Звучало это так, как будто речь шла о разведении породистых собак, а не о рождении детей.

– Так это что же получается, Соня выносит ребенка, а потом отдаст его в чужие руки? Свою кровиночку? Да как это возможно. Да и родить тайно тоже трудно. Живот же не спрячешь.

– Не боись, у них все продумано. Когда живот уже заметен так, что его не спрячешь, клиника отправляет беременных в загородный пансионат какой-то. Он где-то в ближнем Подмосковье, но там такие секретность и безопасность, что резиденты разведки отдыхают. Там женщины никуда с территории не выходят, весь персонал дает подписки о неразглашении, так что правде наружу не просочиться. А что касается материнских чувств, так если всю беременность ходить с мыслью, что этот ребенок не твой, а ты для него не более чем инкубатор, так и привыкнешь. Соня молодая, здоровая, будут у нее еще дети. Причем не от безответственного негодяя, который ее на аборт отправил, а от приличного человека, готового к появлению семьи. Скажешь, неправильно?

Саша не знала, что сказать. В словах Аэлиты было много логики, но при этом крылось и что-то невыразимо порочное. Прямо торговля детьми какая-то.

– И как этот пансионат называется? – спросила она.

Глаза Забреевой снова хитро блеснули. Видимо, она посчитала, что ее новая подруга-блогер заглотила наживку и теперь обязательно выведет Соню Майкину на чистую воду, сорвав покровы с ее постыдной тайны.

– Пансионат не знаю, – пожала плечами она. – Сонька об этом не говорила. Да она еще и не уехала никуда. Ты же слышала, что ей еще надо все дела доделать и, пока живота не видно, программы на ТВ впрок отснять. А клиника, в которой она наблюдается, называется «Райский плод».

Саша вздрогнула. Именно в этой клинике наблюдалась ее мама. Интересно, а судья Кузнецова знает о том, что ее лечащие врачи фактически торгуют детьми? Надо будет выяснить этот вопрос, но максимально аккуратно, чтобы не расстроить маму. Та стала слишком чувствительной. Кстати, судя по словам Аэлиты, клиника довольно дорогая. И откуда у мамы деньги, чтобы там наблюдаться, если Виталий Миронов так и не появился на горизонте после своего отъезда в Антарктиду?

О том, что Миронов все еще находится вне зоны доступа Сети, Сашка знала не понаслышке, потому что раз в два-три дня повторяла попытки до него дозвониться, не теряя надежды сообщить о том, что бизнесмен скоро станет отцом. Телефон абонента по-прежнему неизменно оказывался выключенным, а отправленные ему многочисленные сообщения непрочитанными.

Внезапная догадка, пронзившая Сашкин мозг как ослепительная вспышка, была такой страшной, что Александра даже задохнулась. А вдруг мама тоже приняла решение отдать своего малыша в приемную семью и теперь проходит все дорогостоящее наблюдение за счет будущих счастливых родителей?

Она даже головой замотала, отгоняя наваждение. Нет, ее мама так никогда не поступит. Ее малыш желанный, потому что мама ждет его от любимого мужчины, с которым у нее сейчас просто временное непонимание. И на работе все знают, что мама ждет ребенка, готовясь к декрету. И живот у нее хорошо заметен, так что ничего уже не скроешь. Нет, глупость какая-то в голову лезет, про которую даже думать не надо.

– Вот ты где. Так и знал, что тут тебя найду, – вынырнув из неожиданных мыслей, Сашка обнаружила у их с Аэлитой столика Фому Горохова.

В проявлении дедуктивных способностей последнего не было ничего удивительного. Они с Забреевой сидели в любимом кафе Александры Кузнецовой, с которым у той к тому же был договор о деловом сотрудничестве. Каждый раз, появляясь в этом заведении, Сашка выкладывала в соцсети небольшой рилс, за что ей здесь полагалась весьма приятная скидка.

– Ой, ты уже освободился, да? Как Анна Матвеевна? – спросила Сашка, вскакивая и целуя Фому в щеку. – Кстати, познакомься, пожалуйста. Это Аэлита Забреева. Олимпийская чемпионка и спасительница нашей Натки. Это она договорилась, чтобы Настеньку взяли в школу фигурного катания Ксении Церцвадзе. Мы с ней очень сдружились.

Анной Матвеевной звали бабушку Фомы.

– Я освободился. У бабушки все в порядке, насколько это возможно в ее возрасте и с ее диагнозами. Здравствуй, Аэлита. Очень приятно познакомиться. Изрядно о тебе наслышан. Ничего, что на «ты»?

– Да брось ты, – махнула рукой спортсменка. – Зачем все эти церемонии. Мы же все-таки молодые люди, а не твоя бабушка. Кстати, рада, что ей лучше.

– Спасибо.

– Фома, ты что-нибудь закажешь? Просто мы уже поели. Давно тут сидим, – сказала Сашка.

– Если вы закончили, то я бы предпочел пойти домой. Аэлита, пойдем с нами. Продолжим вечер в домашней обстановке. У нас вино есть очень хорошее. Ты вино пьешь или у тебя режим?

– Нет у меня сейчас никакого режима, – грустно вздохнула девушка. – Моя спортивная карьера в прошлом, так что я могу позволять себе любые безобразия.

– Тогда пошли, – решительно сказал Фома.

Признаться, Саше не понравилось, что он приглашает гостей, не спрашивая ее мнения. Она сама с удовольствием осталась бы вечером вдвоем с ним. В последнее время они и так слишком мало времени проводили вместе. С другой стороны, Аэлита ей нравилась, так что хорошо, что Фома узнает ее новую подругу поближе.

Не успели они войти в квартиру, которую снимали, как позвонила мама.

– У тебя все хорошо, Санька? – спросила она.

– Да, а у тебя?

– И у меня все замечательно. Еще две недели, и долгожданный декрет. Точнее, сначала неотгулянный отпуск в две недели, а уже потом декрет, но сути это не меняет.

– Ты уйдешь с работы на две недели раньше положенного? – Сашка удивилась так сильно, как если бы узнала, что мама решила удалиться в монастырь. – Я думала, что ты и в декрете будешь на работу ходить. Ты же без нее не можешь, без своей работы.

– Сашка, ну откуда взялось это заблуждение? – Мама засмеялась, но как-то нервно, натужно. – Мне уже тяжело вести заседания, да и вся наша бумажная волокита тоже изрядно меня выматывает. Отпуск у меня большой, накопила я его в достаточной степени. Так что вполне могу себе позволить видеть дорогого начальника на две недели меньше. Остальные дни возьму уже после больничного по родам, чтобы восстановиться.

В этом тоже крылось что-то новенькое. Мама не хотела видеть Плевакина – своего начальника, учителя и наставника, с которым у нее всегда были дружеские отношения. Все-таки, что ни говори, а беременность влияет на характер.

– Но после больничного по беременности и родам тебе будет положен отпуск по уходу за ребенком. Или ты не хочешь его оформлять, а собираешься сразу после обычного отпуска выйти на работу?

Тревога, возникшая еще в кафе, вдруг снова ужом просочилась к сердцу, заставляя похолодеть за грудиной.

– Саша, зачем сейчас обсуждать то, что будет через несколько месяцев? – произнесла мама. – Давай лучше обсудим более насущные вопросы. Ты не будешь против, если я через две недели на какое-то время уеду? Ты справишься одна?

– Куда уедешь? – не поняла Саша. – К Виталию? Он перезвонил?

– Нет, не перезвонил, и в Антарктиду я не собираюсь, – мама снова невесело рассмеялась. – Я хочу пожить какое-то время на природе, в загородном пансионате. У моей клиники есть такое отделение, в котором беременные могут находиться под круглосуточным наблюдением, но при этом жить в сосновом бору, дышать свежим воздухом и получать сбалансированное четырехразовое питание.

У Саши возникло ощущение, что ей под ребра всадили острый нож и теперь поворачивают его в ране. Ей даже дышать стало больно, и слезы навернулись на глаза. Нет, не надо делать опрометчивых выводов. Надо все хорошенько выяснить.

– Я справлюсь, – сказала она, – тем более что я не одна, а с Фомой. Но, мама, а ты уверена, что финансово потянешь этот пансионат? Все-таки после рождения малыша предстоят большие расходы. Точнее, даже до рождения. Нужно будет купить кроватку, коляску, всякую малышовую одежду.

– Сашка, это в твоем детстве в магазинах ничего не было, так что все приходилось запасать заранее. А сейчас все можно купить в одном интернет-магазине, ткнув пальцем в три кнопки. Я не хочу ничего приобретать заранее, чтобы не сглазить. Так что с этим успеется. А пока я хочу позволить себе отдохнуть. У меня никогда не было такой возможности, вот я и хочу наверстать упущенное.

Так, значит, это все-таки правда. Мама решила избавиться от своего ребенка, отдать его в приемную семью, чтобы без помех выйти на работу, не прерывать свою карьеру и не терять в деньгах. С одной стороны, Сашка не могла ее судить. В свое время мама немало намыкалась, имея на руках ее, свою дочь.

Студентка без мужа, оставшаяся без помощи родителей, да еще и с младшей сестрой на руках. Мама выстояла, не сломалась: и Сашку вырастила, и карьеру построила, и Натке всю жизнь помогает. Можно ли упрекать ее в том, что она не хочет во второй раз входить в ту же реку безденежья и ограничений, неизбежно сопровождающих появление в семье маленького ребенка?

С другой стороны, как она объяснит на работе, чем кончилась ее беременность? Соврет, что ребенок умер? Но судья Кузнецова никогда не врет. Нет, только не ее мама.

– Поступай, как считаешь правильным, мамочка, – сказала Сашка, глотая слезы. – Я приму любое твое решение.

И повесила трубку.

* * *

Вот уже два месяца весь уклад жизни семьи Таганцевых-Кузнецовых подчинялся Настиным тренировкам и жесткому режиму дня. С одной стороны, Натка была довольна, что благодаря вмешательству Саньки, они занимаются у грамотного и надежного тренера. Несмотря на то, что сама она мало что понимала в фигурном катании, Натка видела, что ее девочку обучают в первую очередь правильной технике.

Маленькая Настя уже уверенно скользила по льду, но дальше скольжения тренер не шла.

– А прыгать они когда будут? – спросила Натка после одного из занятий.

– Что, не терпится? – усмехнулась Мария Васильева. – Надо подождать, мамочка. В первый год любой грамотный тренер будет с детьми только скользить, потому что скольжение – это основа будущих прыжков. Если бы я сразу начала давать таким малышам прыгать, вам бы стоило бежать от меня сломя голову. Вот так вот. В целом, конечно, все всегда можно подправить, но лучше сразу учить выполнять элементы правильно, чем потом переучивать. Так что быстрых результатов не ждите.

Легко сказать! Для Натки самым главным мотивом выдерживать ту нечеловеческую гонку, в которой они сейчас все существовали, являлась как раз возможность своими глазами увидеть результат: взмывающую надо льдом Настеньку, ловко приземляющуюся на один конек после четверного прыжка под аплодисменты зрителей на трибунах. То, что девочка уже уверенно держала равновесие и легко скользила от одного края катка к другому, для нее было недостаточным достижением. Совсем недостаточным.

Для Кости ценность тренировок была, разумеется, совсем в другом. Его, к примеру, устраивало, что Васильева научила своих подопечных правильно падать. К настоящему моменту Настя научилась группироваться, чтобы не получать ушибов, а самое главное – не испытывала перед падением ни малейшего страха. Да и пользу занятий на прохладном катке никто не отменял. Несмотря на достаточно промозглую и сырую в этом году осень, Настя еще ни разу не засопливела и не пропустила ни одного дня как в детском саду, так и на тренировке.

Таганцев вычитал где-то, а потом рассказал Натке, что у юных фигуристов в организме происходят крайне важные процессы. Тренировки благотворно отражаются на развитии опорно-двигательного аппарата. Кроме того, правильно подобранные нагрузки и продуманные комплексы упражнений приводят к тому, что минимизируются проблемы с сердцем и дыхательной системой, ребенок развивается физически и психологически, приучаясь к распорядку дня и взаимодействию в коллективе.

Правда, Костя считал, что добиться всех этих полезных результатов можно и поближе к дому, занимаясь два раза в неделю, а не шесть. И по этому поводу дома у них то и дело разворачивались жаркие баталии. Натка, конечно, уставала от такого графика жизни сильнее всех. За два месяца Настениных занятий она похудела минимум на пять килограммов и вечером засыпала, едва дойдя до кровати.

Дочка как раз справлялась со всей неизбежной муштрой мужественно. Скорее всего, сказывалась детдомовская закалка. Терпения ей оказалось не занимать, жаловаться и ныть она была не приучена, да и требования тренера, даже жесткие, сносила без слез и огорчения. Настя видела, что дочка устает. Девочка тоже похудела и осунулась. Точнее, вернулась в то состояние, в котором была, когда ее забирали из детского дома. От набранной после этого пухлости остались одни воспоминания.

– Ты мать или ехидна? – Таганцев, уложив Настю спать, бегал по кухне и воздевал руки к небу, стараясь кричать шепотом. От этого получалось не страшно, а смешно. – Ты почему не жалеешь бедную девочку, которая терпит все эти издевательства? Без единой жалобы, между прочим.

– Так если она без единой жалобы, то ты почему ноешь? – огрызнулась Натка.

Сегодня у нее был довольно тяжелый день на работе, и к вечеру она уже просто не чувствовала головы от каменной усталости.

– Да потому что мне нужна нормальная семейная жизнь, в которой, возвращаясь домой, я вижу довольных и счастливых детей, горячий ужин, состоящий из чего-то большего, чем макароны с сосисками, и неизможденная жена, которая рада меня видеть, со мной говорить и спать со мной тоже рада, между прочим. Ты хотя бы помнишь, когда мы последний раз занимались любовью?

Настя напрягла память. Кажется, в воскресенье, потому что это единственный день, когда у Насти нет тренировок, и к вечеру Натка не чувствует себя так, словно ее переехал трамвай. Ну да. В воскресенье. Две недели назад.

– Три, – припечатал Костя, когда она неуверенно озвучила вслух результаты своих размышлений. – В ближайший выходной будет ровно месяц. Ты считаешь это нормальным?

– Костя, я не виновата, что устаю.

– А кто виноват? – осведомился Таганцев. – Это же ты втемяшила себе в голову, что хочешь видеть дочь олимпийской чемпионкой. Ни мне, ни Насте, ни тем более Сеньке все эти жертвы не нужны. Ты с сыном по душам когда в последний раз разговаривала? Ты хоть знаешь, что у него в первой четверти три тройки?

Для Натки известие о том, что Сенька скатился до троек в четверти, стало открытием, разумеется неприятным. Сын всегда учился хорошо, причем давалось ему это легко, без усилий и надрыва. Интересно, что изменилось? Надо будет поговорить и с сыном, и с Сизовыми. Они в прошлом педагоги, легко разберутся, что происходит с мальчиком. Да и Сенька относится к ним не как к посторонним, а как к близким людям, заменившим ему бабушку с дедушкой.

Она глянула на часы и прошла в Сенькину комнату. Несмотря на поздний час, сын еще не спал. Лежал на кровати и играл в какую-то игрушку на телефоне. Наташка получила еще один болезненный укол в сердце. Раньше ее ребенок никогда не тратил время на такую глупую ерунду.

В ногах у сына лежал кот Венька, который неожиданно зашипел, когда Натка подошла поближе и присела на край постели. Нет, в этом доме положительно все пошло кувырком.

– Сень, а что случилось? – аккуратно спросила Натка, когда сын оторвался от экрана и посмотрел на нее. – Мне Костя сказал, что у тебя тройки в четверти.

– А если бы тебе Костя не сказал, так ты бы у меня даже не спросила? – В голосе сына Натка расслышала какие-то горькие нотки, прежде ему не свойственные.

Ее сын – веселый оптимистичный мальчик, с которым у нее всегда были чудесные отношения. К своей бесшабашной матери он раньше относился с легкой иронией.

– Сеня, у тебя никогда не было проблем в школе, да еще таких, чтобы мне нужно было о них спрашивать и из-за них волноваться.

– А ты вообще в последнее время обо мне не сильно волнуешься, – все так же горько проговорил Сенька. Голос его вдруг задрожал. Натка даже испугалась. – Ты меня как будто не замечаешь. Утром ты либо увозишь Настю на тренировку, пока я еще сплю, либо, наоборот, отправляешь ее с Костей, а сама ложишься досыпать, так что я завтракаю и ухожу в школу, не успев тебя повидать. А вечером ты поздно приезжаешь, потом на автомате занимаешься домашними делами, а ко мне даже не заглядываешь. Мам, ты даже не знаешь, что я перестал ходить в бассейн.

Час от часу не легче.

– Ты перестал ходить в бассейн? Но почему? Тебе же нравилось, и тренер тебя хвалил.

– А зачем мне туда ходить? Олимпийским чемпионом я не стану. И мировых рекордов мне не видать. А тебя ведь только это интересует.

Натка даже растерялась от такого несправедливого обвинения. Хотя почему несправедливого? Она же постоянно тарахтит о том, как мечтает видеть Настеньку на пьедестале почета. А про сына она такого ни разу не говорила, потому что видит его успешную жизнь не в спорте, а в выборе хорошей профессии, которая сможет его прокормить. Но Сенька же этого не знает. В десять лет дети видят только внешнюю сторону вопроса, а в ней все выглядит так, словно до успехов дочери ей есть дело, а до сына нет.

Бедный малыш. Да он же просто ревнует. Только что сделанное открытие поразило Натку до глубины души. Когда они усыновляли Настеньку, то делали все, что от них зависело, чтобы сын принял девочку и не ревновал, что в семье появился еще один ребенок. И вот теперь, спустя год с лишним, детская ревность все-таки прорвалась, причем в этом не виноват никто, кроме Натки, которая все свои силы и свободное время бросила на фигурное катание.

– Сыночек, если тебе надоело ходить в бассейн и ты больше не хочешь заниматься плаванием, то я, разумеется, не против, – сказала она и погладила Сеньку по голове. Он дернулся, но позволил ее руке остаться на непослушных вихрах. Господи, да сына подстричь давно пора, а она и это упустила из виду, забегавшись. – Но если тебе нравится плавать, то не имеет никакого значения, станешь ты олимпийским чемпионом или не станешь.

– Тебе одной олимпийской чемпионки в семье достаточно?

Что ж, Наталья Сергеевна. Получай, что заслужила. И понимай, как ты будешь теперь все это расхлебывать.

– Я вас буду любить вне зависимости от того, станете вы чемпионами или нет, – улыбнулась Натка, наклонилась и поцеловала Сеньку во вкусно пахнущую макушку. Такую родную и теплую. – И тебя, и Настю. Вы вовсе не должны удовлетворять никакие мои амбиции. Только свои. И вольны делать все, что захотите. Это понятно?

– Понятно, – кивнул Сенька и хлюпнул носом. – Мам, я так по тебе соскучился.

– И я по тебе соскучилась, – призналась Натка. – Знаешь что, давай мы в субботу сходим все вместе в кино. Давно мы там не были.

– Но у Насти же в субботу тренировка.

– А мы ее пропустим. Один раз можно. Или не один. А то так можно и всю жизнь пропустить.

– Правда? – в голосе Сеньки слышалась надежда.

– Конечно. Но ты мне все-таки в субботу расскажи, откуда тройки и как ты собираешься с ними справляться. Мне это важно. Или, если хочешь, расскажи сейчас.

– Нет, мам. Уже поздно. А ты устала, я же вижу. И мне спать пора, чтобы завтра в школе на уроках носом не клевать, так что я в субботу расскажу. Там нет ничего страшного. Того, что нельзя было бы исправить. Еще же три четверти впереди, так что на годовые оценки не повлияет.

Все-таки у Натальи Кузнецовой очень хороший и разумный мальчик. Она снова нагнулась и поцеловала сына на ночь, чего не делала уже очень давно. С того времени, как отдала Настю в секцию фигурного катания.

– Спи, сыночек, – сказала она и вышла из комнаты, тихонько притворив за собой дверь.

Она думала, что Костя уже ушел в спальню, но он ждал ее на кухне, в напряженной позе стоя у открытого окна. Видимо, тайком курил, думая, что она не заметит.

– Ну что? Спустила на сына собак за плохую учебу? – саркастически поинтересовался Таганцев. – Правда, я воплей не слышал. Даже странно.

– Я не собираюсь орать на своего сына, – устало вздохнула Натка. – Слушай, Кость, я, кажется, перегнула палку. Совсем забросила Сеньку, да и тебя тоже. А у него скоро переходный возраст. Ему должно быть особенно обидно из-за того, что все внимание младшей сестре.

Таганцев недоверчиво смотрел на жену.

– Что такое? Я слышу голос разума? Наташа, неужели ты начала понимать, что наша жизнь в последние два месяца летит в тартарары?

– Летит, – согласилась Натка. – Просто у нас разные цели. Меня все тренеры, с которыми я разговаривала, предупреждали, что формирование из ребенка результативного спортсмена возможно только через полное отречение от себя и своей жизни. Я была готова к самоотречению, но не должна требовать того же ни от тебя, ни от Сеньки. Особенно от Сеньки. Вы оба имеете право на реализацию своей мечты о прекрасной и комфортной жизни. Так что мне надо выбирать между моей мечтой стать матерью олимпийской чемпионки и нормальным будущим моей семьи.

– Выбирать?

– Хотя нет. Какой может быть выбор. Моя семья для меня важнее всего на свете. Так что решено: мы тренируемся до пятницы, а потом забираем Настю из «Хрустального конька». Если она захочет и дальше кататься, то отдадим ее на каток у дома. Там занятия два раза в неделю, можно все успеть. А не захочет – найдем ей другое занятие по интересам. Вот только платье сшитое жалко. Оно такое красивое.

– Ничего. Найдем, когда и куда Настя сможет его надеть, – Таганцев обнял жену и прижал ее к себе. – Ты молодец, Натка. Я горжусь, что ты все правильно поняла.

Приведя следующим утром Настю на лед, Натка сквозь пелену слез наблюдала за тем, как девочка выполняет обязательную разминку. Ей было так тяжело, что она достала телефон и впервые за долгое время нарушила самой себе данное обещание не тревожить сестру по пустякам.

Лена уже оставила работу, отгуляла отпуск и теперь оформляла необходимые для декрета документы. К тридцатой неделе беременности фигура у нее значительно потяжелела. Чувствовала себя сестра не очень хорошо, поздняя беременность давалась ей нелегко, несмотря на то, что наблюдалась она в какой-то дорогой и очень престижной клинике. Более того, сразу после сдачи больничного по беременности Лена собиралась уехать в пансионат при этой клинике, расположенный в Подмосковье. Причем надолго, чуть ли не до родов.

Натке это не нравилось, вот только в повседневной круговерти, связанной со спортивными успехами дочки, ей было некогда получше разобраться, что это за пансионат и где Лена взяла на него деньги. Она как-то подняла эту тему с Таганцевым, но тот велел не приставать к сестре и уверил, что держит, как он выразился, руку на пульсе. Что это значит, Натка не поняла, но выяснять ей было некогда. Держит, и слава богу.

Но сейчас она просто не могла не посоветоваться с Леной, которой всю жизнь доверяла самые важные свои секреты. Судья Кузнецова вытащила младшую сестру не из одной серьезной передряги. Вдруг Лена скажет, что не надо забирать Настю из спорта? Тогда придется придумывать другой план, в котором останется место мечтам и красивым ледовым костюмам.

– Натка, ты все очень правильно решила, – услышала она ответ на свой сбивчивый рассказ. – Твоя идея с чемпионством изначально была какой-то безумной, как, впрочем, очень многие твои начинания. Ты знаешь, моя Сашка очень сдружилась с Аэлитой Забреевой, и я тебе на ее примере поясню, что ничего хорошего в спорте высоких достижений нет и быть не может. Карьера ломается в один момент, и под руинами остается все, к чему человек шел десять, а то и пятнадцать лет своей жизни. Через ограничения, через лишения, через боль.

Лена рассказывала, а Натка слушала про сына одной ее коллеги, который восемь лет прозанимался в секции шахмат, а потом в одночасье сам взял и бросил. Никакие увещевания и уговоры не помогали. Для судьи, про которую рассказывала Лена, это стало серьезным ударом.

Мальчик добивался успехов, не раз побеждал на вполне престижных чемпионатах областного и федерального уровня, принял участие в первенстве России, в тринадцать лет защитил норматив кандидата в мастера спорта, а в пятнадцать взял и бросил шахматы. Его мать никак не могла смириться с мыслью, что это все. Конец. Не подростковая сиюминутная блажь, а осознанное решение.

Не помогало осознание того, что все эти годы мальчик занимался делом, тренирующим логику, внимание, мышление, терпение и математические способности. Было нестерпимо больно оттого, что он не станет гроссмейстером, не сядет за одну доску с именитыми чемпионами. Что все усилия, потраченные на достижение существующего уровня, окажутся напрасными.

– Наташа, это западня, в которую попадают многие родители, – увещевала Лена. Ее голос журчал в трубке, успокаивая и расслабляя. – Зависимость от детского успеха. Комплекс Пигмалиона. Мы все хотим, чтобы наш ребенок был лучше, талантливее и успешнее соседского. И тем самым заталкиваем детей в капкан собственных амбиций. Да-да. Если бы ты думала о Насте, то отдала бы ее на каток, а не в самую крутую в стране школу фигурного катания. Для удовольствия и пользы здоровью нужна физкультура, а не спорт высоких достижений. Ты же не Настины амбиции реализуешь. Она еще слишком мала, чтобы понимать, чем ей на самом деле нравится заниматься. Ты хочешь, чтобы она добилась того, что не получилось у тебя.

– Я никогда не хотела заниматься фигурным катанием, – слабо заспорила Натка.

– Да, но ты хотела заниматься художественной гимнастикой, а потом сломала ногу и не смогла ходить на тренировки. Ну представь, что сейчас Настя втянулась бы в занятия, но успехами бы не блистала. Тебя же сразу предупредили, что особых данных у нее нет. Представь, как бы она расстраивалась, что не дотягивает до уровня твоих мечтаний. И что бы ты могла получить в ее подростковом возрасте? Да еще с учетом ее детдомовского прошлого. Бунт с выпивкой и мальчиками? Наркотики?

– Сеньку я никогда никуда не отдавала против его воли, – согласилась Натка. – Он всегда занимался тем, что ему было интересно. Захотел модельную школу? Я согласилась. Надоело? Бросил. Сейчас вот с бассейном история. Но я точно знаю, что он делает только то, что доставляет ему удовольствие.

– Вот видишь. Профессиональный спорт – это боль, слезы, травмы, ранняя пенсия и туманное будущее в силу невозможности получения полноценного образования. И это при том, что чемпионами становятся единицы. А на остальных тренеры смотрят как на неудачников и не хотят тратить на них свое время. Ты такого хочешь для своей принцессы?

– Профессиональное занятие спортом – это всегда жертва.

– Ага. Вы принесете ее всей семьей. И ты, и Костя, и Сенька. А вот окупится ли она – большой вопрос. Ты готова взять на себя ответственность, если что-то пойдет не так?

– Да уже пошло, – вздохнула Натка. – Так что Настю я из школы фигурного катания забираю. Это решенный вопрос.

– Вот и правильно, – согласилась Лена. – Слушай, а можно в ответ я попрошу тебя поговорить с Сашкой? С ней в последнее время что-то происходит, но она закрылась от меня и не идет на разговор. Видишь, я в качестве матери тоже далека от идеала. Может, она с тобой согласится поговорить по душам? Вы с ней всегда находили общий язык.

– Поговорю, – пообещала Натка и пошла зашнуровывать Насте коньки. От того, что она делает это чуть ли не в последний раз, ей все-таки было невыносимо грустно.

* * *

Вот уже неделю я проводила время в пансионате с красивым названием «Яблочный спас». Юридически он был зарегистрирован как отдельное юридическое лицо, но фактически являлся одним из подразделений клиники «Райский плод», потому что находились здесь только пациенты клиники.

Первый этаж отвели восстанавливающимся после инфарктов и инсультов. Оказывается, клиника оказывала и подобные услуги. Заглянув туда в первый же день, я обнаружила полноценный сестринский пост, оснащенный по последнему слову техники, а также через дверь увидела реанимационную палату, к счастью сейчас пустую.

– Вы что здесь делаете? – услышала я и обернулась.

Медсестра, дежурившая на посту и куда-то отлучившаяся по служебной надобности, смотрела на меня вежливо и благожелательно, но твердо. По моему животу было совершенно понятно, что я здесь чужая.

– Да вот, хожу и знакомлюсь с территорией, – улыбнулась я. – Интересно, как тут все устроено.

– Извините, но здесь можно находиться только пациентам кардиологического и неврологического направлений, – заявила медсестра. – Мы обеспечиваем нашим гостям полный покой, так что посторонних сюда не пускаем.

– Да, я сейчас уйду к себе на второй этаж, – согласилась я послушно. – Я просто нервничаю оттого, что уехала из дома. В моем положении немного страшно, вдруг что-то случится, а Москва далеко.

Медсестра расплылась в улыбке.

– Да что ни случись, тут оборудование и врачи не хуже, чем в ЦКБ. Здесь вы, мамочка, в полной безопасности. У нас лицензии есть на все виды медицинской деятельности, и врачи все сплошь высшей категории. И даже кандидаты и доктора наук имеются.

– На вашем отделении или на перинатальном?

– Да на всех, – медсестра снова улыбнулась. – Везде работают очень хорошие врачи. Так что ни вам, ни вашему малышу совершенно ничего не угрожает.

– А доктор Эппельбаум часто приезжает?

По лицу медсестры прошла тень, как будто облачко закрыло летнее небо.

– А, так вы из этих.

– Каких «этих»? – прикинулась я.

– Пациенток Эппельбаума.

– А здесь и другие есть?

– Конечно. Здесь на вынашивании женщины лежат, у которых с прошлыми беременностями проблемы были. Ими занимаются Волкова и Березин. Да и Илья Семенович приезжает, тоже ряд пациенток ведет. И Яблочкин ваш тоже регулярно наведывается. Так что не волнуйтесь. Он вас не бросит. Вы же для него курица, несущая золотые яйца.

И, спохватившись, что недозволительно разоткровенничалась, медсестра попросила меня покинуть отделение, к которому я не имела никакого отношения. В задумчивости я вернулась на свой второй этаж. Итак, царство Эппельбаума – лишь часть работы клиники. Впрочем, это и неудивительно. На одном приемном материнстве много не заработаешь, но, к счастью для дельцов от медицины, в мире существуют и другие болезни, лечить которые состоятельные люди предпочитают с комфортом.

На третьем этаже пансионата располагались палаты пациентов, восстанавливающихся после различных травм. Ни детского отделения, ни отделения неврозов в пансионате не наблюдалось. Видимо, для того чтобы шумные дети и нервные пациенты не нарушали покой всех остальных.

Палаты представляли собой двухкомнатные номера, в каждом из которых имелись гостиная, спальня и удобная ванная комната. И отделка, и мебель, и техника были современными и дорогими, рассчитанными на достаточно высокий уровень. Один день пребывания здесь, включая питание и медицинское наблюдение, стоил по прайсу тридцать четыре тысячи рублей.

Прайс с ценами я раздобыла на стойке рецепции у входа и, изучив, впала в легкое уныние. Дело в том, что, подписывая в кабинете Эппельбаума договор на взаимодействие с клиникой, я в том числе обязалась в случае расторжения договора компенсировать свое пребывание в пансионате, в котором мне предстояло прожить не менее восьми недель.

Так как выполнять договор и подписывать добровольный отказ от своего ребенка в пользу указанных мне клиникой лиц я не собиралась, то фактически добровольно вгоняла себя во вполне ощутимую финансовую кабалу. Восемь недель, сорок восемь дней, один миллион девятьсот четыре тысячи рублей. Где я их возьму, я просто понятия не имела.

Правда, я искренне надеялась, что успею собрать всю необходимую таганцевским коллегам информацию быстрее. Максимум за неделю, а потом с чистой совестью уеду домой спокойно готовиться к родам, гуляя по московским улицам вместо заснеженного соснового бора. Недельное пребывание здесь тоже пробивало весьма существенную брешь в моем тощем бюджете, но двести тридцать восемь тысяч – не почти два миллиона, так что как-нибудь справлюсь.

Самое интересное, что место, в котором я очутилась, стоило этих денег до последней копейки. Здесь был чудесный воздух, напоенный свежестью соснового бора, мягкий и очень белый снег, лежащий на колючих лапах деревьев, расчищенные дорожки, усеянные красивыми коваными фонарями, очень вкусная еда в ресторане, которую по желанию приносили в номер.

Через два дня после того, как я обустроилась в пансионате, сюда приехал Эппельбаум, и я спросила, можно ли сделать так, чтобы Настенька Лебедкина тоже пожила в таких же условиях. Мы с девушкой держали постоянную связь, потому что того требовали интересы дела, да и вообще Анастасия оказалась чудесным человеком, открытым и добрым. Я ей симпатизировала.

– Анастасии мы снимаем квартиру, – ответил Эппельбаум на мою просьбу. – Приемная семья, которая ждет рождения ее ребенка, не обладает финансовыми возможностями оплатить ее пребывание здесь. Снять жилье на порядок дешевле, даже в Москве. Вы же это понимаете? Это вам так повезло, что в вашем малыше заинтересованы очень богатые люди. У ребенка Анастасии будет семья попроще.

– А тогда можно, чтобы Настя приехала и просто какое-то время пожила у меня? Диван в гостиной раскладывается, и она сможет с удобством на нем разместиться, а меня она совсем не стеснит. Видите ли, Марат Казимирович, девушка чувствует себя очень одиноко. Она одна в чужой квартире, с друзьями и родней из-за своего положения встречаться не может. Она уже частенько кукситься, я боюсь, как бы это не вылилось в депрессию. А тут я смогу ее поддержать, да и мне веселее будет. Хотя бы дней на десять. Пожалуйста.

– Ладно. На десять дней разрешаю, – согласился Эппельбаум. – Только потом не жалуйтесь.

На следующий же день Костя Таганцев привез в «Яблочный спас» Анастасию, и она поселилась в моем номере. Я еще приглашала Сашку воспользоваться случаем и меня проведать. Но почему-то дочь наотрез отказывалась ко мне приезжать и даже слушать не хотела ничего, что касалось «Яблочного спаса» в частности и «Райского плода» вообще.

Сашка вообще в последнее время вела себя странно, и я списывала это на то, что она никак не может до конца принять мою беременность. Меня это тревожило, а волноваться не хотелось, поэтому я, вопреки своему обычному правилу, отложила решение этой проблемы на потом. Авось само рассосется.

Единственное, что я сделала, – это попросила Натку вывести Сашку на разговор. Порой моей безбашенной сестрице она рассказывает больше, чем мне. У Натки более легкий характер, и иногда это бывает только на пользу. Натка обещала, конечно, но пока так и не выбрала момент поговорить с моей дочерью. Ладно, время терпит. Я только надеялась, что дочь не вляпается в новые неприятности с налоговой. Из старых она вылезла совсем недавно и наотрез отказалась сообщить мне, где взяла необходимые для этого деньги. Видимо, помогли родители Фомы. Спасибо им.

Два дня мы с Анастасией Лебедкиной провели гуляя по парку, плавая в бассейне, который располагался в подвале, смотрели любимые фильмы на большом телевизоре и читали книги. Привезя Настю, Костя заверил меня, что работа над разоблачением преступной сети по торговле детьми идет по плану, только очень медленно.

– Зацепиться практически не за что, – посетовал Таганцев. – Все, что делает Эппельбаум с компанией, оформлено так, что не подкопаешься. Ребята нашли несколько матерей, которые отказались от своих детей в пользу конкретных лиц, дав свое согласие на усыновление. Говорить согласились только две. Обе проходили через слушания в Москворецком суде.

– Не в нашем? Не в Таганском? – не буду скрывать, эта информация вызвала у меня чувство облегчения, потому что участие Плевакиных в схеме до сих пор сидело во мне занозой, вызывая тупую боль в груди.

Несколько раз я порывалась поговорить с Анатолием Эммануиловичем, поднимала телефонную трубку, чтобы ему позвонить, а однажды, пока еще работала, даже пришла к нему в приемную, но так и не осмелилась зайти в кабинет для этого тяжелого разговора. Просто не хотела терять остатки иллюзий.

– Нет, не в Таганском. Но это ни о чем не говорит. Два случая – это даже не статистика. Кроме того, на приемные семьи мы выйти не можем. Они надежно защищены законом. Тайна усыновления, ты же сама понимаешь. Негласно проверили «Райский плод». Обычная клиника. Дорогая, качественная. Все лицензии и разрешения на месте. Все проверки по нулям. Ни к чему не прицепиться. Но ребята работают.

– Но я бы хотела дней через десять уехать отсюда, – предупредила я с легкой тревогой. – Ты же понимаешь, что я не могу загнать себя в долговую яму, из которой потом не выберусь. Ребенком же я расплачиваться не буду. Так что ты говори, что я еще должна постараться узнать за это время.

– А я вообще был против, чтобы ты сюда ехала, – мрачно бросил Таганцев. – Это дорого и, как по мне, так очень опасно.

– Дорого, – согласилась я.

– Лена, уж если ты с открытыми глазами пошла на этот шаг, то потерпи еще немного. Я не прошу, чтобы ты находилась здесь до самых родов, но надо постараться найти хоть что-то, что позволит взять Эппельбаума за его «фаберже». Говори с людьми. С пациентками, с персоналом. Может быть, тебе повезет застать его встречу с юристами. Может, кто-то из судей приедет. Ты узнаешь его в лицо, и мы поймем, кто из них главный фигурант.

– Ага. Я узнаю этого судью, а он узнает меня, – кивнула я. – И на этом все наше расследование закончится. Ладно, Кость, я сделаю все, что смогу.

Таганцев уехал, а назавтра в соседний номер заселилась новая пациентка клиники, которую я, разумеется, сразу узнала. Это была знаменитая фигуристка Соня Майкина. Судя по размеру живота, срок беременности у нее был гораздо меньше, чем у меня и у Насти. До декрета Соне было еще очень далеко, но тем не менее она заселилась в «Яблочный спас» и за несколько дней ни разу не выехала за пределы территории. Из этого я сделала вывод, что девушка прячется.

– Ну да, – подтвердила она мои подозрения, когда на прогулке мы с Настей подошли к ней познакомиться. – Мне не надо, чтобы о моей беременности все узнали. Я собираюсь оставить в тайне тот факт, что родила, и меня заверили, что здесь нет вездесущих папарацци и журналистов.

– Нет, – согласилась я. – Мы все были бы от этого не в восторге.

– Я бы и с вами разговаривать не стала, но Эппельбаум предупредил меня, что вы здесь с той же целью, что и я. Так что трепаться вам явно не с руки. Вы можете выдать мою тайну, но я могу выдать вашу.

– И много нас здесь таких? – как можно безразличнее спросила я. – Просто нам Эппельбаум никаких паролей, по которым можно опознать своих, не выдавал.

– Так вы, наверное, не спрашивали. А я спросила. Конфиденциальность – это главное, за что я выбрала именно эту клинику. Я бы вообще за границу уехала, и приемные родители были готовы за это заплатить, но только такой опции в услугах больницы нет. Не дорабатывают они.

– Сейчас сотрудничество с зарубежными клиниками крайне ограничено, да и стоит, наверное, как крыло «Боинга», – предположила я.

Майкина махнула рукой.

– Будущая семья моего ребенка – люди не бедные.

– А ты знаешь, кто они? – полюбопытствовала Анастасия. – А то мне так и не сказали, кому я ребенка отдам.

– И мне, разумеется, не сказали. Намекнули только, что это кое-кто из первой десятки российского «Форбса». Девочки, вы хоть понимаете, сколько стоит получить малыша от призера олимпийских игр? У моего ребенка и генетика хорошая, и показатели здоровья отличные. Так что дешевить не стоит.

– А моя дочь тоже дружит с призером олимпийских игр, – сказала я, скорее для поддержания разговора, чем из желания показать Майкиной, что тоже не лыком шита.

– Это с кем же? – прищурилась Соня. – Если это Мишка Гребенюк, то лучше пусть держится от него подальше. Это мой бывший, который сбежит от ответственности, как только запахнет жареным.

– Нет, у нее есть молодой человек. Они даже живут вместе. А дружит она с Аэлитой Забреевой.

– Ничего себе, – расхохоталась Соня. – Так ты – мама Сашки Кузнецовой?

– Да, а ты что, ее знаешь?

– Да, видела как-то раз, Аэлита познакомила. Кстати, мой совет остается неизменен. Знаешь, как говорится? От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Твоей дочери и от Аэлиты стоит держаться подальше.

– Почему? – не поняла я.

– Да потому что наша Алечка нацелилась на Фому. Парня твоей дочери так же зовут?

– Ну да, Фома Горохов. Они уже несколько лет вместе.

– Ага. Только ты же сама знаешь, что это никакая не гарантия. Иначе не сдавала бы сейчас ребеночка в чужие руки. А Аэлита всегда добивается того, чего хочет, пусть и не совсем законными путями. Олимпийская чемпионка, чего ты хочешь. Пусть через допинг, но к медали. Так и тут будет. Раз ей Фома приглянулся, так все. Уведет она его, как быка на веревочке.

Я не была так уж уверена в том, что Фому можно куда-то увести. Я знала, что он с огромным теплом и вниманием относится к Сашке. Явно не обычное детское увлечение, а серьезное спокойное чувство, проверенное годами. Вот уже скоро год, как ребята жили отдельно, и их любовная лодка и не думала разбиваться о быт.

Сашка и Фома были хорошей парой, да и Гороховым-старшим моя Александра нравилась. Вон, с деньгами на налоги ей помогли. И вообще принимают ее как родную. Тем не менее слова Сони посеяли во мне какую-то смутную тревогу. Нет, в то, что Фома может повестись на приставания Забреевой, я не верила ни капли. Но в том, что сама Аэлита способна предпринять атаку на чужого молодого человека, даже не сомневалась. Девочка действительно боец, привыкший добиваться поставленных целей и не стесняющийся использовать грязные методы. В то, что Аэлита не знала о том, что принимает допинг, я, в отличие от моей доброй и сохранившей детскую наивность дочери, не особо верила.

Так, и что мне делать? Предупреждать Сашку или не надо? А если она мне не поверит? С учетом возникшего между нами непонятного охлаждения, скорее всего, не поверит. Закричит, что я клевещу на ее подругу и на верного и ни в чем не повинного Фому. А если то, что сказала Соня, вообще неправда? Я вижу ее в первый раз в жизни, так почему должна безоговорочно принимать то, что она выдает за истину?

Промучившись до вечера, я так и не пришла ни к какому мнению, и уже собиралась все-таки позвонить Сашке хотя бы для того, чтобы просто услышать ее звонкий голосок и немного успокоиться, но не успела. Телефон зазвонил, и на экране высветилось имя моей подруги Машки. После моего выхода в декрет мы с ней ни разу не виделись, да и созванивались нечасто.

Это я теперь была птицей свободной, а Машка тащила на себе все расписанные на нее дела, а также мои, которые Плевакин передал ей после моего выхода в декрет. Муж, двое детей и хозяйство, в котором Машка была непревзойденным мастером, не оставляли особого времени для досужих бесед. Вот и сейчас подруга звонила, потому что ей не терпелось получить мой профессиональный совет.

– Слушай, Кузнецова, мне надо с тобой поговорить. Я прямо не знаю, что мне и делать. Мало мне было всего того воза, который я тяну, пока ты там по пансионатам прохлаждаешься, так Плевакин еще расписал мне иск Церцвадзе.

– Что-о-о-о? – не поверила своим ушам я. – Ксения Церцвадзе обратилась в суд?

– Да. Ответчик, догадайся, кто?

– Понятия не имею, – честно призналась я.

За всеми интригами мира большого спорта и фигурного катания, в частности, я совсем не следила, в отличие от моих сестры и дочери. Мне это неинтересно, да и некогда. Беременность и наше с Костей расследование не оставляли свободного места в голове, чтобы принимать всю эту мыльную оперу близко к сердцу.

– Ответчик – Наталья Саврасова. – Голос Машки звучал уныло. Никакого особого торжества от того, что она будет судить спор между двумя мировыми легендами фигурного катания, она не испытывала. – Ты же понимаешь, что пристальное внимание прессы к каждому моему слову обеспечено.

– И что, ты от этого нервничаешь?

– Дико, – призналась Машка. – Я буду от заседания к заседанию жить словно под микроскопом. Еще бы, такой скандал. Церцвадзе сцепилась с Саврасовой, да еще до суда дошло.

– Как по мне, так это просто бабские склоки, – устало отмахнулась я, думая о Сашке.

– Не скажи. Я просмотрела материалы дела. Там вполне можно говорить о клевете. И если грамотно квалифицировать слова Саврасовой, которые она не однажды бросила сгоряча, а повторила несколько раз на разных телешоу и в разных газетах как клевету с использованием средств массовой информации или совершенную в публичном выступлении. А это уже не просто гражданский иск, поданный о возмещении морального вреда за опороченную честь и деловую репутацию, а вообще возможная уголовная статья, грозящая сроком до двух лет и штрафом до миллиона рублей. Ты представляешь, как я приговариваю Саврасову к тюремному сроку? Пусть даже условному?

– Не знаю, Машка. Как по мне, так ты вполне можешь обойтись всего одним заседанием. И тогда тебе не придется до следующего жить в кольце прессы.

– Это как?

– А ты вспомни поговорку «Худой мир лучше доброй ссоры» и предложи истцу и ответчику пойти на мировую. Это как раз та самая ситуация. Понятно, что обе тренерши действуют на эмоциях. Но ты – судья, а значит, можешь эти самые эмоции отринуть и руководствоваться логикой.

– Но в таком случае я не пожну лавры справедливой и мудрой судьи! – возмущенно сказала подруга. – Это же такой случай, который, может, бывает раз в жизни. С одной стороны Саврасова, с другой – Церцвадзе, а посередине я в отглаженной мантии, строгая, но справедливая, выношу вердикт, которому, затаив внимание, внимают миллионы.

– Какие миллионы? – засмеялась я. – Маш, ты что, собираешься на стадионе решение выносить? Напомни мне, сколько вмещает самый большой стадион? Да это и неважно… Не думаешь же ты, что заседание суда будут онлайн транслировать? Так ты уж определись, что тебе важнее: спокойная жизнь без вынюхивающих все вокруг журналистов или всемирная слава.

– Да ну тебя, Кузнецова, – расстроенно произнесла Машка. – Вечно ты все испортишь. Если у тебя сейчас амбиции не простираются дальше твоего живота, из-за которого ты больше ничего не видишь, так и ладно. Другим обедню не порть.

– Дорогая моя подруга, вот потому что ты моя подруга, я тебе еще испорчю обедню. Ты чего размечталась про приговор и уголовное дело?! Разве дознание было? Кто-то дело уголовное возбуждал? Заявление о возбуждении подавал?

– Ну, нет, конечно… Лен, чего ты взъелась?! Я же просто предположила, что там и на состав можно натянуть, – пыталась защищаться Машка.

– Нет, дорогуша. Ты – судья! И предположений таких допускать не смеешь. Тебе подали исковое?

– Ну, да. Я же говорю тебе, – продолжала отбиваться от меня Маша.

– Так вот и слушай дело в пределах заявленного иска. Не дай бог тебе даже «помечтать» об уголовке. Ты не забывай, что перед тобой две реальных звезды. Мировой величины. И твоя основная задача какая? – натянула я тетиву своего лука.

– Э-э-э, ну вынести справедливое, правомерное, объективное решение, – неуверенно промямлила подруга.

– Твоя задача, милая моя Мария, – помирить этих двух заслуженных именитых спортсменок и закончить дело триумфом настоящей справедливости! – поставила я жирный восклицательный знак.

– Ух! Ну ты, Кузнецова, даешь жару! – восхитилась моя коллега.

А я тут же вспомнила наше с Таганцевым негласное расследование, в ходе которого я оказалась в «Яблочном спасе», и улыбнулась. Мои интересы простирались гораздо дальше моего беременного живота. И впервые с момента нашего расставания с Мироновым и известия о беременности мне интересно жить и дышать полной грудью.

* * *

Вот уже месяц с Фомой творилось что-то неладное. Если бы Сашку попросили сформулировать, что именно, то она, пожалуй, и не смогла бы, потому что все это было, скорее, на уровне ощущений, чем конкретных фактов. И тем не менее она отчетливо понимала: что-то не так.

По вечерам он все чаще и все дольше задерживался на работе. Нет, конечно, Сашка понимала, что он не может уделять рабочим процессам слишком много дневного времени. На носу уже Новый год, а вместе с ним и сессия, которую хотелось сдать без приключений. И если для Сашки под приключениями понималось лишь потенциальное отчисление с бюджета, то для Фомы они означали еще и неизбежную службу в армии.

Именно поэтому он исправно проводил в институте на парах первую половину дня, затем задерживался в библиотеке, готовясь к семинарам, и только после этого ехал на работу: заниматься делами их с друзьями пошивочно-вышивального цеха. Протестовать против этого Сашка не могла. Цех приносил доход, становящийся месяц за месяцем все больше. Глупо предъявлять претензии, когда твой молодой человек на глазах разворачивается в успешного и независимого предпринимателя.

Сашка, как будущий экономист, как-то попробовала разложить по полкам их «семейный» бюджет и приуныла. Получалось, что никакой семьи в полном понимании этого слова у них с Гороховым нет. А то, что есть, называется унылым словосочетанием «совместное проживание». Квартиру они снимали на паях, каждый платил свою половину. Продукты покупала Сашка на свои деньги, которые у нее, слава богу, имелись. Зато, если они выбирались в рестораны, то там расплачивался Фома. Выходило примерно одинаково: она подсчитала.

Одежду и всякие бытовые мелочи каждый оплачивал сам. Содержание машины тоже. Как таковые деньги Фома ей никогда не давал. И Сашка не знала, хорошо это или плохо. С одной стороны, ей на все хватало, да и становиться содержанкой независимый и успешный блогер Александра Кузнецова вовсе не собиралась. С другой стороны, если бы она снимала на паях квартиру с какой-нибудь подружкой, то со стороны их быт, наверное, выглядел бы так же.

Не было у них такого, чтобы сесть и спланировать общесемейные траты типа совместного отпуска или покупки, скажем, телевизора. Нет, телевизор им совсем не требовался, но дело ведь не в нем, а в том, что два близких человека обычно обсуждают, что именно им нужно купить, и откладывают на это деньги, и планируют, как именно отправятся за покупками, предвкушая проведенный вместе день.

Они с Фомой давно ничего не предвкушали, да и дней вместе практически не проводили. Если он освобождался на работе относительно рано, то еще заезжал к родителям: проведать больную бабушку. Анна Матвеевна, к счастью, шла на поправку, восстанавливаясь после перенесенного инсульта, сидеть с ней было уже не надо, но не упрекать же любимого мужчину в том, что он нежно относится к своей родне и заботится о бабушке.

В выходные Фома теперь тоже всегда уезжал. Либо в институт, либо на производство, либо к родителям. Сашка пару раз просила взять ее с собой – с Гороховыми-старшими у нее были прекрасные отношения, – но он каждый раз отговаривался и уезжал один. Еще Фома практически перестал дарить ей цветы, которые раньше регулярно покупал без всякого повода. А еще секс у них теперь стал редким и скучно-предсказуемым, как будто они оба были не молодыми девятнадцатилетними людьми, а давно живущими вместе пожилыми супругами, выполняющими обязательный, но не очень радующий ритуал.

Конечно, новизна отношений стерлась, да и острота того, что совсем недавно было запретным, возможным только урывками, тоже прошла. Сашка понимала, что, скорее всего, это неизбежность, случающаяся со всеми парами, вот только утраченной легкости и едва осязаемого, но постоянного флера счастья ей было жаль. Иногда практически до слез.

И самое ужасное, что это не с кем обсудить. Мама сидит в своем пансионате, в котором как сыр в масле катались матери-кукушки, собирающиеся избавиться от своих детей. Разговаривать с мамой Сашка могла через силу, не более чем по паре минут в день, отговариваясь делами. В один из таких разговоров мама вскользь упомянула, что познакомилась с фигуристкой Соней Майкиной.

Когда мама заговорила про Майкину, в ее голосе появилась какая-то странная интонация. Сашка ее заметила, но акцентировать на этом внимание не стала. Она знала, что Соня уехала в пансионат именно для того, чтобы тайно родить нежеланного ребенка, и тот факт, что они познакомились с мамой, служил лишним подтверждением того, что и мама собирается сделать то же самое.

Интересно, как она объяснит свое возвращение домой без ребенка? Не может же она признаться, что отдала его на усыновление. Скажет, что малыш умер в родах? Но это же не просто ложь, это же кощунство. Как после этого можно смотреть в глаза родным, друзьям, коллегам, слушать слова утешения и соболезнований? Когда Сашка просто думала об этом, ее пробирала дрожь отвращения.

С Наткой она тоже поговорить не могла. Во-первых, тетка до недавнего времени крайне легкомысленно относилась ко всему, что было связано с мужчинами, искренне полагая, что они как трамвай. Ушел один – придет следующий. Остепенилась она только с появлением в ее жизни Таганцева, но, помня бурную Наткину молодость, Сашка сомневалась, что теткин опыт ей поможет.

Подруги? В последнее время у всех сложилась своя жизнь, полная студенческих или рабочих забот. Да и обсуждать Горохова с общими одноклассницами, как считала Саша, неправильно. Оставалась только Аэлита Забреева, но несмотря на то, что Сашка искренне симпатизировала незадавшейся олимпийской чемпионке, они еще не стали настолько близки.

По крайней мере, Аэлита с Сашкой никакими своими сердечными делами не делилась. Сашка даже не знала, есть у новой подруги молодой человек или нет. Да и виделись они за последний месяц от силы раз или два. Забреева ссылалась на занятость, так что выбрать время для встречи было затруднительно.

Вот и сегодня, несмотря на субботний день, Сашка опять осталась одна. Пар в институте нет, доклад для предстоящего семинара она закончила накануне вечером, пока допоздна ждала Фому, а тот уехал по каким-то делам и на вопрос, когда вернется, раздраженно ответил, что пока не знает, поскольку должен еще проведать бабушку. В тоне его голоса появилось что-то новое, да и раньше он никогда не раздражался на ее вопросы. Ее настроение из-за этого испортилось.

Сидеть весь день в одиночестве не хотелось. Куда податься, Сашка не знала. Точнее, знала, конечно. Сегодня в одном модном молодежном ресторане должна состояться презентация новых дегустационных сетов, и блогера Кузнецову приглашали на открытие, чтобы она сделала свой блистательный репортаж. Вообще-то Сашка совсем не против, вот только пойти туда она планировала с Фомой, который оказался занят.

Сашка вдруг рассердилась на себя, что не сказала Горохову про приглашение заранее. Он любил светские тусовки, особенно связанные с едой, так что ради такого случая, возможно, и отложил бы все свои дела. Но раз не предупредила, так что ж теперь. Пробездельничав дома половину дня, закончив все домашние дела и даже приготовив на ужин любимую Фомой пасту с креветками, в районе пяти часов вечера Сашка неожиданно для себя решила, что на вечеринку в ресторан пойдет.

Пустые стены наводили на нее тоску. Перспектива провести вечер перед телевизором не радовала. Нет, она сейчас соберется. Наведет красоту и поедет в ресторан, где прекрасно проведет время, а заодно и денег заработает. А Фома, вернувшись домой, застанет ее не надутой и скучной, а сытой и довольной. В конце концов, пусть в следующий раз подумает, прежде, чем оставлять ее одну.

К семи вечера Александра подходила к дверям ресторана. Собственное отражение в стеклянных дверях ей понравилось. Она одета модно, но не вызывающе. Наряд элегантно облегал точеную Сашкину фигурку, заставляя встречных мужчин автоматически провожать ее глазами.

– Оу, Саша, вы все-таки решили прийти! – радостно поприветствовала ее администратор Марина. – Это так здорово. Раздевайтесь, я провожу вас за столик, за которым вы сможете записать видео для своего выхода в эфир. Он чуть в стороне, так что шум вас не потревожит. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам приготовили сет. В нем десять блюд и три коктейля. Я надеюсь, вы не на машине.

– Нет, на такси, – улыбнулась Сашка. – Я решила, что сегодня мне просто необходимо выпить, да и репортаж иначе выйдет неполным.

Она прошла за указанный столик, который располагался на втором этаже, на небольшом балкончике, практически невидимом снизу. Ей же с него, наоборот, был отлично виден вход в ресторан, расположенный рядом с ним гардероб и прибывающие на вечеринку гости, среди которых оказалось немало известных в молодежной тусовке лиц. Сашка в уме делала пометки, о ком можно упомянуть в репортаже, а кто не любит публичности. Чужую приватность она уважала. Это было составляющей частью ее профессии. К скандальным блогерам Александра Кузнецова себя не относила.

Ей принесли первый коктейль, к нему комплимент от шефа – шарики из апельсиновой глазури, внутри которых плескался апельсиновый же сироп. Она положила шарик в рот, надкусила – сок брызнул сладкой прохладой. Сашка зажмурилась. Вкусно. Она достала телефон, настроила видео и начала записывать основу будущего сюжета, рассказывая о первых впечатлениях. Однако ее работу прервал телефонный звонок Лидии Андреевны, мамы Фомы.

Сердце Саши тревожно застучало. Что-то случилось? Почему Горохова ее ищет?

– Да, Лидия Андреевна, – выпалила она, забыв про видео и приняв звонок. – Что произошло?

Ее потенциальная свекровь в трубке заходилась плачем.

– Саша, мне срочно нужен Фома, а он не берет трубку. Он с тобой? Ты можешь позвать его к телефону?

– Лидия Андреевна, но он же у вас, – опешила Саша. – Он сказал, что после работы поедет к вам.

– Нет, его у нас нет, и он звонил два часа назад, сказал, что не сможет приехать, потому что у вас сегодня дегустация нового меню в каком-то модном ресторане.

Саша ничего не понимала. Фома не мог знать про дегустацию, потому что она ему про нее не говорила. И все-таки он сказал матери, что они идут в ресторан? Был уверен, что Сашка туда отправится без него и решил устроить ей сюрприз? То есть он сейчас появится здесь? И с ним все в порядке? Но тогда почему Лидия Андреевна плачет?

– Мы не вместе сейчас, – коротко повторила она, не вдаваясь в объяснения. – Но вы так и не сказали, что случилось.

– У мамы гипертонический криз. Я боюсь, что это второй инсульт. Я вызвала «скорую», но надо ехать в больницу. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом со мной, я там одна с ума сойду. Муж в командировке.

Да, Саша вспомнила, Фома говорил, что его отец на несколько дней уезжает в Санкт-Петербург по делам. Какое несчастье, что Анне Матвеевне опять плохо. Но почему Фома не отвечает на мамины звонки? И где он сейчас?

– Лидия Андреевна, вы не волнуйтесь. Я сейчас найду Фому, и мы вместе приедем к вам, – быстрой скороговоркой проговорила она. – Вы только скиньте мне сообщение, в какую больницу вас везут. Хорошо?

– Да. Все. Мне некогда, «скорая» приехала. Найди Фому и приезжайте. И спасибо тебе, девочка.

Сашка отключила вызов и тут же набрала другой. Да, Фома не брал трубку, хотя телефон у него включен. Сашкина голова снова начала наполняться тревожными мыслями. Может, и с ним тоже что-то случилось? В этот момент она увидела, как открылась входная дверь. И на пороге ресторана появился Горохов собственной персоной. На глазах у Сашки он достал телефон, посмотрел на экран, на котором наверняка отражался ее звонок, досадливо поморщился, скинул вызов и сунул телефон в карман.

Так и есть, он решил устроить ей сюрприз, который она своим звонком чуть не испортила! Впрочем, Анне Матвеевна плохо, какие тут могут быть сюрпризы. Сашка вскочила со стула, чтобы замахать руками, привлекая внимание Горохова, но тут же замерла, потому что вслед за ним в ресторан впорхнула Аэлита Забреева, очаровательно румяная с мороза.

К ним тут же подскочила администратор Марина, восторженно рассматривая Аэлиту, с которой Фома галантно снял шубку, а потом наклонился и поцеловал девушку в волосы. Сашка не верила собственным глазам. Фома? Фома пришел в ресторан с ее подругой? Он целует ее? Они держатся как пара? И он сказал Сашке, что проводит сегодня вечер с родителями, а тем, что идет в ресторан с ней, Сашей? Он соврал всем, потому что на самом деле у него роман с Аэлитой Забреевой?

Обрушившаяся на Сашку истина оказалась такой внезапной и страшной, что у нее даже дыхание перехватило. На негнущихся ногах она спустилась с балкона, с прямой спиной подошла к гардеробу и посмотрела прямо в растерянное лицо Фомы. Тот явно не ожидал ее здесь увидеть. Торжествующее лицо Аэлиты она старалась не замечать.

– Саша? Ты что тут делаешь? – запинаясь, спросил Горохов.

– А ты?

Его растерянность проходила, уступая место гневу.

– Ты что, следила за мной? Саша, ты опустилась до слежки?

– Я пришла сюда по работе, – сообщила она, отчаянно стараясь не заплакать. Нет, она не позволит этим двоим насладиться ее унижением. – Но сейчас ухожу.

– Да не надо, лучше мы уйдем, – Фома начал обратно надевать на Забрееву шубу. – Раз ты тут по работе, мы не будем срывать тебе выгодный заказ. Нет же ничего важнее твоего блога.

– Ты не понял, – проскрипела Саша неузнаваемым голосом. Словно напильник по стеклу проскрипел. – Мы уходим оба, потому что у твоей бабушки случился второй инсульт и «скорая» везет ее в больницу. Твоя мама будет ждать нас там.

– Бабушке плохо? Инсульт? – Фома снова растерялся. – А ты откуда об этом знаешь? Или ты сейчас это придумала, чтобы испортить нам с Алей вечер?

То есть эта тварь уже Аля.

– Я, кажется, никогда не шутила такими вещами, – сообщила новая Александра Кузнецова. Та, старая, что была раньше, только что рассыпалась внутри Сашки на тысячу маленьких кусочков. – Лидия Андреевна позвонила мне, потому что ты не берешь трубку.

Он снова вытащил телефон и уставился на экран.

– Да, мама звонила, – пролепетал он. – Я не заметил ее звонка, думал, это ты.

– Вежливые люди отвечают, когда им звонят. Это может быть важно. – Телефон звякнул, принося сообщение с адресом больницы. – Поехали.

– Аля, я позвоню, – спешно пробормотал Горохов Забреевой и сунул ей в руки ее шубу. – Ты извини, но у меня бабушка заболела. Мне срочно нужно уехать.

– А как же я? – капризно спросила фигуристка. – Ты же собирался потом у меня остаться. На всю ночь.

На этих словах она выразительно посмотрела на Сашку. Горохов тоже. Взгляд у него стал затравленный.

– Поехали, – повторила Саша. – Все остальное вполне может подождать. Единственное, что сейчас имеет значение, – это здоровье Анны Матвеевны.

– Да-да, машина рядом, – засуетился Фома. – Аля, я обязательно позвоню.

Путь до больницы они проделали в полном молчании, которое Горохов нарушил, когда они оставили машину на парковке и быстро пошли по заснеженной дорожке к крыльцу.

– Саша, давай не говорить маме, что мы поссорились, – предложил он сдавленным голосом. – Она очень из-за бабушки переживает. Ей сейчас не нужны лишние отрицательные эмоции.

– Ты бы мог мне этого и не говорить, – с холодным достоинством сообщила Саша. – Я, в отличие от тебя, нормы приличия соблюдаю.