Я снова задумалась. Считать клинику «Райский плод» родильным домом или не считать? Могут меня лишить моего малыша, если я его биологическая мать, которая заключила договор об отказе от ребенка, но после родов отказалась оформить собственно отказ?

Точнее, в российском законодательстве отказ от ребенка и родительских прав на него вообще не предусмотрен. Это я, как судья, знала отлично. На практике можно лишь составить заявление о своем согласии на усыновление ребенка конкретным лицом. Скорее всего, именно такая форма и практикуется в клинике.

Но оформление заявления само по себе не означает, что родитель утрачивает правовую связь со своим малышом автоматически. Это происходит только в результате установленных законом процедур, то есть судом по усыновлению. Если я не напишу заявление, то суд не сможет его рассмотреть. А значит, и разрешить любому другому лицу усыновить моего сына или дочку.

По общему правилу, для усыновления ребенка нотариально заверенное согласие родителей обязательно. Более того, родитель имеет полное право его отозвать до заседания суда. А значит, получается, что с этой стороны мне ничего не угрожает. Правового механизма заставить меня отказаться от ребенка не существует.

Убедившись в этом, я слегка выдохнула. Хорошо, идем дальше. Какие еще риски могут быть при реализации моего плана стать подсадной уткой? В договоре наверняка будут включены финансовые штрафные санкции. Например, в случае его нарушения я должна буду возместить средства, потраченные на медицинское сопровождение моей беременности. Что ж, это справедливое требование, я и не рассчитывала наблюдаться в частной клинике бесплатно. Так что задача найти необходимые для этого деньги останется в силе, вот и все.

А если будет прописан пункт, что я возвращаю деньги в двойном объеме? А если в тройном? Нет, вероятность при моем расследовании потерять деньги, пусть даже и очень большие, пугала меня неизмеримо меньше, чем утрата ребенка. Отобрать малыша у меня не могли ни при каких обстоятельствах. Окончательно сформулировав у себя в голове этот постулат и повторив его для храбрости несколько раз, я поехала в клинику, где не появлялась уже две недели.

– Ну, что же вы, – с укоризной покачал головой Эппельбаум при моем появлении. – Елена Сергеевна, в вашем положении две недели не показываться врачу категорически неправильно. Куда вы пропали?

– Думала над вашим предложением, – честно призналась я.

На его лице отразилась заинтересованность.

– Да? И к какому выводу пришли?

– Мне нужно еще немного времени и гораздо больше информации, – я смотрела Эппельбауму прямо в глаза и мило улыбалась.

– Какой информации, Елена Сергеевна?

– Какие у меня гарантии, что малышу найдут хорошую семью? Поймите, я не собиралась избавляться от ребенка. Мое решение рожать осознанное, хотя я прекрасно понимаю, что мне будет непросто вырастить его и создать достойную жизнь в моем положении матери-одиночки. Я готова отдать моего малыша, но только ради него самого и его будущего. Поэтому семья, в которой он окажется, имеет большое значение. Я должна быть уверена не только в том, что его там не обидят, но и в том, что ему смогут обеспечить достойный уровень жизни. Няню, жизнь в экологически чистом месте, качественное питание, отдых, образование, всестороннее развитие. То есть все то, что я ему дать никогда не смогу.

– Понимаю вас, – важно сказал Эппельбаум, откинувшись на спинку кресла. – И уверяю, что это ваше пожелание легко исполнить. Видите ли, у нас собрана большая база родителей, которые мечтают о здоровом малыше с хорошими генетическими данными и при этом не хотят действовать обычным путем, предлагаемым государством. Разумеется, они готовы платить за эту услугу, которая, в силу определенных причин, весьма недешева. Так что в нашем списке все клиенты весьма и весьма обеспечены. Но мы можем подобрать вам тех, кто проходит по самому высокому разряду.

– И я смогу выбрать? – Я постаралась, чтобы на моем лице была написана наивность.

– Нет, конечно, нет. Наша база сугубо конфиденциальна. Вы не сможете узнать, кто именно стал матерью и отцом вашему ребенку. Но получить общее представление об их возможностях – такое право мы вам предоставим.

– И что будет дальше? Предположим, я соглашусь с тем, что выбранные вами родители мне подходят. Наши дальнейшие действия?

– Мы составим трехсторонний договор, в котором будут прописаны их обязанности: оплатить медицинские расходы по сопровождению вашей дальнейшей беременности и родам, передать вам после рождения ребенка и подписания отказа от него определенную сумму.

– Какую? – требовательно уточнила я.

– Не буду вас обманывать. В сравнении со всем остальным, чисто символическую. Обычно речь идет о двухстах, максимум трехстах тысячах рублей.

Ну да, эта сумма была вполне сопоставима с той, которую платили биологическим матерям на существующем в интернете черном рынке, про который Таганцеву рассказывал его коллега. Оно и понятно. Основная часть денег шла клинике. Во-первых, за медицинские манипуляции, обеспечивающие здоровье будущего малыша. А во-вторых, за оказание не совсем законной услуги.

– И увеличить ее никак нельзя? – спросила я.

Эппельбаум покачал головой и слегка улыбнулся.

– Вряд ли, дорогая Елена Сергеевна. – Вы же не продаете своего ребенка. Вы просто даете ему билет в более счастливую и богатую жизнь, при этом попутно решая все свои в противном случае неминуемые проблемы. За такое еще и самой доплатить не грех, а вы при этом не только ничего не тратите, но и получаете приятный бонус в виде фиксированной суммы.

– Но она платится только после официального усыновления?

– Нет-нет. Сразу после родов и оформления отказа от ребенка. На этом ваша часть обязательств считается выполненной.

– А если процедура усыновления пойдет не так гладко, как хотелось бы? Например, суд откажет или еще что-нибудь?

Эппельбаум снова улыбнулся.

– Суд не откажет, – заверил он мягко. – Поверьте, наши юристы не зря едят свой хлеб и получают очень достойную зарплату. Они готовят все документы так тщательно, что у суда нет ни малейших оснований отказать в праве новой семьи на ребенка. Да и у судьи, который будет рассматривать дело, не появится такого желания. Я вас уверяю. Но в любом случае это уже наши риски, как организующей стороны, но никак не ваши.

– А в каком суде будет рассматриваться дело? – спросила я. – По моему месту жительства?

По лицу моего собеседника скользнула легкая тень. Понятно, что мой вопрос его напряг, поскольку явно выходил за рамки объяснимого интереса беременной женщины, планирующей отказ от ребенка.

– А какая вам разница? – спросил он.

– Никакой. Но в суде будут озвучены мои паспортные данные, и мне бы не хотелось, чтобы это произошло в непосредственной близости к моему дому. Соседи могут узнать. Мне и так придется куда-то переехать на время окончания беременности. Иначе неминуемо возникнут вопросы.

Эппельбаум расслабился, видимо, мое объяснение вполне его удовлетворило.

– Конечно, этот пункт в нашем договоре будет прописан отдельно. Приемная семья либо снимет вам квартиру в том районе Москвы, который вы укажете как максимально далекий от вашего нынешнего места проживания, либо оплатит ваше пребывание в загородном доме отдыха, с которым сотрудничает наша клиника. Сосны, свежий воздух, четырехразовое питание, прогулки. И все это за счет будущих родителей вашего ребенка. Тут работают те же правила, что и для суррогатных матерей. А что касается вашего вопроса, то мы предпочитаем работать с одним проверенным судом и временно регистрируем ребенка по адресу в пределах его юрисдикции.

Что ж, умно. Я прекрасно знала, что иски по усыновлению рассматриваются судом по месту проживания ребенка. Так что обеспечить его юридическое нахождение на территории «прикормленного» суда – вполне логичное решение. Вот только получается, что из всех районных судов Москвы именно этот рассматривает дела об усыновлении гораздо чаще остальных. И установить это странное искажение статистики полиции не составит труда.

– А каким образом мне передадут деньги?

– Любым удобным для вас, – охотно объяснил Эппельбаум. – Их могут перевести вам на карточку или передать наличкой. Как захотите.

– А если я вдруг после рождения ребенка передумаю его отдавать? – жалобно спросила я. – Ну знаете, вспыхнут материнские чувства и я пойму, что не готова расстаться с малышом. Или за это время выиграю крупную сумму в лотерею, или получу наследство? Какие могут быть последствия, если я вдруг решу разорвать подписанный договор?

– Я бы не советовал вам этого делать, – Эппельбаум все так же улыбался, но в голосе его уже звучали зловещие нотки. – Последствия могут быть такими негативными, что я бы настоятельно рекомендовал вам их избегать.

– Я не собираюсь портить жизнь своему ребенку, но должна понимать, о чем идет речь. Согласитесь, что это разумно.

– Да я уже обратил внимание, что вы, Елена Сергеевна, вообще очень разумная женщина. Впрочем, иначе и быть не могло. Вряд ли в противном случае Тамара Тимофеевна принимала бы участие в вашей судьбе.

Я снова похолодела. Так, значит, Плевакина, милейшая женщина и доктор психологических наук, полностью в курсе этой схемы по торговле детьми? Интересно, пытаясь вывести ее и мужа на чистую воду, я поступаю как предатель? Или я разведчик, который сражается за справедливость? В конце концов, закон есть закон, и он превыше личных интересов и человеческих симпатий.

– Тамара Тимофеевна – прекрасный человек, но я не очень близка с ней, – проговорила я сухо. – По крайней мере, обсуждать с ней свой договор с вами я не готова.

– Это очень правильно и весьма похвально. Такие дела не терпят лишней огласки. Все очень-очень тонко, потому что мы заботимся о детском счастье и благополучии. Вы согласны?

– Да. И именно поэтому хочу знать, чем рискую в случае нарушении договора я.

– Последствия будут крайне болезненными, – поднял руки вверх Эппельбаум. – И в финансовом плане, и в правовом. Вы будете очень долго их разгребать, и наши юристы все равно оставят вас и без ребенка, и, простите, без штанов.

Он блефовал, потому что оставить меня без ребенка точно невозможно. Ну, если только не убить, чтобы некому было отстаивать свои права на малыша в суде. А что, нельзя сбрасывать со счетов и такую возможность. В схеме, обеспечивающей благосостояние целой своре врачей, юристов, судей и работников опеки, вполне может найтись место и киллеру.

Холодок пробежал у меня вдоль позвоночника. Может быть, Костя совершенно прав и мне не нужно в это все ввязываться?

– Спасибо за информацию, – сказала я и встала, давая понять, что разговор окончен. – Мне нужно еще раз все обдумать, после чего я дам ответ.

– Не затягивайте, Елена Сергеевна, – Эппельбаум тоже встал. Все-таки манеры у него были безупречные. – Учтите, что долго оставаться без медицинского наблюдения нельзя. А значит, нужно определяться с источником его финансирования.

В этих словах я снова хорошо расслышала скрытую угрозу.

* * *

Блогер Александра Кузнецова теперь практически все свободное время проводила с Аэлитой Забреевой. Конечно, этого свободного времени было не так уж и много. Учеба на втором курсе требовала полного погружения в изучаемые предметы, потому что завалить предстоящую зимнюю сессию и вылететь с бюджета Сашка не хотела. В нынешнем финансовом положении их семьи она никак не могла позволить себе подобной роскоши.

Блог тоже требовал времени, как и увеличившаяся нагрузка по экономической и налоговой его составляющей. Впрочем, это Сашка рассматривала как практические занятия по экономике и даже выбрала финансовый учет и контроль в ведении блогов самозанятыми темой своей курсовой работы. Совместила две свои ипостаси, так сказать.

Фома также целыми днями пропадал то в институте, то на своем производстве одежды. Кроме того, в семье Гороховых заболела бабушка, и вечерами Фома частенько уезжал в квартиру родителей, чтобы помочь. Сашка оставалась одна, но не возмущалась. Во-первых, она понимала, что бабушка – это святое, а во-вторых, с удовольствием звонила Аэлите, и они вместе выбирались в какой-нибудь клуб, на концерт или просто в кафе.

Маме не нравилась эта дружба, и Сашка искренне не понимала почему. Мама лишь твердила, что это знакомство не к добру, не вдаваясь в детали и подробности. Сашка списывала подобную сверхчувствительность на беременность и предпочитала не спорить, а общаться с Забреевой втихаря.

На одной из таких «вылазок» Аэлита познакомила Сашку со своей подругой, тоже фигуристкой. Девушку звали Соня Майкина, и даже до недавних пор не сильно увлекавшейся фигурным катанием Сашке ее имя и лицо были хорошо знакомы. Майкина сначала тренировалась у Ксении Церцвадзе, потом на Олимпиаде заняла второе место, уступив высшую ступень пьедестала почета другой ученице Ксении Илоне Бабитовой, из-за этого обиделась на тренера и перешла в группу «Ангелы Глущенко».

У нового тренера прорыва не вышло, и спустя год Соня объявила об окончании своей спортивной карьеры, после чего исчезла с радаров и с экранов телевизоров. Последнее, что читала о ней Сашка, касалось романа Майкиной с ее коллегой по льду, фигуристом-одиночником Михаилом Гребенюком. Пара начала встречаться на Олимпиаде в Пекине, а спустя два года неожиданно рассталась. Познакомиться с Соней Сашке было любопытно.

Та оказалась миниатюрной девушкой с роскошными рыжими волосами и бледным, немного усталым личиком, на котором сияли невероятные огромные глаза. К Сашке она отнеслась с благожелательным интересом.

– А чем ты сейчас занимаешься? – полюбопытствовала Александра. – Я давно про тебя ничего не слышала.

– Работаю на телевидении, реализую коммерческие проекты, – пожала плечами Майкина. – Официально я спортивную карьеру не завершала, даже стою в резерве сборной, но, признаться, большой спорт мне надоел да и разочаровал. И многочисленные травмы сказываются. Так что предпочитаю зарабатывать деньги. Квартиру в Москве купила и от родителей съехала.

– Да, я тоже недавно разъехалась с мамой, – кивнула Сашка. – Но мы с моим молодым человеком снимаем квартиру. Его зовут Фома.

– Смешное имя, – улыбнулась Соня. – Как будто из детской сказки.

– Имя, заимствованное из греческого, восходит к арамейскому слову «Близнец». Был такой апостол Фома, который проповедовал евангелие в Индии и Персии.

– И что, твой тоже проповедует?

– Нет, он учится и занимается бизнесом. Фома – совладелец фирмы по производству одежды. А стартовали они в пандемию. Начали печатать разные рисунки на медицинских майках, чтобы повышать людям настроение. Потом расширились до печати на футболках и толстовках, а затем начали и свои коллекции создавать, в том числе с вышивкой разных героев из мультиков и фильмов. В общем, работают очень неплохо.

– То есть обеспечивает тебя? – улыбнулась Соня.

– Да я и сама справляюсь, – обиделась Сашка. – Я неплохо зарабатываю на своем блоге, так что доходы у нас с Фомой сопоставимые. Надеюсь, что расти будем параллельно. Хотелось бы, конечно, тоже квартиру купить, а не снимать, но пока об этом приходится только мечтать.

– А он красивый? – полюбопытствовала Соня.

– Очень, – горячо заверила Сашка, полезла в телефон, нашла фотографию Фомы.

На ней они были сняты вдвоем, когда прошлой зимой отмечали Новый год на загородной турбазе. Фома смотрел прямо в объектив, а счастливая смеющаяся Сашка висела у него на шее, припадая щекой к плечу. Эту фотографию она очень любила.

– Ничего такой, – согласилась Соня, бросив мимолетный взгляд, а Аэлита задержала телефон в руках, разглядывая изображение с какой-то тщательной внимательностью. – А я сейчас пока в свободном полете. Никому не принадлежу.

– Вы с Михаилом были красивой парой, – осторожно сказала Сашка, не зная, болезненна для ее новой знакомой тема расставания с Гребенюком или нет. – Жалко, что так получилось.

– Жалко, – согласилась Майкина. – Только предательство прощать нельзя. А он меня предал. Оставил в трудной ситуации. Хорошо, что нашлись добрые люди, которые подсказали выход. Так что через полгода все у меня в жизни будет тип-топ.

Почему через полгода? Мысль мелькнула в Сашкиной голове и исчезла. Она совсем ничего не знала о жизни Сони, поэтому и не могла понимать, чем вызваны те или иные слова спортсменки.

– Когда уезжаешь? – задала вопрос Аэлита. – Ты уже твердо решила?

– Да, – кивнула Соня. – Твердо. А уезжаю примерно через месяц, может, полтора. Сначала нужно съемки завершить, чтобы запас программ оставить. На телеканале я уже предупредила, что меня какое-то время не будет. Они отнеслись с пониманием, но программы в запас велели снять, так что пашу практически без перерыва. Ладно, девочки, я побежала.

Сашка и Аэлита остались вдвоем.

– Соня что, уезжает за границу? – спросила Сашка. – Будет выступать за какую-то другую страну?

– Нет, что ты, – Аэлита замахала руками. – У нее совсем другая история. Я тебе расскажу, но только если ты пообещаешь, что ты никому… Это не моя тайна. И в первую очередь не используешь в своем блоге.

Лицо у нее было хитрое, так что у Сашки вдруг мелькнула мысль о том, что, несмотря на свои слова, Аэлита хочет совсем обратного. Но она никогда не нарушала данного слова, даже в ущерб популярности своего детища.

– Я обещаю, что никому не расскажу, – твердо заверила она.

– Соня рассталась с Мишкой, потому что она залетела, а он сказал, что ему пока не нужен ребенок, и отправил ее на аборт, – сообщила Аэлита, понизив голос до заговорщического шепота.

– И что же? Она прервала беременность? – Сашка почему-то расстроилась, хотя до сегодняшнего дня Майкину знать не знала.

– Нет, она же из верующей семьи. Считает, что детоубийство – это грех. Но и ребенок ей сейчас тоже ни к чему. У нее карьера прет, доходы до пятидесяти миллионов в год, представляешь? Да и шанс вернуться в большой спорт она хочет оставить. А с ребенком какая Олимпиада?

На последнем слове голос Забреевой дрогнул. Тема олимпийского «золота», которого ее так грубо лишили, явно оставалась для нее болезненной.

– Ирина Роднина после родов третью Олимпиаду выиграла, – вспомнила Сашка.

– Так это когда было. Не с такой конкуренцией, как сейчас. В наше время если тренеры или федерация о ребенке узнают – все, пиши пропало.

– И что же тогда делать? – не поняла Саша.

Аэлита еще больше понизила голос. Теперь Александре Кузнецовой пришлось напрячься, чтобы расслышать.

– Ей клинику посоветовали, в которой помогают таким, как Соня. Они тайно ведут беременность, организуют роды в лучших условиях, а потом подбирают малышу приемную семью, причем не абы какую, а очень приличную, с большими деньгами. И все довольны. И аборт делать не надо, убивая ребенка и калеча здоровье, и ребенка миру предъявлять необязательно, и в детдом его сдавать не придется. Всю беременность тебя наблюдают прекрасные врачи, роды принимают в идеальных условиях, все это полностью бесплатно, за счет приемных родителей. И они не в накладе. В случае с Сонькой получают ребенка от серебряного призера олимпийских игр. С учетом Мишки – от серебряного и золотого медалистов. Есть за что платить.

Звучало это так, как будто речь шла о разведении породистых собак, а не о рождении детей.

– Так это что же получается, Соня выносит ребенка, а потом отдаст его в чужие руки? Свою кровиночку? Да как это возможно. Да и родить тайно тоже трудно. Живот же не спрячешь.

– Не боись, у них все продумано. Когда живот уже заметен так, что его не спрячешь, клиника отправляет беременных в загородный пансионат какой-то. Он где-то в ближнем Подмосковье, но там такие секретность и безопасность, что резиденты разведки отдыхают. Там женщины никуда с территории не выходят, весь персонал дает подписки о неразглашении, так что правде наружу не просочиться. А что касается материнских чувств, так если всю беременность ходить с мыслью, что этот ребенок не твой, а ты для него не более чем инкубатор, так и привыкнешь. Соня молодая, здоровая, будут у нее еще дети. Причем не от безответственного негодяя, который ее на аборт отправил, а от приличного человека, готового к появлению семьи. Скажешь, неправильно?

Саша не знала, что сказать. В словах Аэлиты было много логики, но при этом крылось и что-то невыразимо порочное. Прямо торговля детьми какая-то.

– И как этот пансионат называется? – спросила она.

Глаза Забреевой снова хитро блеснули. Видимо, она посчитала, что ее новая подруга-блогер заглотила наживку и теперь обязательно выведет Соню Майкину на чистую воду, сорвав покровы с ее постыдной тайны.

– Пансионат не знаю, – пожала плечами она. – Сонька об этом не говорила. Да она еще и не уехала никуда. Ты же слышала, что ей еще надо все дела доделать и, пока живота не видно, программы на ТВ впрок отснять. А клиника, в которой она наблюдается, называется «Райский плод».

Саша вздрогнула. Именно в этой клинике наблюдалась ее мама. Интересно, а судья Кузнецова знает о том, что ее лечащие врачи фактически торгуют детьми? Надо будет выяснить этот вопрос, но максимально аккуратно, чтобы не расстроить маму. Та стала слишком чувствительной. Кстати, судя по словам Аэлиты, клиника довольно дорогая. И откуда у мамы деньги, чтобы там наблюдаться, если Виталий Миронов так и не появился на горизонте после своего отъезда в Антарктиду?

О том, что Миронов все еще находится вне зоны доступа Сети, Сашка знала не понаслышке, потому что раз в два-три дня повторяла попытки до него дозвониться, не теряя надежды сообщить о том, что бизнесмен скоро станет отцом. Телефон абонента по-прежнему неизменно оказывался выключенным, а отправленные ему многочисленные сообщения непрочитанными.

Внезапная догадка, пронзившая Сашкин мозг как ослепительная вспышка, была такой страшной, что Александра даже задохнулась. А вдруг мама тоже приняла решение отдать своего малыша в приемную семью и теперь проходит все дорогостоящее наблюдение за счет будущих счастливых родителей?

Она даже головой замотала, отгоняя наваждение. Нет, ее мама так никогда не поступит. Ее малыш желанный, потому что мама ждет его от любимого мужчины, с которым у нее сейчас просто временное непонимание. И на работе все знают, что мама ждет ребенка, готовясь к декрету. И живот у нее хорошо заметен, так что ничего уже не скроешь. Нет, глупость какая-то в голову лезет, про которую даже думать не надо.

– Вот ты где. Так и знал, что тут тебя найду, – вынырнув из неожиданных мыслей, Сашка обнаружила у их с Аэлитой столика Фому Горохова.

В проявлении дедуктивных способностей последнего не было ничего удивительного. Они с Забреевой сидели в любимом кафе Александры Кузнецовой, с которым у той к тому же был договор о деловом сотрудничестве. Каждый раз, появляясь в этом заведении, Сашка выкладывала в соцсети небольшой рилс, за что ей здесь полагалась весьма приятная скидка.

– Ой, ты уже освободился, да? Как Анна Матвеевна? – спросила Сашка, вскакивая и целуя Фому в щеку. – Кстати, познакомься, пожалуйста. Это Аэлита Забреева. Олимпийская чемпионка и спасительница нашей Натки. Это она договорилась, чтобы Настеньку взяли в школу фигурного катания Ксении Церцвадзе. Мы с ней очень сдружились.

Анной Матвеевной звали бабушку Фомы.

– Я освободился. У бабушки все в порядке, насколько это возможно в ее возрасте и с ее диагнозами. Здравствуй, Аэлита. Очень приятно познакомиться. Изрядно о тебе наслышан. Ничего, что на «ты»?

– Да брось ты, – махнула рукой спортсменка. – Зачем все эти церемонии. Мы же все-таки молодые люди, а не твоя бабушка. Кстати, рада, что ей лучше.

– Спасибо.

– Фома, ты что-нибудь закажешь? Просто мы уже поели. Давно тут сидим, – сказала Сашка.

– Если вы закончили, то я бы предпочел пойти домой. Аэлита, пойдем с нами. Продолжим вечер в домашней обстановке. У нас вино есть очень хорошее. Ты вино пьешь или у тебя режим?

– Нет у меня сейчас никакого режима, – грустно вздохнула девушка. – Моя спортивная карьера в прошлом, так что я могу позволять себе любые безобразия.

– Тогда пошли, – решительно сказал Фома.

Признаться, Саше не понравилось, что он приглашает гостей, не спрашивая ее мнения. Она сама с удовольствием осталась бы вечером вдвоем с ним. В последнее время они и так слишком мало времени проводили вместе. С другой стороны, Аэлита ей нравилась, так что хорошо, что Фома узнает ее новую подругу поближе.

Не успели они войти в квартиру, которую снимали, как позвонила мама.

– У тебя все хорошо, Санька? – спросила она.

– Да, а у тебя?

– И у меня все замечательно. Еще две недели, и долгожданный декрет. Точнее, сначала неотгулянный отпуск в две недели, а уже потом декрет, но сути это не меняет.

– Ты уйдешь с работы на две недели раньше положенного? – Сашка удивилась так сильно, как если бы узнала, что мама решила удалиться в монастырь. – Я думала, что ты и в декрете будешь на работу ходить. Ты же без нее не можешь, без своей работы.

– Сашка, ну откуда взялось это заблуждение? – Мама засмеялась, но как-то нервно, натужно. – Мне уже тяжело вести заседания, да и вся наша бумажная волокита тоже изрядно меня выматывает. Отпуск у меня большой, накопила я его в достаточной степени. Так что вполне могу себе позволить видеть дорогого начальника на две недели меньше. Остальные дни возьму уже после больничного по родам, чтобы восстановиться.

В этом тоже крылось что-то новенькое. Мама не хотела видеть Плевакина – своего начальника, учителя и наставника, с которым у нее всегда были дружеские отношения. Все-таки, что ни говори, а беременность влияет на характер.

– Но после больничного по беременности и родам тебе будет положен отпуск по уходу за ребенком. Или ты не хочешь его оформлять, а собираешься сразу после обычного отпуска выйти на работу?

Тревога, возникшая еще в кафе, вдруг снова ужом просочилась к сердцу, заставляя похолодеть за грудиной.

– Саша, зачем сейчас обсуждать то, что будет через несколько месяцев? – произнесла мама. – Давай лучше обсудим более насущные вопросы. Ты не будешь против, если я через две недели на какое-то время уеду? Ты справишься одна?

– Куда уедешь? – не поняла Саша. – К Виталию? Он перезвонил?

– Нет, не перезвонил, и в Антарктиду я не собираюсь, – мама снова невесело рассмеялась. – Я хочу пожить какое-то время на природе, в загородном пансионате. У моей клиники есть такое отделение, в котором беременные могут находиться под круглосуточным наблюдением, но при этом жить в сосновом бору, дышать свежим воздухом и получать сбалансированное четырехразовое питание.

У Саши возникло ощущение, что ей под ребра всадили острый нож и теперь поворачивают его в ране. Ей даже дышать стало больно, и слезы навернулись на глаза. Нет, не надо делать опрометчивых выводов. Надо все хорошенько выяснить.

– Я справлюсь, – сказала она, – тем более что я не одна, а с Фомой. Но, мама, а ты уверена, что финансово потянешь этот пансионат? Все-таки после рождения малыша предстоят большие расходы. Точнее, даже до рождения. Нужно будет купить кроватку, коляску, всякую малышовую одежду.

– Сашка, это в твоем детстве в магазинах ничего не было, так что все приходилось запасать заранее. А сейчас все можно купить в одном интернет-магазине, ткнув пальцем в три кнопки. Я не хочу ничего приобретать заранее, чтобы не сглазить. Так что с этим успеется. А пока я хочу позволить себе отдохнуть. У меня никогда не было такой возможности, вот я и хочу наверстать упущенное.

Так, значит, это все-таки правда. Мама решила избавиться от своего ребенка, отдать его в приемную семью, чтобы без помех выйти на работу, не прерывать свою карьеру и не терять в деньгах. С одной стороны, Сашка не могла ее судить. В свое время мама немало намыкалась, имея на руках ее, свою дочь.

Студентка без мужа, оставшаяся без помощи родителей, да еще и с младшей сестрой на руках. Мама выстояла, не сломалась: и Сашку вырастила, и карьеру построила, и Натке всю жизнь помогает. Можно ли упрекать ее в том, что она не хочет во второй раз входить в ту же реку безденежья и ограничений, неизбежно сопровождающих появление в семье маленького ребенка?

С другой стороны, как она объяснит на работе, чем кончилась ее беременность? Соврет, что ребенок умер? Но судья Кузнецова никогда не врет. Нет, только не ее мама.

– Поступай, как считаешь правильным, мамочка, – сказала Сашка, глотая слезы. – Я приму любое твое решение.

И повесила трубку.

* * *

Вот уже два месяца весь уклад жизни семьи Таганцевых-Кузнецовых подчинялся Настиным тренировкам и жесткому режиму дня. С одной стороны, Натка была довольна, что благодаря вмешательству Саньки, они занимаются у грамотного и надежного тренера. Несмотря на то, что сама она мало что понимала в фигурном катании, Натка видела, что ее девочку обучают в первую очередь правильной технике.

Маленькая Настя уже уверенно скользила по льду, но дальше скольжения тренер не шла.

– А прыгать они когда будут? – спросила Натка после одного из занятий.

– Что, не терпится? – усмехнулась Мария Васильева. – Надо подождать, мамочка. В первый год любой грамотный тренер будет с детьми только скользить, потому что скольжение – это основа будущих прыжков. Если бы я сразу начала давать таким малышам прыгать, вам бы стоило бежать от меня сломя голову. Вот так вот. В целом, конечно, все всегда можно подправить, но лучше сразу учить выполнять элементы правильно, чем потом переучивать. Так что быстрых результатов не ждите.

Легко сказать! Для Натки самым главным мотивом выдерживать ту нечеловеческую гонку, в которой они сейчас все существовали, являлась как раз возможность своими глазами увидеть результат: взмывающую надо льдом Настеньку, ловко приземляющуюся на один конек после четверного прыжка под аплодисменты зрителей на трибунах. То, что девочка уже уверенно держала равновесие и легко скользила от одного края катка к другому, для нее было недостаточным достижением. Совсем недостаточным.

Для Кости ценность тренировок была, разумеется, совсем в другом. Его, к примеру, устраивало, что Васильева научила своих подопечных правильно падать. К настоящему моменту Настя научилась группироваться, чтобы не получать ушибов, а самое главное – не испытывала перед падением ни малейшего страха. Да и пользу занятий на прохладном катке никто не отменял. Несмотря на достаточно промозглую и сырую в этом году осень, Настя еще ни разу не засопливела и не пропустила ни одного дня как в детском саду, так и на тренировке.

Таганцев вычитал где-то, а потом рассказал Натке, что у юных фигуристов в организме происходят крайне важные процессы. Тренировки благотворно отражаются на развитии опорно-двигательного аппарата. Кроме того, правильно подобранные нагрузки и продуманные комплексы упражнений приводят к тому, что минимизируются проблемы с сердцем и дыхательной системой, ребенок развивается физически и психологически, приучаясь к распорядку дня и взаимодействию в коллективе.

Правда, Костя считал, что добиться всех этих полезных результатов можно и поближе к дому, занимаясь два раза в неделю, а не шесть. И по этому поводу дома у них то и дело разворачивались жаркие баталии. Натка, конечно, уставала от такого графика жизни сильнее всех. За два месяца Настениных занятий она похудела минимум на пять килограммов и вечером засыпала, едва дойдя до кровати.

Дочка как раз справлялась со всей неизбежной муштрой мужественно. Скорее всего, сказывалась детдомовская закалка. Терпения ей оказалось не занимать, жаловаться и ныть она была не приучена, да и требования тренера, даже жесткие, сносила без слез и огорчения. Настя видела, что дочка устает. Девочка тоже похудела и осунулась. Точнее, вернулась в то состояние, в котором была, когда ее забирали из детского дома. От набранной после этого пухлости остались одни воспоминания.

– Ты мать или ехидна? – Таганцев, уложив Настю спать, бегал по кухне и воздевал руки к небу, стараясь кричать шепотом. От этого получалось не страшно, а смешно. – Ты почему не жалеешь бедную девочку, которая терпит все эти издевательства? Без единой жалобы, между прочим.

– Так если она без единой жалобы, то ты почему ноешь? – огрызнулась Натка.

Сегодня у нее был довольно тяжелый день на работе, и к вечеру она уже просто не чувствовала головы от каменной усталости.

– Да потому что мне нужна нормальная семейная жизнь, в которой, возвращаясь домой, я вижу довольных и счастливых детей, горячий ужин, состоящий из чего-то большего, чем макароны с сосисками, и неизможденная жена, которая рада меня видеть, со мной говорить и спать со мной тоже рада, между прочим. Ты хотя бы помнишь, когда мы последний раз занимались любовью?

Настя напрягла память. Кажется, в воскресенье, потому что это единственный день, когда у Насти нет тренировок, и к вечеру Натка не чувствует себя так, словно ее переехал трамвай. Ну да. В воскресенье. Две недели назад.

– Три, – припечатал Костя, когда она неуверенно озвучила вслух результаты своих размышлений. – В ближайший выходной будет ровно месяц. Ты считаешь это нормальным?

– Костя, я не виновата, что устаю.

– А кто виноват? – осведомился Таганцев. – Это же ты втемяшила себе в голову, что хочешь видеть дочь олимпийской чемпионкой. Ни мне, ни Насте, ни тем более Сеньке все эти жертвы не нужны. Ты с сыном по душам когда в последний раз разговаривала? Ты хоть знаешь, что у него в первой четверти три тройки?

Для Натки известие о том, что Сенька скатился до троек в четверти, стало открытием, разумеется неприятным. Сын всегда учился хорошо, причем давалось ему это легко, без усилий и надрыва. Интересно, что изменилось? Надо будет поговорить и с сыном, и с Сизовыми. Они в прошлом педагоги, легко разберутся, что происходит с мальчиком. Да и Сенька относится к ним не как к посторонним, а как к близким людям, заменившим ему бабушку с дедушкой.

Она глянула на часы и прошла в Сенькину комнату. Несмотря на поздний час, сын еще не спал. Лежал на кровати и играл в какую-то игрушку на телефоне. Наташка получила еще один болезненный укол в сердце. Раньше ее ребенок никогда не тратил время на такую глупую ерунду.

В ногах у сына лежал кот Венька, который неожиданно зашипел, когда Натка подошла поближе и присела на край постели. Нет, в этом доме положительно все пошло кувырком.

– Сень, а что случилось? – аккуратно спросила Натка, когда сын оторвался от экрана и посмотрел на нее. – Мне Костя сказал, что у тебя тройки в четверти.

– А если бы тебе Костя не сказал, так ты бы у меня даже не спросила? – В голосе сына Натка расслышала какие-то горькие нотки, прежде ему не свойственные.

Ее сын – веселый оптимистичный мальчик, с которым у нее всегда были чудесные отношения. К своей бесшабашной матери он раньше относился с легкой иронией.

– Сеня, у тебя никогда не было проблем в школе, да еще таких, чтобы мне нужно было о них спрашивать и из-за них волноваться.

– А ты вообще в последнее время обо мне не сильно волнуешься, – все так же горько проговорил Сенька. Голос его вдруг задрожал. Натка даже испугалась. – Ты меня как будто не замечаешь. Утром ты либо увозишь Настю на тренировку, пока я еще сплю, либо, наоборот, отправляешь ее с Костей, а сама ложишься досыпать, так что я завтракаю и ухожу в школу, не успев тебя повидать. А вечером ты поздно приезжаешь, потом на автомате занимаешься домашними делами, а ко мне даже не заглядываешь. Мам, ты даже не знаешь, что я перестал ходить в бассейн.

Час от часу не легче.

– Ты перестал ходить в бассейн? Но почему? Тебе же нравилось, и тренер тебя хвалил.

– А зачем мне туда ходить? Олимпийским чемпионом я не стану. И мировых рекордов мне не видать. А тебя ведь только это интересует.

Натка даже растерялась от такого несправедливого обвинения. Хотя почему несправедливого? Она же постоянно тарахтит о том, как мечтает видеть Настеньку на пьедестале почета. А про сына она такого ни разу не говорила, потому что видит его успешную жизнь не в спорте, а в выборе хорошей профессии, которая сможет его прокормить. Но Сенька же этого не знает. В десять лет дети видят только внешнюю сторону вопроса, а в ней все выглядит так, словно до успехов дочери ей есть дело, а до сына нет.

Бедный малыш. Да он же просто ревнует. Только что сделанное открытие поразило Натку до глубины души. Когда они усыновляли Настеньку, то делали все, что от них зависело, чтобы сын принял девочку и не ревновал, что в семье появился еще один ребенок. И вот теперь, спустя год с лишним, детская ревность все-таки прорвалась, причем в этом не виноват никто, кроме Натки, которая все свои силы и свободное время бросила на фигурное катание.

– Сыночек, если тебе надоело ходить в бассейн и ты больше не хочешь заниматься плаванием, то я, разумеется, не против, – сказала она и погладила Сеньку по голове. Он дернулся, но позволил ее руке остаться на непослушных вихрах. Господи, да сына подстричь давно пора, а она и это упустила из виду, забегавшись. – Но если тебе нравится плавать, то не имеет никакого значения, станешь ты олимпийским чемпионом или не станешь.

– Тебе одной олимпийской чемпионки в семье достаточно?

Что ж, Наталья Сергеевна. Получай, что заслужила. И понимай, как ты будешь теперь все это расхлебывать.

– Я вас буду любить вне зависимости от того, станете вы чемпионами или нет, – улыбнулась Натка, наклонилась и поцеловала Сеньку во вкусно пахнущую макушку. Такую родную и теплую. – И тебя, и Настю. Вы вовсе не должны удовлетворять никакие мои амбиции. Только свои. И вольны делать все, что захотите. Это понятно?

– Понятно, – кивнул Сенька и хлюпнул носом. – Мам, я так по тебе соскучился.

– И я по тебе соскучилась, – призналась Натка. – Знаешь что, давай мы в субботу сходим все вместе в кино. Давно мы там не были.

– Но у Насти же в субботу тренировка.

– А мы ее пропустим. Один раз можно. Или не один. А то так можно и всю жизнь пропустить.

– Правда? – в голосе Сеньки слышалась надежда.

– Конечно. Но ты мне все-таки в субботу расскажи, откуда тройки и как ты собираешься с ними справляться. Мне это важно. Или, если хочешь, расскажи сейчас.

– Нет, мам. Уже поздно. А ты устала, я же вижу. И мне спать пора, чтобы завтра в школе на уроках носом не клевать, так что я в субботу расскажу. Там нет ничего страшного. Того, что нельзя было бы исправить. Еще же три четверти впереди, так что на годовые оценки не повлияет.

Все-таки у Натальи Кузнецовой очень хороший и разумный мальчик. Она снова нагнулась и поцеловала сына на ночь, чего не делала уже очень давно. С того времени, как отдала Настю в секцию фигурного катания.

– Спи, сыночек, – сказала она и вышла из комнаты, тихонько притворив за собой дверь.

Она думала, что Костя уже ушел в спальню, но он ждал ее на кухне, в напряженной позе стоя у открытого окна. Видимо, тайком курил, думая, что она не заметит.

– Ну что? Спустила на сына собак за плохую учебу? – саркастически поинтересовался Таганцев. – Правда, я воплей не слышал. Даже странно.

– Я не собираюсь орать на своего сына, – устало вздохнула Натка. – Слушай, Кость, я, кажется, перегнула палку. Совсем забросила Сеньку, да и тебя тоже. А у него скоро переходный возраст. Ему должно быть особенно обидно из-за того, что все внимание младшей сестре.

Таганцев недоверчиво смотрел на жену.

– Что такое? Я слышу голос разума? Наташа, неужели ты начала понимать, что наша жизнь в последние два месяца летит в тартарары?

– Летит, – согласилась Натка. – Просто у нас разные цели. Меня все тренеры, с которыми я разговаривала, предупреждали, что формирование из ребенка результативного спортсмена возможно только через полное отречение от себя и своей жизни. Я была готова к самоотречению, но не должна требовать того же ни от тебя, ни от Сеньки. Особенно от Сеньки. Вы оба имеете право на реализацию своей мечты о прекрасной и комфортной жизни. Так что мне надо выбирать между моей мечтой стать матерью олимпийской чемпионки и нормальным будущим моей семьи.

– Выбирать?

– Хотя нет. Какой может быть выбор. Моя семья для меня важнее всего на свете. Так что решено: мы тренируемся до пятницы, а потом забираем Настю из «Хрустального конька». Если она захочет и дальше кататься, то отдадим ее на каток у дома. Там занятия два раза в неделю, можно все успеть. А не захочет – найдем ей другое занятие по интересам. Вот только платье сшитое жалко. Оно такое красивое.

– Ничего. Найдем, когда и куда Настя сможет его надеть, – Таганцев обнял жену и прижал ее к себе. – Ты молодец, Натка. Я горжусь, что ты все правильно поняла.

Приведя следующим утром Настю на лед, Натка сквозь пелену слез наблюдала за тем, как девочка выполняет обязательную разминку. Ей было так тяжело, что она достала телефон и впервые за долгое время нарушила самой себе данное обещание не тревожить сестру по пустякам.

Лена уже оставила работу, отгуляла отпуск и теперь оформляла необходимые для декрета документы. К тридцатой неделе беременности фигура у нее значительно потяжелела. Чувствовала себя сестра не очень хорошо, поздняя беременность давалась ей нелегко, несмотря на то, что наблюдалась она в какой-то дорогой и очень престижной клинике. Более того, сразу после сдачи больничного по беременности Лена собиралась уехать в пансионат при этой клинике, расположенный в Подмосковье. Причем надолго, чуть ли не до родов.

Натке это не нравилось, вот только в повседневной круговерти, связанной со спортивными успехами дочки, ей было некогда получше разобраться, что это за пансионат и где Лена взяла на него деньги. Она как-то подняла эту тему с Таганцевым, но тот велел не приставать к сестре и уверил, что держит, как он выразился, руку на пульсе. Что это значит, Натка не поняла, но выяснять ей было некогда. Держит, и слава богу.

Но сейчас она просто не могла не посоветоваться с Леной, которой всю жизнь доверяла самые важные свои секреты. Судья Кузнецова вытащила младшую сестру не из одной серьезной передряги. Вдруг Лена скажет, что не надо забирать Настю из спорта? Тогда придется придумывать другой план, в котором останется место мечтам и красивым ледовым костюмам.

– Натка, ты все очень правильно решила, – услышала она ответ на свой сбивчивый рассказ. – Твоя идея с чемпионством изначально была какой-то безумной, как, впрочем, очень многие твои начинания. Ты знаешь, моя Сашка очень сдружилась с Аэлитой Забреевой, и я тебе на ее примере поясню, что ничего хорошего в спорте высоких достижений нет и быть не может. Карьера ломается в один момент, и под руинами остается все, к чему человек шел десять, а то и пятнадцать лет своей жизни. Через ограничения, через лишения, через боль.

Лена рассказывала, а Натка слушала про сына одной ее коллеги, который восемь лет прозанимался в секции шахмат, а потом в одночасье сам взял и бросил. Никакие увещевания и уговоры не помогали. Для судьи, про которую рассказывала Лена, это стало серьезным ударом.

Мальчик добивался успехов, не раз побеждал на вполне престижных чемпионатах областного и федерального уровня, принял участие в первенстве России, в тринадцать лет защитил норматив кандидата в мастера спорта, а в пятнадцать взял и бросил шахматы. Его мать никак не могла смириться с мыслью, что это все. Конец. Не подростковая сиюминутная блажь, а осознанное решение.

Не помогало осознание того, что все эти годы мальчик занимался делом, тренирующим логику, внимание, мышление, терпение и математические способности. Было нестерпимо больно оттого, что он не станет гроссмейстером, не сядет за одну доску с именитыми чемпионами. Что все усилия, потраченные на достижение существующего уровня, окажутся напрасными.

– Наташа, это западня, в которую попадают многие родители, – увещевала Лена. Ее голос журчал в трубке, успокаивая и расслабляя. – Зависимость от детского успеха. Комплекс Пигмалиона. Мы все хотим, чтобы наш ребенок был лучше, талантливее и успешнее соседского. И тем самым заталкиваем детей в капкан собственных амбиций. Да-да. Если бы ты думала о Насте, то отдала бы ее на каток, а не в самую крутую в стране школу фигурного катания. Для удовольствия и пользы здоровью нужна физкультура, а не спорт высоких достижений. Ты же не Настины амбиции реализуешь. Она еще слишком мала, чтобы понимать, чем ей на самом деле нравится заниматься. Ты хочешь, чтобы она добилась того, что не получилось у тебя.

– Я никогда не хотела заниматься фигурным катанием, – слабо заспорила Натка.

– Да, но ты хотела заниматься художественной гимнастикой, а потом сломала ногу и не смогла ходить на тренировки. Ну представь, что сейчас Настя втянулась бы в занятия, но успехами бы не блистала. Тебя же сразу предупредили, что особых данных у нее нет. Представь, как бы она расстраивалась, что не дотягивает до уровня твоих мечтаний. И что бы ты могла получить в ее подростковом возрасте? Да еще с учетом ее детдомовского прошлого. Бунт с выпивкой и мальчиками? Наркотики?

– Сеньку я никогда никуда не отдавала против его воли, – согласилась Натка. – Он всегда занимался тем, что ему было интересно. Захотел модельную школу? Я согласилась. Надоело? Бросил. Сейчас вот с бассейном история. Но я точно знаю, что он делает только то, что доставляет ему удовольствие.

– Вот видишь. Профессиональный спорт – это боль, слезы, травмы, ранняя пенсия и туманное будущее в силу невозможности получения полноценного образования. И это при том, что чемпионами становятся единицы. А на остальных тренеры смотрят как на неудачников и не хотят тратить на них свое время. Ты такого хочешь для своей принцессы?

– Профессиональное занятие спортом – это всегда жертва.

– Ага. Вы принесете ее всей семьей. И ты, и Костя, и Сенька. А вот окупится ли она – большой вопрос. Ты готова взять на себя ответственность, если что-то пойдет не так?

– Да уже пошло, – вздохнула Натка. – Так что Настю я из школы фигурного катания забираю. Это решенный вопрос.

– Вот и правильно, – согласилась Лена. – Слушай, а можно в ответ я попрошу тебя поговорить с Сашкой? С ней в последнее время что-то происходит, но она закрылась от меня и не идет на разговор. Видишь, я в качестве матери тоже далека от идеала. Может, она с тобой согласится поговорить по душам? Вы с ней всегда находили общий язык.

– Поговорю, – пообещала Натка и пошла зашнуровывать Насте коньки. От того, что она делает это чуть ли не в последний раз, ей все-таки было невыносимо грустно.

* * *

Вот уже неделю я проводила время в пансионате с красивым названием «Яблочный спас». Юридически он был зарегистрирован как отдельное юридическое лицо, но фактически являлся одним из подразделений клиники «Райский плод», потому что находились здесь только пациенты клиники.

Первый этаж отвели восстанавливающимся после инфарктов и инсультов. Оказывается, клиника оказывала и подобные услуги. Заглянув туда в первый же день, я обнаружила полноценный сестринский пост, оснащенный по последнему слову техники, а также через дверь увидела реанимационную палату, к счастью сейчас пустую.

– Вы что здесь делаете? – услышала я и обернулась.

Медсестра, дежурившая на посту и куда-то отлучившаяся по служебной надобности, смотрела на меня вежливо и благожелательно, но твердо. По моему животу было совершенно понятно, что я здесь чужая.

– Да вот, хожу и знакомлюсь с территорией, – улыбнулась я. – Интересно, как тут все устроено.

– Извините, но здесь можно находиться только пациентам кардиологического и неврологического направлений, – заявила медсестра. – Мы обеспечиваем нашим гостям полный покой, так что посторонних сюда не пускаем.

– Да, я сейчас уйду к себе на второй этаж, – согласилась я послушно. – Я просто нервничаю оттого, что уехала из дома. В моем положении немного страшно, вдруг что-то случится, а Москва далеко.

Медсестра расплылась в улыбке.

– Да что ни случись, тут оборудование и врачи не хуже, чем в ЦКБ. Здесь вы, мамочка, в полной безопасности. У нас лицензии есть на все виды медицинской деятельности, и врачи все сплошь высшей категории. И даже кандидаты и доктора наук имеются.

– На вашем отделении или на перинатальном?

– Да на всех, – медсестра снова улыбнулась. – Везде работают очень хорошие врачи. Так что ни вам, ни вашему малышу совершенно ничего не угрожает.

– А доктор Эппельбаум часто приезжает?

По лицу медсестры прошла тень, как будто облачко закрыло летнее небо.

– А, так вы из этих.

– Каких «этих»? – прикинулась я.

– Пациенток Эппельбаума.

– А здесь и другие есть?

– Конечно. Здесь на вынашивании женщины лежат, у которых с прошлыми беременностями проблемы были. Ими занимаются Волкова и Березин. Да и Илья Семенович приезжает, тоже ряд пациенток ведет. И Яблочкин ваш тоже регулярно наведывается. Так что не волнуйтесь. Он вас не бросит. Вы же для него курица, несущая золотые яйца.

И, спохватившись, что недозволительно разоткровенничалась, медсестра попросила меня покинуть отделение, к которому я не имела никакого отношения. В задумчивости я вернулась на свой второй этаж. Итак, царство Эппельбаума – лишь часть работы клиники. Впрочем, это и неудивительно. На одном приемном материнстве много не заработаешь, но, к счастью для дельцов от медицины, в мире существуют и другие болезни, лечить которые состоятельные люди предпочитают с комфортом.

На третьем этаже пансионата располагались палаты пациентов, восстанавливающихся после различных травм. Ни детского отделения, ни отделения неврозов в пансионате не наблюдалось. Видимо, для того чтобы шумные дети и нервные пациенты не нарушали покой всех остальных.

Палаты представляли собой двухкомнатные номера, в каждом из которых имелись гостиная, спальня и удобная ванная комната. И отделка, и мебель, и техника были современными и дорогими, рассчитанными на достаточно высокий уровень. Один день пребывания здесь, включая питание и медицинское наблюдение, стоил по прайсу тридцать четыре тысячи рублей.

Прайс с ценами я раздобыла на стойке рецепции у входа и, изучив, впала в легкое уныние. Дело в том, что, подписывая в кабинете Эппельбаума договор на взаимодействие с клиникой, я в том числе обязалась в случае расторжения договора компенсировать свое пребывание в пансионате, в котором мне предстояло прожить не менее восьми недель.

Так как выполнять договор и подписывать добровольный отказ от своего ребенка в пользу указанных мне клиникой лиц я не собиралась, то фактически добровольно вгоняла себя во вполне ощутимую финансовую кабалу. Восемь недель, сорок восемь дней, один миллион девятьсот четыре тысячи рублей. Где я их возьму, я просто понятия не имела.

Правда, я искренне надеялась, что успею собрать всю необходимую таганцевским коллегам информацию быстрее. Максимум за неделю, а потом с чистой совестью уеду домой спокойно готовиться к родам, гуляя по московским улицам вместо заснеженного соснового бора. Недельное пребывание здесь тоже пробивало весьма существенную брешь в моем тощем бюджете, но двести тридцать восемь тысяч – не почти два миллиона, так что как-нибудь справлюсь.

Самое интересное, что место, в котором я очутилась, стоило этих денег до последней копейки. Здесь был чудесный воздух, напоенный свежестью соснового бора, мягкий и очень белый снег, лежащий на колючих лапах деревьев, расчищенные дорожки, усеянные красивыми коваными фонарями, очень вкусная еда в ресторане, которую по желанию приносили в номер.

Через два дня после того, как я обустроилась в пансионате, сюда приехал Эппельбаум, и я спросила, можно ли сделать так, чтобы Настенька Лебедкина тоже пожила в таких же условиях. Мы с девушкой держали постоянную связь, потому что того требовали интересы дела, да и вообще Анастасия оказалась чудесным человеком, открытым и добрым. Я ей симпатизировала.

– Анастасии мы снимаем квартиру, – ответил Эппельбаум на мою просьбу. – Приемная семья, которая ждет рождения ее ребенка, не обладает финансовыми возможностями оплатить ее пребывание здесь. Снять жилье на порядок дешевле, даже в Москве. Вы же это понимаете? Это вам так повезло, что в вашем малыше заинтересованы очень богатые люди. У ребенка Анастасии будет семья попроще.

– А тогда можно, чтобы Настя приехала и просто какое-то время пожила у меня? Диван в гостиной раскладывается, и она сможет с удобством на нем разместиться, а меня она совсем не стеснит. Видите ли, Марат Казимирович, девушка чувствует себя очень одиноко. Она одна в чужой квартире, с друзьями и родней из-за своего положения встречаться не может. Она уже частенько кукситься, я боюсь, как бы это не вылилось в депрессию. А тут я смогу ее поддержать, да и мне веселее будет. Хотя бы дней на десять. Пожалуйста.

– Ладно. На десять дней разрешаю, – согласился Эппельбаум. – Только потом не жалуйтесь.

На следующий же день Костя Таганцев привез в «Яблочный спас» Анастасию, и она поселилась в моем номере. Я еще приглашала Сашку воспользоваться случаем и меня проведать. Но почему-то дочь наотрез отказывалась ко мне приезжать и даже слушать не хотела ничего, что касалось «Яблочного спаса» в частности и «Райского плода» вообще.

Сашка вообще в последнее время вела себя странно, и я списывала это на то, что она никак не может до конца принять мою беременность. Меня это тревожило, а волноваться не хотелось, поэтому я, вопреки своему обычному правилу, отложила решение этой проблемы на потом. Авось само рассосется.

Единственное, что я сделала, – это попросила Натку вывести Сашку на разговор. Порой моей безбашенной сестрице она рассказывает больше, чем мне. У Натки более легкий характер, и иногда это бывает только на пользу. Натка обещала, конечно, но пока так и не выбрала момент поговорить с моей дочерью. Ладно, время терпит. Я только надеялась, что дочь не вляпается в новые неприятности с налоговой. Из старых она вылезла совсем недавно и наотрез отказалась сообщить мне, где взяла необходимые для этого деньги. Видимо, помогли родители Фомы. Спасибо им.

Два дня мы с Анастасией Лебедкиной провели гуляя по парку, плавая в бассейне, который располагался в подвале, смотрели любимые фильмы на большом телевизоре и читали книги. Привезя Настю, Костя заверил меня, что работа над разоблачением преступной сети по торговле детьми идет по плану, только очень медленно.

– Зацепиться практически не за что, – посетовал Таганцев. – Все, что делает Эппельбаум с компанией, оформлено так, что не подкопаешься. Ребята нашли несколько матерей, которые отказались от своих детей в пользу конкретных лиц, дав свое согласие на усыновление. Говорить согласились только две. Обе проходили через слушания в Москворецком суде.

– Не в нашем? Не в Таганском? – не буду скрывать, эта информация вызвала у меня чувство облегчения, потому что участие Плевакиных в схеме до сих пор сидело во мне занозой, вызывая тупую боль в груди.

Несколько раз я порывалась поговорить с Анатолием Эммануиловичем, поднимала телефонную трубку, чтобы ему позвонить, а однажды, пока еще работала, даже пришла к нему в приемную, но так и не осмелилась зайти в кабинет для этого тяжелого разговора. Просто не хотела терять остатки иллюзий.

– Нет, не в Таганском. Но это ни о чем не говорит. Два случая – это даже не статистика. Кроме того, на приемные семьи мы выйти не можем. Они надежно защищены законом. Тайна усыновления, ты же сама понимаешь. Негласно проверили «Райский плод». Обычная клиника. Дорогая, качественная. Все лицензии и разрешения на месте. Все проверки по нулям. Ни к чему не прицепиться. Но ребята работают.

– Но я бы хотела дней через десять уехать отсюда, – предупредила я с легкой тревогой. – Ты же понимаешь, что я не могу загнать себя в долговую яму, из которой потом не выберусь. Ребенком же я расплачиваться не буду. Так что ты говори, что я еще должна постараться узнать за это время.

– А я вообще был против, чтобы ты сюда ехала, – мрачно бросил Таганцев. – Это дорого и, как по мне, так очень опасно.

– Дорого, – согласилась я.

– Лена, уж если ты с открытыми глазами пошла на этот шаг, то потерпи еще немного. Я не прошу, чтобы ты находилась здесь до самых родов, но надо постараться найти хоть что-то, что позволит взять Эппельбаума за его «фаберже». Говори с людьми. С пациентками, с персоналом. Может быть, тебе повезет застать его встречу с юристами. Может, кто-то из судей приедет. Ты узнаешь его в лицо, и мы поймем, кто из них главный фигурант.

– Ага. Я узнаю этого судью, а он узнает меня, – кивнула я. – И на этом все наше расследование закончится. Ладно, Кость, я сделаю все, что смогу.

Таганцев уехал, а назавтра в соседний номер заселилась новая пациентка клиники, которую я, разумеется, сразу узнала. Это была знаменитая фигуристка Соня Майкина. Судя по размеру живота, срок беременности у нее был гораздо меньше, чем у меня и у Насти. До декрета Соне было еще очень далеко, но тем не менее она заселилась в «Яблочный спас» и за несколько дней ни разу не выехала за пределы территории. Из этого я сделала вывод, что девушка прячется.

– Ну да, – подтвердила она мои подозрения, когда на прогулке мы с Настей подошли к ней познакомиться. – Мне не надо, чтобы о моей беременности все узнали. Я собираюсь оставить в тайне тот факт, что родила, и меня заверили, что здесь нет вездесущих папарацци и журналистов.

– Нет, – согласилась я. – Мы все были бы от этого не в восторге.

– Я бы и с вами разговаривать не стала, но Эппельбаум предупредил меня, что вы здесь с той же целью, что и я. Так что трепаться вам явно не с руки. Вы можете выдать мою тайну, но я могу выдать вашу.

– И много нас здесь таких? – как можно безразличнее спросила я. – Просто нам Эппельбаум никаких паролей, по которым можно опознать своих, не выдавал.

– Так вы, наверное, не спрашивали. А я спросила. Конфиденциальность – это главное, за что я выбрала именно эту клинику. Я бы вообще за границу уехала, и приемные родители были готовы за это заплатить, но только такой опции в услугах больницы нет. Не дорабатывают они.

– Сейчас сотрудничество с зарубежными клиниками крайне ограничено, да и стоит, наверное, как крыло «Боинга», – предположила я.

Майкина махнула рукой.

– Будущая семья моего ребенка – люди не бедные.

– А ты знаешь, кто они? – полюбопытствовала Анастасия. – А то мне так и не сказали, кому я ребенка отдам.

– И мне, разумеется, не сказали. Намекнули только, что это кое-кто из первой десятки российского «Форбса». Девочки, вы хоть понимаете, сколько стоит получить малыша от призера олимпийских игр? У моего ребенка и генетика хорошая, и показатели здоровья отличные. Так что дешевить не стоит.

– А моя дочь тоже дружит с призером олимпийских игр, – сказала я, скорее для поддержания разговора, чем из желания показать Майкиной, что тоже не лыком шита.

– Это с кем же? – прищурилась Соня. – Если это Мишка Гребенюк, то лучше пусть держится от него подальше. Это мой бывший, который сбежит от ответственности, как только запахнет жареным.

– Нет, у нее есть молодой человек. Они даже живут вместе. А дружит она с Аэлитой Забреевой.

– Ничего себе, – расхохоталась Соня. – Так ты – мама Сашки Кузнецовой?

– Да, а ты что, ее знаешь?

– Да, видела как-то раз, Аэлита познакомила. Кстати, мой совет остается неизменен. Знаешь, как говорится? От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Твоей дочери и от Аэлиты стоит держаться подальше.

– Почему? – не поняла я.

– Да потому что наша Алечка нацелилась на Фому. Парня твоей дочери так же зовут?

– Ну да, Фома Горохов. Они уже несколько лет вместе.

– Ага. Только ты же сама знаешь, что это никакая не гарантия. Иначе не сдавала бы сейчас ребеночка в чужие руки. А Аэлита всегда добивается того, чего хочет, пусть и не совсем законными путями. Олимпийская чемпионка, чего ты хочешь. Пусть через допинг, но к медали. Так и тут будет. Раз ей Фома приглянулся, так все. Уведет она его, как быка на веревочке.