это именно пираты, не оставалось) направил на рубку автомат, поманил его на палубу.

Сомалийцы залопотали, второй из них, худой и жилистый, оттолкнул вышедшего из рубки Данилина и залез туда, юркнул вниз.

Данилина подтолкнули в спину стволом автомата, жестом велели поднять руки, сноровисто обшарили. Он спокойно сложил руки на затылке, перехватил короткий предупреждающий взгляд Брана, означающий: ждать!

Сомалийцы заговорили, размахивая перед носом Даара кулаками. Тот ответил, помогая себе энергичным жестикулированием. Вёл он себя очень адекватно, как свой, а жесты помогали держать руки открытыми, свободными, что говорило о его спецназовских навыках.

Несколько раз в его речи прозвучало слово «эмерико», и Данилин понял, что Абдула пытается объяснить налётчикам причину пребывания на катере «американского гражданина».

На Даара заорали сразу двое.

Снова раздалось слово «долор»: у сомалийца требовали заплатить за что-то: то ли за то, что он «незаконно» вёз Данилина, то ли вообще за проход в водах, контролируемых местными полевыми командирами.

Даар развёл руками.

Его ударили прикладом автомата в живот.

Данилин косо глянул на Брана и понял, что пришла пора действовать.

Сомалиец, ударивший Даара (тот согнулся от боли, но успел сунуть руку под мышку), повернулся к Данилину, заорал, замахнулся автоматом.

Дальнейшие события развернулись в течение нескольких секунд.

Одним движением Данилин вырвал у сомалийца автомат и ударом приклада в скулу сбросил пирата в воду.

Второго мгновенно скрутил оживший Бран, также отбирая у него автомат.

Данилин прыгнул на борт чужого катера, ударом ноги сбросил негра с «калашом» в воду и обработал запоздавшего с реакцией, открывшего рот пулемётчика.

Бран нырнул в рубку, чтобы перехватить спустившегося в каюту третьего члена банды.

Ухмылявшийся за штурвалом катера негр выдернул из окошка рубки голову, схватился за оружие, но Данилин не остановился в движении, продолжая держать темп, и успел ворваться в рубку до того, как рулевой начал стрелять.

Из рубки на палубу «Миража» вышел Бран.

Даар разогнулся, шаря по сторонам глазами, держа руку на рукояти торчащего за пазухой пистолета. Затем расслабился. Подошёл к борту катера, посмотрел на барахтавшихся в воде пиратов, погрозил им пальцем, бросил какую-то короткую фразу на сомалийском, означавшую, очевидно, что-то вроде «не балуйте».

– Никого не убили?

– Зачем? – буркнул Бран.

– Это правильно, нам бы этого не простили. Однако ловко вы их обработали. Сколько тебя знаю, а видеть, как работают витязи, не доводилось.

– Что дальше? – нетерпеливо спросил Данилин.

Вскочивший на ноги рулевой «Миража» выдернул откуда-то автомат, и тоже – русский «калашников», направил ствол на отфыркивающихся в воде пиратов, помог им забраться на катер, отобрал оружие и уложил рядом с пулемётчиком.

– Предлагаю связать всех покрепче, закрыть в трюме, вывести из строя передатчики, рации и мобильные телефоны, – ответил Даар. – Часа через два они освободятся, но мы уже будем на месте. К счастью, эти парни из клана Дир, соперничающего с кланом Дарод, поэтому в Бууште, принадлежащей дарод-сомалитам, мы будем в безопасности.

– Заканчиваем, – согласился Бран.

Они быстро загнали примолкших пиратов в трюм их судёнышка, связали всех таким образом, чтобы те не смогли освободиться по крайней мере часа два-три, побросали за борт их рации и мобильники, а также оружие вместе с пулемётом, и заперли дверь трюма.

Через минуту после этого «Мираж» помчался в прежнем направлении, оставив за кормой катер пиратов.

Данилин и Бран спустились в общую каюту. Вскоре к ним присоединился жизнерадостный Даар, с уважением оглядел обоих.

– Круто справились! Аж слюнки потекли. Прошу прощения.

– Чего они хотели? – спросил Данилин.

– Получить «таможенный сбор», – усмехнулся сомалиец.

– За что?

– За пересечение морской границы «независимого» государства Дирстан.

– Я так и думал.

– Может, поучите меня работать, как вы?

Данилин покосился на спутника.

– Вряд ли у нас будет время на это. Появишься в России – милости прошу в одну из школ Рати.

– Сэнк ю, мистер американец, – засмеялся Даар. – Ну что, господа переговорщики, давайте завтракать? У нас ещё час пути, если никто больше не перехватит.

– Горячий чай можешь сделать?

– Без проблем. – Сомалиец исчез.

– Мы прошли всего лишь простейший тест на профпригодность, – хладнокровно сказал «араб» Диомид Аполлинариевич. – Это были только цветочки.

– Догадываюсь, – улыбнулся Данилин. – Ягодки впереди.

Санкт-Петербург

Буй-тур

Конференция заканчивала работу в шесть часов вечера, поэтому Буй-Тур успел к её завершению вернуться в институт и у выхода из конференц-зала перехватил Аглаю, появившуюся с какой-то женщиной.

– А я тебя жду.

– Тебя не было на моём докладе, – огорчённо сказала девушка.

– Так получилось. Надеюсь, ты дашь мне его почитать?

– Конечно, с удовольствием, он у меня на диске записан.

– Как на него прореагировали делегаты?

– Очень хорошо, даже замечательно, хлопали долго.

– Значит, ты хороший докладчик. – Буй-Тур заметил брошенный украдкой взгляд на часы и заторопился: – У меня предложение: что, если нам вместе поужинать?

– Меня дома ждут, – начала девушка нерешительно, потом посмотрела на полное надежды лицо Буй-Тура и махнула рукой: – А, подождут, если недолго. Куда ты хочешь пойти?

– На Московском проспекте есть одна хорошая кафешка.

– Поехали, – согласилась Аглая.

– Ник, подойди к машине, – скомандовал Буй-Тур по мобильному.

Девушка посмотрела на него вопросительно, и он добавил:

– Водителя вызываю.

Они вышли из института в толпе делегатов конференции, среди которых мелькнули Влад и Борис.

Ник уже ждал командира возле «Ауди».

– На Московский, – сказал ему Гордей. – Ужинать едем.

Оперативник бросил оценивающий взгляд на Аглаю, кивнул и сел за руль, не решившись на шутку.

– Гордей Мироныч, – заговорил в микронаушнике рации голос Уса, – к вам направляется этот наглый журналюга.

Буй-Тур оглянулся.

К машине действительно спешил Канчельскис с фотоаппаратом в руке. Он и здесь, на конференции, уже приобрёл славу скандалиста, взяв интервью у двух докладчиков и переврав их ответы в эфире радиостанции «Свободная Эстония», вещавшей на Россию.

– Еле успел, – подбежал он к Аглае, собравшейся сесть в машину; ни с ней, ни с Гордеем он не поздоровался и его мнения не спросил, можно ли поговорить с его спутницей. – Я слышал, вы выступали с темой о России, якобы она душа мира и всё такое прочее. Ответьте на несколько вопросов для газеты «Новости».

Аглая нерешительно посмотрела на Буй-Тура.

– Все ко мне, – приказал он в бусину рации на губе, шагнул к журналисту, но прервать его не успел.

Канчельскис быстро сделал два снимка Аглаи, сфотографировал машину и навёл фотоаппарат на Буй-Тура, так что тот едва успел среагировать на это, отведя объектив.

Журналист, действуя словно автомат, тут же отвернул фотоаппарат, задал вопрос:

– Правда, что ваш доклад готовила российская спецслужба, ФСБ?

– Что за чушь? – удивилась Аглая.

– Вы утверждали, что Россия является главным государством мира…

Буй-Тур наконец достал журналиста, крепко взял его под локоть, сжал пальцы так, что того перекосило.

– Господин Канчельскис. – Гордей хотел в краткой матерной форме попросить корреспондента неизвестно чьих «Новостей» удалиться, но заметил, что за ними со ступенек входа в институт наблюдает Мандель с каким-то молодым монахом в рясе, и передумал. – Господин Канчельскис, я как раз представляю ту самую спецслужбу, которой вы хотите приписать несвойственные ей функции. В связи с этим хочу предупредить: если вы и дальше будете задавать издевательские и провокационные вопросы, я привлеку вас к уголовной ответственности за клевету.

Глаза толстяка (не зря журналиста прозвали Боровом) вылезли из орбит, лицо посерело.

– Я… я… вы не имее… права…

– Я как раз имею право, – задушевно улыбнулся Буй-Тур. – Я даже имею право задержать вас на тридцать шесть часов для проверки документов и установления личности, а потом и выдворить за пределы России. Ну, как, дражайший господин щелкопёр, мы с вами договорились?

Он сжал локоть журналиста сильнее.

– Я… ой!.. да, я понятно…

– Вот и отлично. Идите пока. Услышу вас в эфире какой-нибудь радиостанции с очередной клеветой, разговор у нас состоится другой.

Гордей отпустил локоть Канчельскиса, и тот, взмокший, потрусил прочь, вытирая лоб рукой. Возмущаться «произволом властей» он почему-то не стал, и это было странно, так как в подобных случаях «правозащитники» его уровня всегда начинали кричать «караул», надеясь на помощь коллег.

Мандель! – мелькнула догадка. Не зря он здесь пялится на происходящее. Уж не с его ли подачи этот ублюдок полез к Аглае?

– Садись в машину, – сказал он девушке, – я сейчас.

Оперативники команды уже появились в поле зрения, и Гордей сделал то, чего от него не ждал никто, в том числе магистр: быстро поднялся по ступенькам к Манделю и монаху.

– Привет, сеятель.

Брови Манделя прыгнули на лоб.

– Вы мне?

– Тебе, тебе, шестёрка Акума, сеятель смуты. Я же предупреждал, не лезь в наши дела, не науськивай шавок вроде этого болвана на добрых людей, не шпионь, не ищи повода для провокаций. Неужели не понял?

В чёрных глазах магистра вспыхнули молнии.

– Я бы попросил…

– Да брось ты, эмиссар грёбаный, мы отлично понимаем друг друга. Пока я прошу тебя по-хорошему, но могу и по-плохому.

Губы Манделя побелели. Он сжал кулаки, открыл рот, собираясь что-то сказать.

И тотчас же оперативники Буй-Тура по его жесту обступили разговаривающих со всех сторон.

Он замер, озираясь, оценивая силы противника, с усилием привёл себя в благостный вид, растянул губы в холодной улыбке.

– Воевода, воевода, вы не представляете, кому бросаете вызов. Я этого не забуду.

– Разумеется, не забудете. Хотите добрый совет? Уезжайте-ка домой, господин «финский представитель». Здесь вам ничего не обломится. А главное, ну никак не удастся напакостить. Мы будем очень внимательно следить за вами. – Гордей повернул голову к монаху, стоявшему совершенно спокойно, будто его ничто не интересовало. – И вам, уважаемый батюшка…

– Климентий, – подсказал Борис, – гражданская фамилия Кокс, служит у Лукьяневского.

– И вам, отец Климентий, я бы посоветовал поменьше встречаться с этим господином, да и с патроном тоже, ни к чему хорошему это не приведёт.

– Я тебя встречу, шеклехави! – прошипел Мандель и исчез. Объявился в пяти метрах от того места, где только что стоял, кинул на Буй-Тура горящий взгляд и снова исчез.

Монах молча засеменил вниз по лестнице, ни разу не глянув на собеседника Манделя.

Оперативники затоптались на ступеньках, ища глазами магистра, переглядываясь и посматривая на командира.

– Круто бегает, колдун чёртов, – пробормотал Влад.

Буй-Тур вздохнул с завистью. Так быстро передвигаться, даже владея темпом, он не умел.

– Отбой, разбежались по объектам.

– За Манделем идти? – спросил Ус.

– Во-первых, вряд ли ты его найдёшь. Во-вторых, за ним должны следить наши нюхачи. Работай в паре с Борисом. Вечером часов в десять – сбор.

Гордей вернулся к «Ауди», сел рядом с Аглаей.

– С кем это ты разговаривал? – спросила она.

– Так, с одним очень неприятным типом. Лучше тебе его не знать.

– А что ты сказал журналисту, я не поняла? Ты серьёзно из ФСБ?

– Нет, если честно, – признался Гордей. – Но мы работаем в родственной структуре и печёмся о безопасности законопослушных граждан страны. В нашу задачу входит охрана наших общественных мероприятий.

– Охрана таких конференций, как эта? – лукаво прищурилась девушка.

– Что значит – таких? – озадачился Буй-Тур. – Что ты имеешь в виду?

– Это конференция славянских общин.

– Ну, почему только славянских? На форум съехались со всего света, в том числе тибетские монахи, индийцы, делегаты из Монголии и Канады. Но с другой стороны, ты права, по большей части материалы, представленные на конференции, касаются наших предков, гиперборейцев.

– И как же называется ваша организация?

Буй-Тур помедлил, решая, может ли он довериться совсем молодой девчонке.

Ник за рулём не реагировал на беседу командира с пассажиркой, но не это останавливало Гордея.

– Никому не скажешь?

– Даже под пыткой, – серьёзно ответила Аглая.

– «Три Н».

Лицо девушки отразило забавную смесь эмоций, от озабоченности до удивления.

– Как?

– Это аббревиатура трёх слов «никого над нами», отсюда «Три эн». Для удобства произносится как одно слово.

– Странное название. Что оно означает?

– Если тебе будет интересно, я как-нибудь расскажу.

– Очень интересно!

– Пока я могу сказать только одно: наша организация, принадлежащая родовой вечевой службе, добивается того, чтобы никто чужой не смел управлять Россией – в частности, и человечеством – в целом.

Аглая покачала головой.

– Ты говоришь как мой отец.

– Это плохо?

– Просто удивительно, что вы смотрите на мир почти одинаково.

– Познакомишь меня с ним?

– Приходи завтра на конф… – Она сконфузилась. – Извини, забыла, что ты там всё время. Завтра увидимся, и я вас познакомлю.

Машина попетляла по узким улочкам города, выехала на Московский проспект, и Буй-Тур приказал ехать помедленней. Остановились у отреставрированного старинного здания с новомодной стеклянной верхней пристройкой. На первом этаже здания и располагалось кафе под названием «Вита Нова».

Аглая с любопытством посмотрела на вывеску.

– Надо же, сколько раз была на проспекте, а этого кафе ни разу не видела.

– Значит, его открыли недавно.

– Подежурить? – индифферентно спросил Ник.

– Будь здесь через час, – попросил Гордей.

Они прошли в кафе через стеклянную дверь, сели у окна за столик для двоих.

– Есть по-крупному хочешь?

– Нет, я по вечерам обычно ем что-нибудь лёгкое, овощи, салаты, фрукты.

– Я тоже не склонен к чревоугодию. Тем более что это большой грех.

Аглая испытывающее глянула на спутника.

– Ты же говорил, что ты из наших.

– В каком смысле?

– Чревоугодие – христианское понятие греха, как и другие шесть: гордыня, зависть, похоть, гнев, алчность и праздность.

Буй-Тур стал серьёзным.

– Не соглашусь с тобой. Это общечеловеческие прегрешения, от которых следует избавляться всем людям.

На лбу Аглаи собрались морщинки, в глазах мелькнуло удивление.

– Как странно, я об этом не думала. Наверно, ты прав.

– Прав, прав, – кивнул Гордей, вдруг ловя себя на мысли, что его всё больше тянет к этой девчонке, годящейся ему в дочери.

Буй-Тур заказал сидр, а Аглая свежевыжатый грейпфрутовый сок, полистали меню.

– Я бы не отказалась от тушёной капусты, – призналась девушка смущённо.

Гордей фыркнул.

– А сама утверждаешь, что чревоугодие – грех. – Он заметил уже знакомую морщинку и поспешил добавить: – Я пошутил. Заказывай, что душе угодно, я лично закажу лобио и китайский белый чай.

– Какой чай?

– Белый. Или тебя смущает, что он китайский?

– Нет, я просто ни разу не пробовала.

– На свете есть много такого, чего не пробовал и я, если не считать жареных кузнечиков. А что касается белого китайского чая – это всё-таки не порох, который они якобы придумали. Хотя я лично отношусь к китайцам с опаской, несмотря на достижения.

Принесли длинные стаканы с сидром и соком.

Буй-Тур с наслаждением отпил треть, он любил этот слабоалкогольный яблочный напиток.

– Да, они молодцы, две Олимпиады в две тысячи восьмом году провели хорошо, космическую станцию запустили, на Луну полетели, и при этом они – всёпожирающая человеческая, – Гордей поискал слово, – саранча мира, жаждущая поживиться за счёт других, стремящаяся к власти и к тихому, не агрессивному захвату чужих земель. Вся их так называемая культура – глубочайшее заблуждение, великий миф! Ибо они – всегда и всюду крали всё, что плохо лежит, в том числе – знания, технологии, достижения науки и техники. Они и у нас много чего украли, к примеру, технологии создания суперсамолётов, ядерных реакторов, автомобилей. И в космос они полетели на наших ракетах, слегка модернизированных нашими же инженерами.

Буй-Тур залпом допил сидр.

– И технологию изготовления пороха они украли у индейцев Америки.

Аглая с любопытством заглянула в глаза собеседника.

– Это неправда.

– Может быть, – легко согласился Гордей, успокаиваясь. – Есть такая гипотеза. Но я с ними сталкивался не один раз и знаю, что запрограммировать китайцев проще простого, после чего они превращаются в машины для достижения целей их правителей.

– Папа тоже отзывается о них отрицательно, утверждает, что китайцы, и вообще жёлтая раса, скоро вытеснят все остальные нации.

– Белую расу точно. Вот видишь, мы с ним единомышленники.

– В вас говорит гордыня.

– Опять ты сводишь всё к смертным грехам. Я не горделив, я просто объективно оцениваю реальность. Кстати, насчёт грехов. К семи общепринятым папа Бенедикт XVI присоединил ещё несколько. Знаешь об этом?

– Нет, – покачала головой Аглая.

– Он предложил добавить к семи смертным грехам ещё пять: аборты, педофилию, загрязнение окружающей среды, наркоторговлю и манипуляции с человеческими генами.

Аглая зарделась под взглядом Буй-Тура.