16 марта 1918 года Всероссийский съезд советов утвердил перенос столицы в Москву с оговоркой «временно» (теоретически предполагалось, что после исчезновения германской угрозы правительственные органы вернутся в Петербург). 30 декабря 1922 года перенос столицы был утвержден Первым Всесоюзным съездом Советов и с этого момента Москва официально стала «постоянной» столицей СССР.

Глава шестая. «Этот город бессонный, похожий на сон, где сияющий шпиль до звезды вознесён»

Этот город бессонный, похожий на сон, Где сияющий шпиль до звезды вознесён, Город башен и арок и улиц простых, Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих, Снова он возникает из мглы предо мной, До безумия – прежний, до горя – иной. Павел Николаевич Шубин
Колыбель революции

Потеряв столичный статус, Петроград нисколько не потерял в престиже. Более того – приобрел. Столиц в мире много, в ряде стран их вообще по две, а Колыбель Революции, с которой началась новая история человечества – всего одна. Или, если хотите, Город Трех Революций – Октябрьской, Февральской и Революции 1905 года. Правда, в 1905 году вооруженная борьба достигла высшей точки в Москве (в Петербурге вовремя были произведены аресты революционеров), но началось-то всё равно с Кровавого Воскресенья, с расстрела рабочей депутации у Зимнего дворца.

Присвоение Городу имени Ленина тоже сыграло определенную положительную роль – обеспечило ему неусыпное внимание высшего руководства страны, что в эпоху перманентного дефицита было крайне важно. Ленинград снабжался продуктами и товарами первой необходимости на том же уровне, что и Москва, коммунальной сфере города уделялось повышенное внимание, ну и в целом жить здесь было комфортнее, чем во многих других городах Советского Союза. А как же иначе? Ведь это – город Ленина (как ему только мавзолей на Дворцовой площади не возвели?).

Ленинград, обросший невероятным количеством революционных мифов, стал местом паломничества. Любой уважающий себя гражданин СССР считал своим долгом посетить Колыбель Революции (если, конечно, имел такую возможность), побывать на легендарном крейсере «Аврора», пройтись по площади Урицкого, полюбоваться издалека на Смольный, служивший штаб-квартирой большевистского правительства до переноса столицы в Москву, а затем ставший резиденцией городских властей, пройтись по залам Музея Революции,[89] почтить память героев, похороненных на Площади жертв революции, прежде известной как Марсово поле…



Разрушенная большевиками Благовещенская церковь. 1918 год



Революционный миф был настолько раздут, что за ним не было видно самого Города. Интеллигенция, как могла, пыталась этому противостоять. Её позицию в свое время очень точно выразил Корней Чуковский, родившийся в Петербурге на Пяти углах:[90] «Ленинград – самый лирический город в России. В нем каждый закоулок – цитата из Пушкина, из Некрасова, из Александра Блока. Его Медный всадник существует не только на площади, но и во множестве сонетов, романсов, новелл и поэм. Эту гениальную статую, душу всего Петербурга, увековечили в стихах три величайших славянских поэта – Пушкин, Мицкевич, Шевченко. Петербургские белые ночи словно сошли со страниц Достоевского, и невозможно пройти по Сенной, чтобы не вспоминать Соню Мармеладову и её «сострадальца» Раскольникова. Вот воспетый Гоголем Невский проспект, по которому через семьдесят лет прошли «державным шагом» Двенадцать Александра Блока».



Владимир Ильич Ленин. Цюрих. 1916 год



Отдельной бедой «самого лирического города в России», как и всей России в целом, стали переименования, стиравшие историческую память городов. Логики в этих переименованиях было мало, действовали по принципу «постановили – увековечили».

Рассмотрим всего один пример – с Дворцовой площадью, «сердцем города».

30 августа 1918 года поэт-социалист Леонид Каннегиссер застрелил председателя Петроградской ЧК[91] и комиссара внутренних дел Совета народных комиссаров Петроградской трудовой коммуны Моисея Урицкого. «Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он – отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев», – скажет после ареста Каннегиссер. Но давайте оставим мотивы в стороне и присмотримся к биографии Урицкого, в которой, честно признаться, нет ничего выдающегося. С конца XIX века в революционном движении. Ссылка, побег, новая ссылка, эмиграция… До августа 1917 года Урицкий был меньшевиком, к большевикам он примкнул в преддверии октябрьских событий и стал членом Военно-революционного партийного центра, а затем – Петроградского военно-революционного комитета. На посту председателя Петроградской ЧК он ничего знаменательного не совершил, разве что заслужил ненависть обывателей, «для которых он был воплощением большевистского террора».[92] И погиб не героически – был застрелен в коридоре.



Фанни Ефимовна Каплан. 1918 год



Но убийство Урицкого совпало по времени с покушением на Ульянова-Ленина, совершенном 30 августа на заводе Михельсона в Москве, и потому приобрело широкий резонанс. В ответ на эти покушения был объявлен так называемый Красный террор – период массовых внесудебных репрессий над представителями контрреволюционных классов. «Привязать» Урицкого к Дворцовой площади, которую переименовали в его честь, можно только через то, что он был убит в здании, стоявшем на этой площади. «Не по заслугам честь», как говорили в старину. Заодно, кстати говоря, переименовали и Таврический дворец, но название «дворец Урицкого» не прижилось.

С памятниками дело обстояло не лучшим образом: снимали старые, «буржуазные», и устанавливали новые, революционные, зачастую – весьма необычные. «Старики петербуржцы едва ли забыли те причудливо странные бюсты на длинных столбах-постаментах, которые нежданно-негаданно выросли среди городских площадей, – писал Корней Чуковский. – Судя по подписям, эти треугольники и усеченные кубы притязали на то, чтобы изображать Добролюбова, Некрасова, Чернышевского, Жореса, Марата… Вся надежда… на петербургские дожди и туманы. Авось к весне от этих глиняных идолов уже ничего не останется».

В Александро-Невской лавре в 1919 году устроили советский некрополь – Коммунистическую площадку, предназначенную для захоронения видных советско-партийных деятелей и героев нового времени. На могиле одного из первых российских шофёров, Николая Бахвалова, умершего в 1921 году, установлено одно из самых курьезных надгробий Петербурга – пирамидальная конструкция из автомобильных колёс, цепей и шестерней. Безжалостное время наложило свой отпечаток на этот уникальный монумент, но пока ещё его можно увидеть (находится он прямо у входа в Свято-Троицкий собор). Другое надгробие подобного рода можно увидеть на Смоленском лютеранском кладбище – над могилой начальника котельного цеха Невского завода имени Ленина Ивана Звирбуля сооружена символическая котельная установка.

Переименования дали петербуржцам код, позволявший легко отличить своих от чужих, коренных жителей города от приезжих. Если человек спрашивал, можно ли доехать на этом трамвае до Знаменской площади, то он безусловно был местным старожилом. Названия, употребляемые дома, передаются из поколения в поколения, и даже в наше время можно встретить людей, которые называют площадь Восстания «Знаменской».

Дома-коммуны

Старые буржуазные дома не подходили для человека нового типа, точнее – для идеального человека, созданного воображением советских идеологов. У человека нового типа не должно было быть никаких мещанских устремлений, недаром же слова «обыватель» и «мещанин» стали при Советской власти ругательными. Личная жизнь – пережиток прошлого, жизнь нового человека должна проходить в коллективе (так и контролировать проще) и должна быть посвящена заботам о благе общества, а не о своем личном «мещанском» благе.

Коммуны «нового типа» устраивались энтузиастами ещё во второй половине XIX века (о них и Достоевский упоминал), но разве можно строить новую жизнь в старых домах, приспособленных под удовлетворение буржуазных потребностей? Решительно – нет! На смену буржуазным квартирам с индивидуальными кухнями и гостиными должны были прийти гигантские «коммуналки», где своими будут только комнаты, а столовые, гостиные и прочие помещения будут общими. Такое устройство, во-первых, должно было способствовать «товарищескому сближению всех в них живущих», а во-вторых, освободить жильцов дома-коммуны от «мещанских» бытовых забот. Зачем стоять у плиты, если можно питаться в столовой? Зачем возиться со стиркой, если есть прачечные? И так далее…Уединяться в своей комнате можно только для отдыха, а вся активная жизнь должна проходить на людях.

На улице Рубинштейна, бывшей Троицкой, группа молодых инженеров и писателей, энтузиастов-новаторов, построила на паях дом-коммуну (Рубинштейна, 7), который живший в нем журналист Пётр Сажин прозвал из-за частых протечек «Слезой социализма». Дом-коммуна инженеров и писателей принял жильцов в 1931 году и по сей день остается жилым домом, правда в шестидесятых годах прошлого века в нем произвели перепланировку по стандартному образцу, чтобы у каждой квартиры были собственные санузел и кухня.

Поэтесса Ольга Берггольц, жившая здесь на пятом этаже до 1943 года, вспоминала: «Звукопроницаемость в доме была такой идеальной, что если внизу, на третьем этаже… играли в блошки или читали стихи, у меня на пятом уже было всё слышно вплоть до плохих рифм. Это слишком тесное вынужденное общение друг с другом в невероятно маленьких комнатках-конурках очень раздражало и утомляло». Но при этом Берггольц признавалась: «Мы вселились в наш дом с энтузиазмом… и даже архинепривлекательный внешний вид… с массой высоких крохотных клеток-балкончиков не смущал нас: крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то особой строгостью, соответствующей времени».



Охранники у могилы Моисея Урицкого. Петроград. 1918 год



Другой известной коммуной стал Дом политкаторжан, построенный на углу площади Революции (ныне – снова Троицкой) и Петровской набережной в 1929–1933 годах. Впоследствии его тоже перепланировали. А самым первым домом нового типа стал шестиэтажный дом на углу набережной Фонтанки и Московского проспекта, заселённый в 1926 году…

Счет домам-коммунам мог бы идти на сотни, а то и на тысячи, если бы не специальное постановление ЦК ВКП(б)[93] «О работе по перестройке быта», принятое в мае 1930 года. В этом постановлении говорилось о том, что «попытки отдельных товарищей» одним махом перестроить быт граждан являются «крайне необоснованными, полуфантастическими, а поэтому чрезвычайно вредными» и могут привести к «жестокой дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта». Что уже было заложено – достроили, а новых проектов домов-коммун с лета 1930 года не создавали.



Дом-коммуна Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев в Санкт-Петербурге

Ленинградская жизнь в тридцатых годах ХХ века

«Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живётся, работа спорится», – сказал Иосиф Виссарионович Сталин 17 ноября 1935 года, выступая на Первом всесоюзном совещании рабочих и работниц.

Жить действительно стало лучше. 1 января 1935 года снова были отменены карточки и население стало приобретать все товары в открытой торговле. Правда, возможность не гарантировала результата – проблемы со снабжением населения продуктами и товарами были вечной проблемой «планово-приказной» социалистической экономики.

За счёт притока иногородних, численность жителей Ленинграда в начале тридцатых годов достигла показателей 1917 года и продолжала расти. К 1939 году число ленинградцев перевалило за три миллиона двести тысяч человек. Одновременно росли и потребности – люди уже не были готовы довольствоваться только самым необходимым.

О возрождении частного предпринимательства и свободной торговли, то есть – о возрождении НЭПа, не могло быть и речи. Единственное, что могли допустить власти для улучшения снабжения населения, так это мелкие кустарные производства и личные подсобные хозяйства, не более того. В СССР распределение зависело от важности территории и в этом смысле город Ленина стоял на первом месте, наряду с Москвой. Особое внимание уделялось двум главным праздникам – годовщине Октябрьской революции и Первому мая, дню международной солидарности трудящихся. Ленинградцы привыкли запасаться продуктами впрок на полгода в апреле и октябре, когда прилавки баловали относительным изобилием.

В 1932 году колхозникам разрешили продавать в городах «излишки сельскохозяйственной продукции», то есть то, что не сдавалось государству и не съедалось. Власть заботилась не о благосостоянии колхозников, а о улучшении снабжения горожан продуктами питания. Однако при этом не было принято должных мер для благоустройства рынков, на которых до 1932 года торговали только кустари и горожане, желавшие продать что-то из своих вещей. Далеко не все ленинградские рынки (всего их было двадцать три) располагали крытыми помещениями, чайными или столовыми, общежитиями для приезжих. Но при всех этих неудобствах, крестьяне охотно привозили в город свою продукцию, а горожане столь же охотно её покупали (если, конечно, у них имелись на это средства, поскольку рыночные цены были втрое-вчетверо выше магазинных).

Цифры говорят сами за себя: в 1937 году товарооборот ленинградской торговли превысил восемь миллионов рублей, а в 1934 году он был вдвое меньше. Но не нужно рисовать в воображении радужные картины. Всегда был дефицит, правда теперь хлеба, сахара, растительного масла и селедки было вдоволь, и слова «хапнуть» и «достать» стали синонимами слова «купить». «Достать» – это купить через знакомых, а «хапнуть» – купить случайно, мимоходом, наудачу. Элитную языковую колбасу высшего сорта или, скажем, харьковскую высшего сорта нужно было доставать, поскольку такие деликатесы расходились по своим людям, а вот полтора килограмма любительской колбасы можно было хапнуть, если вовремя оказаться в нужном месте.

Транспорт тоже был вечной «занозой» городских властей. В апреле 1931 года «Вестник Ленинградского облисполкома и Ленинградского совета» сообщал: «Трамвай. Переполнение вагонов достигло совершенно недопустимых размеров (100–120 чел. на вагон вместо нормы в 44 чел.)». Впору вспоминать старинные омнибусы… В автобусах, которые ходили по городу с 1926 года, тоже было тесно. Положение улучшилось в октябре 1936 года, когда в Ленинграде появился троллейбус, который сразу же окрестили «рогатым автобусом». Первый троллейбусный маршрут пролегал от Красной площади (ныне – площадь Александра Невского) до площади Труда. Проезд в троллейбусе стоил дороже – двадцать копеек против десяти, но зато в него первоначально впускали пассажиров по числу сидячих мест, что делало поездку весьма комфортной. Ленинградцы катались на троллейбусе не только по необходимости, но и развлечения ради.

Надо сказать, что с развлечениями в Ленинграде дело обстояло весьма неплохо. Жителям и гостям города было где повысить свой культурный уровень или просто отдохнуть – уже в 1930 году работало сорок семь музеев, более тысячи библиотек, два цирка, более пятидесяти кинотеатров и примерно столько же театров, как стационарных, так и передвижных. Кстати говоря, Первый передвижной драматический театр был создан в 1903 году актерами-супругами Павлом Гайдебуровым и Надеждой Скарской на основе труппы «Общедоступного театра» при Литовском народном доме в Петербурге. В отличие от Общедоступного театра с его классическим репертуаром, Передвижной театр делал акцент на новые, современные пьесы, и этот почин продолжило большинство советских передвижных театров довоенной поры.



Девушки на фоне дом-коммуны в Санкт-Петербурге. 1930-е годы



А вот ресторанов и кафе было мало, потому что Советская власть не жаловала эти «рассадники буржуазных нравов». Во времена НЭПа в Петрограде было несколько сотен подобных заведений, а в 1935 году дюжина ресторанов и три десятка кафе. Впрочем, этого вполне хватало. Нэпманы с их доходами канули в Лету, а трудовой человек не мог позволить себе выбросить половину месячной зарплаты за ужин в ресторане. Да и зачем? Можно же и в столовой поесть. Столовыми и буфетами Петербург был обеспечен хорошо – более двух с половиной тысяч, в том числе на предприятиях и в учреждениях. Но столовая – это для обеда в середине рабочего дня, по вечерам и в выходные дни большинство ленинградцев предпочитало есть то, что было приготовлено дома. Так получалось и дешевле, и вкуснее, и удобнее. Зайдя на кухню коммунальной квартиры, можно было сразу же составить представление об отношениях между жильцами. Если на кухонных столах стоят примусы, а на некоторых примусах еще и кастрюльки пыхтят, значит люди живут в ладу и не боятся оставлять готовящуюся еду на кухне без присмотра (разумеется ненадолго, а то ведь и до пожара недалеко). А вот если примусов на кухне нет, значит все готовят еду в комнатах, им так спокойнее… Людям, имевшим «нетрудовые доходы», например – работникам торговли или зубным техникам, делавшим коронки из «левого» золота, приходилось идти на хитрость для того, чтобы не вызывать подозрений у соседей. На кухне, на глазах у всех, они готовили какую-нибудь простую еду, например – постные щи, а в комнате, заперев дверь и открыв окно, чтобы запах уходил на улицу, жарили отбивные или бифштексы.

Впрочем, звезда примусов, этих бесфитильных нагревательных приборов, заправляемых керосином, постепенно закатывалась.14 апреля 1932 года в ленинградские дома стал поступать по трубам газ! Первым газифицированным зданием города стал дом 15 на углу Рузовской улицы и Клинского проспекта (оба названия, датирующиеся 1857 годом, обязаны своим появлением традиции называть улицы Московской полицейской части[94] Петербурга по уездным городам Московской губернии). Люди здесь жили самые обычные, не какая-нибудь партийная элита, просто им повезло.

Эх, огурчики да помидорчики…

1 декабря 1934 года в Ленинграде произошло политическое убийство, имевшее в масштабах страны такой же резонанс, что и убийство императора Александра II. В коридоре Смольного был убит выстрелом в затылок член политбюро ЦК ВКП(б)[95] и Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Миронович Киров. Стрелял тридцатилетний Леонид Николаев, безработный член партии, прошедший в Смольный по своему партийному билету (иначе бы его не пропустили). Мотивы убийства остались неясными. Говорили о ревности (якобы Киров состоял в связи с женой Николаева) или о том, что Николаев мстил Кирову за своё увольнение из Института истории партии (кстати говоря, эта версия подтверждается записями в дневнике Николаева). Но в народе укоренилось мнение о том, что убийство было по приказу Сталина, якобы опасавшегося конкуренции со стороны Кирова. Впрочем, многие историки-советологи сомневаются в том, что Киров мог составить реальную конкуренцию Сталину – слишком уж разные были у них на тот момент «весовые категории». Но, как говорится: «на чужой роток не накинешь платок». Родилась частушка:



Эх, огурчики да помидорчики,
Сталин Кирова убил
В коридорчике.



Частушку называли «десятилетней», поскольку за её исполнение давали десять лет лагерей. Под карающий меч правосудия попал не только убийца, но и его близкие, и знакомые. Было заведено уголовное дело о подпольной организации, возглавляемой «ленинградским центром» (подпольной террористической группой). 29 декабря 1934 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Николаева к смертной казнии спустя час после оглашения приговора он был приведен в исполнение. Вместе с ним было расстреляно еще тринадцать человек, проходивших по этому делу. В августе 1936 года обвинение в подготовке убийства Кирова будет предъявлено членам так называемого «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» – группе бывших партийных руководителей-оппозиционеров. Все шестнадцать подсудимых были признаны виновными и расстреляны.



Сергей Миронович на трибуне XVII съезда ВКП(б). 1934 год



Можно предположить, что Сергей Киров одобрил бы столь крутые меры, ведь он однажды сказал следующее: «У многих людей мы [большевики] прекратили их физическое существование, на многих мы нагнали такой величайший, подобающий революции страх, что они и сейчас ходят с согбенными головами».



Иосиф Сталин и Андрей Жданов у гроба Сергея Кирова. 1934 год



После убийства Кирова по стране прокатилась волна переименований. Только в Ленинграде их было три. Началось с того, что завод «Красный Путиловец» стал Кировским заводом, а Троицкий мост – Кировским мостом. В 1935 году Мариинский театр переименовали в Ленинградский государственный академический театр оперы и балета имени С.М. Кирова. Шесть городов СССР, начиная с Вятки, стали носить его имя. Улицы или площади Кирова появились чуть ли не в каждом мало-мальски крупном городе. По масштабам увековечивания своей памяти Киров уступал только Ленину.

Ленфильм

Ленинградцы разительно отличались от петербуржцев, как поведением, так и одеждой. Писательница Нина Берберова вспоминала о том, как её отца пригласили сниматься в кино. «На Невском в 1935 году к нему подошёл режиссер Козинцев и сказал ему: «Нам нужен ваш типаж». «Почему же мой? – спросил отец. – У меня нет ни опыта, ни таланта». «Но у вас есть типаж, – был ответ, – с такой бородкой, и в крахмальном воротничке, и с такой походкой осталось всего два-три человека на весь Ленинград: одного из них мы наняли вчера» (это был бывший камергер и балетоман Коврайский, чудом уцелевший с такой бородкой и в таком воротничке). И отец мой сыграл свою первую роль: бывшего человека, которого в конце концов приканчивают. За ней были другие. Гримироваться ему почти не приходилось».[96]



Доклад Скобелевского комитета, на котором было принято решение об открытии Ленфильма.



Режиссёр Григорий Козинцев сделал себе имя трилогией о Максиме, пареньке с рабочей окраины, который приобщается к революционной борьбе, а после Октябрьской революции, уже будучи закаленным в боях большевиком, назначается комиссаром Государственного банка. Но, пожалуй, главной заслугой Козинцева стала Фабрика эксцентрического актера (ФЭКС), организованная в 1921-м в Петрограде вместе с Леонидом Траубергом. С 1924 года ФЭКС стал мастерской кинофабрики «Севзапкино», которая впоследствии станет киностудией «Ленфильм».

У «Ленфильма» две группы основателей. Фундамент материальной базы заложил в марте 1914 года Военно-кинематографический отдел Скобелевского комитета.[97] 30 апреля 1918 года этот отдел превратился в Петроградский кинокомитет, а в 1922 году стал Северо-Западным областным управлением по делам фотографии и кинематографии («Севзапкино»). Новому времени требовалось новое искусство, новые способы реализации творческих замыслов. Всё это привнесли в киностудию эксцентрические актеры, которые на деле были не столько эксцентриками, сколько новаторами.

Сменив несколько названий, Совкино стало «Ленфильмом». В 1934 году братья Васильевы, Георгий и Сергей (которые на самом деле были однофамильцами) сняли здесь первый советский блокбастер – кинокартину «Чапаев». Роль легендарного красного командира Василия Ивановича Чапаева исполнил актер Борис Бабочкин (1887–1919). Успех был грандиозным и главным его показателем было то, что фразы из фильма сразу же ушли в народ. «Тихо, граждане! Чапай думать будет!» «Где должен быть командир? Впереди, на лихом коне». «А это называется щёчки». «Александр Македонский тоже был великий полководец, а зачем же табуретки ломать?» Ну и, конечно же, главное: «Василий Иванович, мужики сомневаются, ты за большевиков аль за коммунистов? – Я за интернационал!» Сталин считал «Чапаева» лучшим фильмом советской кинематографии и смотрел его несколько десятков раз. В ленинградском кинотеатре «Сатурн» картина не сходила с экрана в течение двух лет!

За «Чапаевым» последовали другие успешные картины – «Юность Максима», «Человек с ружьем», «Депутат Балтики», «Семеро смелых», «Пётр Первый», но ни одна из них не смогла превзойти «Чапаева» по популярности. В тридцатые годы на «Ленфильме» работали такие известные мастера, как Сергей Герасимов, Борис Чирков, Пётр Алейников, Алексей Грибов, Николай Черкасов, Тамара Макарова, Борис Ливанов…

Во время Великой Отечественной войны «Ленфильм» эвакуировали в столицу Казахской ССР Алма-Ату, но часть сотрудников осталась в Ленинграде для работы над кинохроникой. На базе Алма-Атинской киностудии была организована Центральная объединенная киностудия (ЦОКС), в которую вошли «Ленфильм» и «Мосфильм». Эта киностудия выпустила три четверти художественных фильмов военной поры – двадцать три полнометражные картины, десять короткометражных фильмов и пятнадцать «Боевых киносборников», включавших в себя от двух до пяти короткометражек.

Зрители узнают «Ленфильм» по заставке с «Медным всадником», но творение Фальконе стало эмблемой киностудии лишь в 1966 году.

Кстати говоря, председатель Петроградского кинокомитета Дмитрий Лещенко летом 1917 года, когда Владимир Ульянов-Ленин скрывался от Временного правительства, напечатал его фотографии в загримированном виде для фальшивых документов на имя рабочего Константина Иванова. Это так, к сведению.



Песня «Что тебе снится, крейсер «Аврора»?» Сл. М. Матусовского, муз. В. Шаинского.

Глава седьмая. «Мы дышим завтрашним, свободным, щедрым днём, мы этот день уже завоевали»

Двойною жизнью мы сейчас живём: в кольце, во мраке, в голоде, в печали Мы дышим завтрашним, свободным, щедрым днём, мы этот день уже завоевали. Ольга Федоровна Берггольц, «Февральский дневник»
Начало войны

На момент начала войны Ленинград был вторым по значению городом СССР и одним из крупнейших научно-промышленных центров. В городе проживало около трех миллионов двухсот тысяч человек. Более трехсот крупных промышленных предприятий давало четверть всей продукции тяжелого машиностроения и треть электротехнической продукции. Научный потенциал Ленинграда не отставал от промышленного – здесь работало около двухсот научных учреждений.

Германия напала на Советский Союз рано утром 22 июня 1941 года, а уже в 1 час 45 минут ночи 23 июня в Ленинграде была объявлена первая воздушная тревога. «Нынче ночью завыли сирены, зачастили, надрывая душу, гудки паровозов и пароходов, отрезая эту белую ночь от всех прошлых ночей, когда нам спалось бестревожно. И хотя все звуки тревоги скоро замолкли и ночь была до краев налита тишиной, иная эпоха, в которую мы вступили, сказывалась уже и в том, что из своего окна смотришь не во двор, не на корпус противоположного дома, а сквозь него гораздо дальше – на Запад», – записал в дневнике писатель Павел Лукницкий. Совсем недавно, во время советско-финляндской войны ноября 1939–марта 1940 годов, Ленинград был прифронтовым городом, но тогда его не бомбили.

«Я помню один из первых ночных налётов, – писал академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв. – Бомбы со свистом пролетали над нашим пятым этажом. Мы лежали в постелях. Вслед за воем бомб наш дом содрогнулся, что-то заскрипело на чердаке, и мы услышали разрыв. На следующий день оказалось, что бомбы упали на перекрестке Гейслеровской и Рыбацкой – не так уж близко от нас. Был убит постовой милиционер. Бомба снесла целый угол здания, где когда-то помещался ресторанчик, в котором бывал Блок. Бомба засыпала подвальное бомбоубежище, порвала водопровод, и людей, спасавшихся в нем, затопило. После этого мы окончательно решили не спускаться в наши подвалы. Во-первых, это было бесполезно, во-вторых, хождение на пятый этаж и с пятого этажа отнимало много сил».

«Город стал быстро менять свой облик: окна запестрели всевозможными бумажными узорами, – вспоминала художница Анна Остроумова-Лебедева. – Объявлена неукоснительная светомаскировка. Улицы погрузились в полную темноту, пронзаемую синими, сильно притушенными фарами проезжающих машин».

29 июня советскую государственную границу перешли финские войска, которым предстояло на реке Свирь и в районе Ленинграда соединиться с немцами, «ударным кулаком» которых на ленинградском направлении была Четвёртая танковая группа генерал-полковника Эриха Гёпнера. В тот же день ленинградцы начали строительство оборонительных сооружений вокруг города и в самом Ленинграде.

8 июля 1941 года начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер написал в своем дневнике: «Решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землёй непреклонно. Нужно полностью избавиться от населения этих городов, в противном случае мы после будем вынуждены кормить его в течение зимы. Уничтожением этих городов должна заняться авиация, танки не следует использовать для этого. Это будет «народное бедствие», которое лишит центров не только большевиков, но вообще всех русских».

В директиве военно-морского штаба «О будущности города Петербурга» от 29 сентября 1941 года говорилось: «Фюрер принял решение стереть город Петербург с лица земли. Нет никакой целесообразности дальнейшего существования этого большого населенного пункта после поражения советской России… Предложено тесно блокировать город и сровнять его с землей посредством обстрела из артиллерии всех калибров и непрерывной бомбежки с воздуха. Если вследствие создавшегося в городе положения будут поступать просьбы о сдаче, то они будут отвергнуты, поскольку проблемы сохранения населения и его питания не могут и не должны нас отягощать. В этой войне, которая ведется не на жизнь, а на смерть, у нас нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города».



Германские войска переходят границу СССР. Июнь. 1941 год



Того же мнения придерживался и президент Финляндии Ристо Рюти, который 11 сентября 1941 года в беседе с немецким послом сказал: «Если Петербург перестал бы существовать как крупный город, то Нева стала бы лучшей границей на Карельском перешейке… Ленинград надо ликвидировать как крупный город».

Поэт Павел Антокольский в сентябре 1941 года обращается к Медному Всаднику:



Медный Всадник над славной рекой,
Старый друг вдохновенья в России!
Встань на вахту с простёртой рукой.
Ты России сулил непокой,
Так победу опять принеси ей!



Начальный период блокады

8 сентября войска немецкой группы «Север» захватили город Шлиссельбург и вышли к Ладожскому озеру, тем самым блокировав Ленинград с юга. С севера город блокировали финские войска, остановленные у Карельского укрепрайона.[98] Внутри кольца блокады оказались практически весь Балтийский флот, прорвавшийся в Финский залив из Таллина, своей довоенной базы, полумиллионная группировка войск Ленинградского фронта, а также всё гражданское население Ленинграда и его пригородов (около трёх миллионов человек). Сообщение с городом поддерживалось только по воздуху и Ладожскому озеру, к побережью которого вела железнодорожная ветка.

10 сентября немцы начали штурм Ленинграда. Они сумели прорвать советскую оборону и к 18 сентября, захватив Пушкин, Красное Село и Слуцк, вышли к Финскому заливу в районе Петергофа, разрезав тем самым окруженную советскую группировку надвое – на Ленинград и Ораниенбаумский плацдарм. Линия фронта проходила в нескольких километрах от Ленинграда, например от Кировского завода до окопов было четыре километра, но, несмотря на это, завод не прекращал работу на протяжении всей блокады. Выполняя директивы фюрера, немецкие войска начали обстрелы и бомбежки Ленинграда, стараясь в первую очередь поражать склады с продовольствием.



Советские пехотинцы выдвигаются на фронт. 23 июня 1941 год



8 сентября были разбомблены Бадаевские склады, что лишило осажденный город трёх тысяч тонн муки и семисот тонн сахара. Зарево от горящих складов было видно по всему Ленинграду. «Сгорели Бадаевские склады – продовольственные запасы Ленинграда, – вспоминала Ольга Берггольц, – и когда они горели, маслянистая плотная туча встала до середины неба и закрыла вечернее солнце, и на город лег тревожный, чуть красноватый сумрак, как во время полного солнечного затмения, – первый вестник голодного мора, уже вступившего в наш осажденный город». Чуть дальше Ольга Фёдоровна пишет о том, как в городе продавали землю со сгоревших складов: «А у нас на Кузнечном бадаевскую землю продают… Когда бадаевские склады горели, оказывается, масса сахару расплавленного в землю ушло. Первый метр – сто рублей стакан, второй – пятьдесят. Разводят водой, процеживают и пьют». А некоторые эту землю просто ели, кому-то она напоминала сладкий творог.



Невский проспект после обстрела немецкой артиллерией. Блокадный Ленинград. 1942 год



В сентябре с продовольствием было туго, но настоящий голод начался во второй половине октября. Аспирантка ленинградского Всесоюзного института растениеводства Зоя Васильевна Янушевич вспоминала: «Поздней осенью кое-где на огородах оставались кочерыжки от снятых головок капусты. На них иногда можно было обнаружить и остатки нижних листьев. Да и сами кочерыжки, уже без листьев, представляли собою еду. Некоторые люди обратили на них внимание, стали собирать, и их становилось всё меньше и меньше, и можно было выковыривать лишь втоптанные, вмерзшие в землю обломки. Я их собирала, когда оказывалась где-то в поле по возвращении с работ (продолжали копать рвы и дзоты)».

Продовольственные карточки были введены в Ленинграде ещё 17 июля, но тогда это было сделано для упорядочивания снабжения населения продуктами. По мере роста нехватки продовольствия карточные нормы снижались и достигли минимума в период с 20 ноября по 25 декабря 1941 года, когда рабочие получали в сутки двести пятьдесят грамм хлеба, а все остальные (служащие, иждивенцы и дети) – сто двадцать пять грамм. «Но какой это хлеб? – писала одна из жительниц блокадного города своему эвакуированному сыну. – В нём 30 процентов целлюлозы, 10 процентов дуранды (жмыха) и ещё чего-то и немного муки. Он не имеет вкуса хлеба, и после него очень болит желудок. Кроме того, по карточкам до сих пор дают немножко сахару, масла и круп, и какую-то микроскопическую дозу мяса. Всех продуктов при обычном питании хватило бы дней на 5–8, а потому люди теперь так истощены».

Причина столь низких пайков заключалась в том, что основная часть продовольствия доставлялась в Ленинград через Ладожское озеро по воде или по льду (под постоянным обстрелом противника). В начале зимы, когда навигация уже прекратилась, а лёд еще не стал настолько толстым, чтобы выдерживать вес грузового транспорта, снабжение осаждённого города осуществлялось только по воздуху, то есть было катастрофически минимальным.

Хлеб составлял основу рациона блокадников, поскольку другие «карточные» продукты выдавались с перебоями.[99] Для обогащения хлеба витаминами (так, во всяком случае, считалось) в него добавляли муку из лубяных волокон, ветвей и семян дикорастущих трав, а также (для придания большего объема) гидроцеллюлозу.[100]



В блокадном Ленинграде. 1942 год



Смерть от истощения стала обыденным явлением. «Под фонарные столбы после обстрелов подтаскивали изуродованные трупы горожан. Дистрофики обнимали фонарные столбы, пытаясь устоять на ногах, и медленно опускались к их подножию, чтобы больше не встать… Ни о чем не могла я думать, сосредоточившись, на том, чтобы аккуратно переставлять ноги, двигаясь от столба к столбу… Вступила на Старо-Невский. Там снова от столба к столбу. А слева от Московского – до самой Александро-Невской лавры – цепь обледеневших, засыпанных снегом, тоже мертвых – как люди мертвых – троллейбусов. Друг за другом, вереницей, несколько десятков. Стоят. И у Лавры на путях цепь трамваев с выбитыми стеклами, с сугробами на скамейках. Тоже стоят. Наверно, всегда теперь так будут стоять. Невозможно представить, чтобы всё это когда-нибудь двинулось, зазвенело, зашелестело по асфальту. Неужели мы в этом когда-то ездили? Странно! Я шла мимо умерших трамваев и троллейбусов в каком-то другом столетии, в другой жизни. Жила ли я на сто лет раньше сегодняшнего дня или на сто лет позже – я не знала. Мне было всё равно».[101]



Хлебная карточка блокадника. 1941 год



«Почти все мужчины стали нетрудоспособными, многие уже слегли, – писала в своем дневнике переводчица Елена Скрябина. – Давно не поднимается с постели наш дворник, дворы вообще перестали приводить в порядок. Повсюду сплошная мерзость запустения. Почти каждый день сообщают, что умер тот или иной знакомый. В нашем доме уже умерло несколько человек». В декабре 1941 года умерло более пятидесяти тысяч ленинградцев, а в первые два месяца 1942 года – немногим менее двухсот тысяч. Люди умирали не только от голода, но и от холода. Из-за выраженной нехватки топлива жилые дома и многие места работы не отапливались. В комнатах ставили металлические печи-буржуйки, знакомые со времен Гражданской войны, и топили их всем, что удавалось найти. К началу февраля 1942 года в городе было сто тридцать пять тысяч буржуек, которые выпускались ленинградскими заводами. «Маленькие печурочки железные, которые стояли где-то поблизости от печки, – вспоминал буржуйки один из блокадников. – В тех домах, где были печки. Но труба от неё редко когда выводилась в печку. Наоборот, её проводили через всю комнату и выводили в окошко. И вот эта труба висела под потолком. Потому что, когда печка топилась через трубу, шел горячий дым. Дым нагревал трубу, и, значит, труба на всем пути движения дыма, она тоже отдавала тепло. То есть максимальное использование вот этого дыма».

«Холод был каким-то внутренним, – вспоминал академик Лихачёв. – Он пронизывал всего насквозь. Тело вырабатывало слишком мало тепла. Человеческий ум умирал в последнюю очередь. Если руки и ноги уже отказались тебе служить, если пальцы уже больше не могли застегнуть пуговицы пальто, если человек больше не имел никаких сил закрыть шарфом рот, если кожа вокруг рта стала темной, если лицо стало похоже на череп мертвеца с оскаленными передними зубами – мозг продолжал работу. Люди писали дневники и верили, что им удастся прожить и ещё один день».

Как только на Ладоге установился прочный лед и снабжение Ленинграда улучшилось, нормы выдачи хлеба были повышены. С 25 декабря 1941 года по рабочей карточке выдавали триста пятьдесят грамм хлеба, а по остальным – двести. С 11 февраля 1942 года рабочие стали получать по пятьсот граммов хлеба в день, служащие – по четыреста, а неработающие и дети – по 300 грамм, причем это уже был «чистый» хлеб, практически не содержавший примесей. Была и ещё одна радость – продукты по карточкам стали выдавать своевременно и в полном объёме, вплоть до мяса. Но еды все равно недоставало.

«Разумеется, фашисты без устали агитировали жителей Ленинграда сдать город, сулили всех хорошо накормить, и обогреть, – вспоминал историк Даниил Альшиц, сражавшийся на Ленинградском фронте. – На передовой они постоянно выставляли из окопов на шесте круг колбасы и буханку хлеба с целью приманить наших бойцов. Поддавшихся на эту приманку были единицы. Остальные, по существу – все жители города и все его защитники, с гневом и презрением отвергали эти «гуманные» предложения».

Ленинград, наисмелый из смелых



Ленинград, Ленинград, наисмелый из смелых,
Величавый, суровый, – кто не знает его!
Вот он, весь заснеженный, стоит под обстрелом,
Не сгибаясь, не дрогнув, не боясь ничего!
Он в дыму орудийном, но взор его ясен,
За войной и работой мы его застаём,
Он в легендах веков несказанно прекрасен
В несказанно великом геройстве своём!



Это стихотворение поэта Александра Прокофьева, который во время блокады был военным журналистом при политуправлении Ленинградского фронта, газета «Красная звезда» напечатала 21 января 1942 года.

Несмотря на все тяготы блокады Ленинград продолжал жить, и ленинградцы делали всё возможное для того, чтобы блокадная жизнь как можно больше походила на обычную. Работали даже такие «невоенные» учреждения, как кинотеатры, пусть даже к концу 1941 года из двадцати семи – только четыре. Но уже годом позже работали двадцать кинотеатров и передвижных киноустановок! Некоторые могут сказать: «подумаешь – кинотеатры, и без них можно было обойтись», но они будут неправы. Жителям осажденного города, терпящим невероятные лишения, были важны любые атрибуты нормальной жизни, которые свидетельствовали о том, что их город живет и будет жить. Любая связь с довоенной жизнью приобретала особую, без преувеличения – сакральную ценность. Всё так, как было – и так будет всегда! Между прочим, среди местных сборов в городской бюджет доходы от кинотеатров составляли сорок процентов – второе место после налогов со строений.



Страницы дневника Тани Савичевой – советской школьницы, которая с начала блокады Ленинграда стала вести дневник в записной книжке



Практически ежедневно рано утром на стенах домов вывешивались плакаты. Начиная с 1942 года они были посвящены не только войне, но и героическому труду жителей блокадного города. Наиболее известным ленинградским плакатом военной поры стала работа художника Иосифа Серебряного «А ну-ка, взяли!», созданная весной 1944 года. Взяли – сделали – восстановили… Последствия войны в целом были ликвидированы к 1951 году и Ленинград продолжил свое развитие, прерванное в 1941 году.



Мужчины хоронят умерших в дни блокады в Ленинграде. Волковское кладбище. 1942 год



Подвиг выражается в разных формах. Подвигом ленинградских художников стало запечатление картин блокадного города. С осени 1941 и до самой своей смерти в апреле 1942 знаменитый мастер гравюры и офорта Павел Александрович Шиллинговский работал над циклом ксилографий «Осажденный город».

Другой художник, Алексей Федорович Пахомов, в 1942–1944 годах создал серию литографий «Ленинград в дни блокады», состоящую из трех десятков работ. «Я делал очень мало набросков с натуры, – вспоминал Пахомов. – Больше наблюдал и запоминал. Вначале не было разрешения на зарисовки, а когда разрешение было получено, отважиться рисовать было не так-то просто. Население с таким недоверием и злобой набрасывалось на рисующего, видя в нем диверсанта и шпиона, что рисование превращалось в непрерывное объяснение. Подходил какой-нибудь военный и успокаивал недоверчивых, что-де удостоверение на зарисовки настоящее, а не поддельное. Но военный и успокоенные уходили, появлялись новые прохожие, и снова надо было объясняться и отбиваться. Но главная причина, конечно, была не в этих трудностях. Просто события были столь значительные, что, мне казалось, и отражены они должны быть не в легких набросках, а в форме наиболее монументальной (в пределах графического искусства): в проработанном эстампе большого формата».



Доставка продовольствия по Ладожскому озеру на барже в осаждённый Ленинград. Сентябрь. 1942 год



Одной из наиболее известных работ Пахомова стала литография «Скоро свет», созданная в 1944 году после снятия блокады. На первый взгляд – ничего особенного. Девушка-электрик подсоединяет провода к уличному фонарю. Но для людей, переживших блокаду, эта девушка стала символом возрождения, олицетворением возвращения к прежней, доблокадной жизни. Скоро – свет! Свет! И это означает, что всё будет хорошо. Для тех, кто выжил…

Невероятно, но 2 января 1942 года, в самый мрачный период блокады, в Ленинградском Союзе советских художников была открыта первая блокадная выставка, на которой демонстрировались семьдесят работ, выполненных в разных жанрах – живопись, графика, скульптура. Эту выставку ежедневно посещала пара десятков человек, но сам факт того, что в осажденном городе проводятся выставки, имел огромное значение, не столько идеологическое, сколько духоподъемное. Вторая выставка открылась в мае 1942 года. На ней, помимо работ, участвовавших в первой выставке, были представлены работы, сделанные художниками во время командировки в места дислокации партизанских отрядов. Всего было представлено сто двадцать шесть работ, а на третьей выставке, которая открылась 12 июня, их уже было более трехсот. Эта выставка производилась по всем правилам – с пригласительными билетами и отпечатанным каталогом.

Единственный оставшийся в городе Театр музыкальной комедии продолжал давать спектакли в стенах Пушкинского (Александринского) театра, более защищенного от обстрелов и бомбежек. За первый год блокадной жизни были выпущены шесть премьер – «Ева», «Принцесса долларов», «Марица», «Три мушкетера», «Продавец птиц» и «Любовь моряка». Всего же за годы блокады было осуществлено пятнадцать премьер и возобновлений ранее поставленных спектаклей (!). Театр посетили один миллион триста тысяч зрителей. В кассе билеты обычно заканчивались к полудню (очередь за ними занималась с раннего утра), а с рук их можно было приобрести за дневную пайку хлеба. При бомбёжках делались перерывы, а затем действие возобновлялось. Играть приходилось в неотапливаемом помещении, но это не смущали ни актеров, ни зрителей. Ленинградцы жили, жили назло врагу, и старались ни в чём себе не отказывать (разумеется, по мере возможностей). От голода и лишений умирали актеры, умирали художники, создававшие работы для выставок. Если в афише спектакля обозначалась замена, то причина была ясна всем…

На углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы, на доме 54/3, установлен памятный знак «Блокадный репродуктор». В годы блокады эти уличные громкоговорители передавали фронтовые сводки и прочие известия. «Особую службу несли уличные динамики, – вспоминал писатель Юрий Алянский. – Они были укреплены с таким расчетом, чтобы прохожий непрерывно находился в зоне их звучания: один динамик «провожал» пешехода, другой тут же «встречал» его. Так вели они ленинградцев тяжкими блокадными маршрутами улиц. Во время обстрелов динамики сейчас же переходили в распоряжение МПВО,[102] предупреждали людей об опасности и спасли сотни человеческих жизней. Радио стало неотъемлемой частью жизни – как кусочек хлеба, стакан кипятку, вязанка дров». В перерывах между передачами звучал метроном, сигнализировавший о обстановке в Ленинграде – шестьдесят в минуту означало, что в городе все спокойно, а учащенный «радиопульс» извещал о бомбежке или артиллерийском обстреле.



Мне тебя забыть бы надо,
Мне тебя забыть бы надо,
Только всё напоминает
Мне сегодня об одном —
Ленинградская блокада,
Ленинградская блокада,
И стучащий неустанно
Ленинградский метроном.
Тишина стоит такая,
Тишина стоит такая,
Дремлет Нарвская застава,
Спит под снегом Летний сад.
Метроном не умолкает,
Метроном не умолкает,
Будто все сердца погибших
И сегодня в нём стучат.
Здесь нас бомбами глушили,
Здесь нас голодом душили,
Только мы с тобой, мой город,
Были всё-таки сильней.
Нет, мы их не позабыли,
Нет, мы их не позабыли —
Девятьсот ночей блокадных,
Девятьсот блокадных дней.[103]



Музой блокадного радио была поэтесса Ольга Берггольц. Её страстные стихи, проникнутые верой в будущее, в победу, в стойкость ленинградцев, вселяли уверенность, давали надежду, звали на борьбу. В феврале 1942 года Берггольц напишет самые знаменитые свои строки:



Двойною жизнью мы сейчас живём:
в грязи, во мраке, в голоде, в печали,
мы дышим завтрашним —
свободным, щедрым днём.
Мы этот день уже завоевали…
Да здравствует, да царствует всегда
простая человеческая радость,
основа обороны и труда,
бессмертие и сила Ленинграда.[104]



Бессмертие и сила Ленинграда обеспечивались каждодневным подвигом его жителей, подвигом, который был сродни фронтовому, а в чём-то даже и выше.



Мы выйдем без цветов,
в помятых касках,
в тяжелых ватниках,
в промерзших полумасках,
как равные – приветствуя войска.
И, крылья мечевидные расправив,
над нами встанет бронзовая слава,
держа венок в обугленных руках.[105]





Жители блокадного Ленинграда набирают воду, появившуюся после артобстрела в пробоинах в асфальте. Декабрь. 1941 год



Блокадная поэзия Ольги Берггольц и «Ленинградская симфония»[106] Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, первые три части которой были закончены в сентябре 1941 года в блокадном Ленинграде, погружают нас в то время и дают возможность хотя бы отчасти почувствовать, прочувствовать, понять то, что пережили ленинградцы. Хотя бы отчасти, ибо в полной мере это могут понять лишь те, кто через это прошел. В литературе, посвященной блокаде Ленинграда, на первом месте и в далеком отрыве от прочего стоит «Блокадная книга» – документальная хроника блокады, написанная Даниилом Граниным в соавторстве с Алесем Адамовичем. Книга страшная, впечатление после её прочтения остается гнетущее, но это наше прошлое, которое невозможно и недостойно вычеркивать из истории. После «Блокадной книги» хочется читать мемуары блокадников. Лучше всего начинать с мемуаров Дмитрия Сергеевича Лихачёва, который не дает оценок, не навешивает ярлыков, не превозносит героев, а просто рассказывает о том, что он пережил… «Магазины постепенно пустели. Продуктов, продававшихся по карточкам, становилось всё меньше: исчезали консервы, дорогая еда. Но хлеба первое время по карточкам выдавали много. Мы его не съедали весь, так как дети ели хлеба совсем мало. Зина [жена Д.С. Лихачёва] хотела даже не выкупать весь хлеб, но я настаивал: становилось ясно, что будет голод. Неразбериха всё усиливалась. Поэтому мы сушили хлеб на подоконниках на солнце. К осени у нас оказалась большая наволочка чёрных сухарей. Мы её подвесили на стенку от мышей. Впоследствии, зимой, мыши вымерли с голоду».[107]



Жители Ленинграда покидают свои дома, разрушенные бомбёжкой. 10 декабря 1942 года



Кино? Лучшее представление о блокаде Ленинграда даст полнометражный документальный фильм «Ленинград в борьбе», который был снят Ленинградской студией кинохроники в 1942 году. В нём показана жизнь Ленинграда в период с 22 июня 1941 года по апрель 1942 года. Этот фильм открывает трилогию блокадной документальной кинохроники, в которую также входят «Ладога» (1943) и «Великая Победа под Ленинградом» (1944). Ни одна художественная картина о блокаде и близко не может сравниться с блокадной документалистикой, но однозначно заслуживают просмотра «Ленинградская симфония» (1957) режиссера Захара Аграненко, «Балтийское небо» (1960) Владимира Венгерова, «Дневные звёзды» (1966), поставленные Игорем Таланкиным по одноименной автобиографической книге Ольги Берггольц, и киноэпопея «Блокада» (1974–1977), снятая Михаилом Ершовым по одноименному роману Александра Чаковского. Детям будет интересна приключенческая картина «Зелёные цепочки» (1970), поставленная Григорием Ароновым по одноименной повести Германа Матвеева (повесть тоже очень интересная и насыщена реалиями того времени). Что же касается современных сериалов, то…, впрочем, у нас разговор не об этом.



Анонс к фильму «Ленинград в борьбе». 1942–1943 год



Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда (Соляной переулок, дом 9) начал работать в 1944 году. Сначала это была выставка, посвященная блокадному периоду, а в 1946 году она стала музеем. В 1949 году музей был закрыт в ходе так называемого «Ленинградского дела», о котором будет рассказано в следующей главе – руководство музея обвинили в принижении роли Сталина в Великой отечественной войне и битве за Ленинград, а также в ряде других нарушений. Возродить музей удалось лишь в 1989 году.

Возрождение огородов

5 февраля 1942 года в Ленинградском городском комитете партии был создан сельскохозяйственный отдел, которому было поручено создать систему сельскохозяйственных предприятий для снабжения города овощами. 19 марта 1942 года было принято положение «О личных потребительских огородах трудящихся и их объединений», разрешавшее и поощрявшее развитие личных огородов, как в черте города, так и в пригородах.

Новое – это хорошо забытое старое. Город словно бы вернулся в те давние времена, когда за Невским проспектом тянулись широкой лентой огороды. В целом под огороды для организаций и индивидуального пользования было отведено около семи тысяч гектаров свободных земель из расчета до пятнадцати соток для индивидуальных огородов и до пятидесяти гектаров для подсобных хозяйств организаций. Использовалась вся свободная земля – огороды были разбиты и на Исаакиевской площади, и в Летнем саду, и на площади Декабристов. Владельцам огородов помогали приобретать рассаду, которую готовили сотрудники Ботанического института. Они же учили ленинградцев использовать рассаду как можно экономнее – в частности, картофель сажали не целыми плодами, а небольшими частями с проросшим «глазком».

«По радио говорят: каждый ленинградец должен иметь огород… – вспоминала блокадница Ангелина Крупнова-Шамова. – Все скверы превращены в огороды. Семена моркови, свёклы, лука дают бесплатно. У нас на Большом проспекте посажены лук и щавель».



Огород у Исаакиевского собора. Ленинград. 1942 год



Осенью 1942 года с «городских» огородов было собрано немногим меньше восьмидесяти тысяч тонн овощей (!), а в следующем году урожай составил сто тридцать пять тысяч тонн.

Эльвира Серафимовна Михайлова вспоминала: «Мои родители, Серафим Петрович и Нина Романовна Титовы, работали в блокаду на заводе «Радист», на Геслеровском проспекте Петроградской стороны. На заводе были прессы. Из подшефного колхоза «Выборгский» привозили срезанные елочки и еловые ветки. Из них прессами выдавливали сок, который спас многих ленинградцев. Весной 1943 года заводу «Радист» на Крестовском острове была выделена земля под огороды, её разделили между сотрудниками завода. В колхозе удалось получить немножко семян для посева моркови, свеклы, капусты, огурцов. Картошку сажали из очистков и глазков, которые давали кухни подшефного детского сада и стационара. Поливали чайниками, воду брали из воронок. Мы жили на Кировском проспекте. До огорода ездили на велосипеде: я на перекладине спереди, папа на сиденье, а мама сзади на багажнике. Овощей хватало не только поесть в свежем виде, но и запасти на зиму. В ванной комнате появились десятилитровые бутыли с маринованной свеклой и морковью. После войны на месте наших огородов был разбит Приморский парк Победы…».

Конец блокады

14 января 1944 года войска Ленинградского, Волховского и Второго Прибалтийского фронтов начали Ленинградско-Новгородскую стратегическую наступательную операцию, в ходе которой 27 января Ленинград был освобожден от блокады. «Великий день всей нашей страны! – записала в дневнике Анна Остроумова-Лебедева. – 27 января наш героический Ленинград совсем освобожден от тисков фашистских разбойников… Сегодня по радио сообщили приказ войскам Ленинградского фронта. Что после этого было! Все обнимались, целовались, кричали, плакали. Потом начался салют ленинградским войскам, освободившим Ленинград… Я счастлива, что была свидетельницей героической, победоносной борьбы и победы нашего великого народа, великого в своем терпении, мудрости и героизме».

За годы блокады погибло, по разным данным, от шестисот тысяч до полутора миллионов ленинградцев. Большинство из них похоронено на Пискаревском мемориальном кладбище, находящемся в Калининском районе Санкт-Петербурга. В память о павших здесь воздвигнут монумент «Мать-Родина». На гранитной стене, расположенной позади монумента, высечены строки Ольги Берггольц:



Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане – мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
Они защищали тебя, Ленинград,
Колыбель революции.
Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем,
Так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
Никто не забыт и ничто не забыто.



Фраза «Никто не забыт и ничто не забыто» стала крылатой и её употребляют в самых разных случаях. Но изначальный её смысл – в памяти о жертвах блокады Ленинграда, о тяжелейшем испытании, длиною в девятьсот дней и ночей.



Пропуск блокадного Ленинграда. 1943 год



26 января 1945 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Ленинград был награжден орденом Ленина «за выдающиеся заслуги трудящихся Ленинграда перед Родиной, за мужество и героизм, дисциплину и стойкость, проявленные в борьбе с немецкими захватчиками в трудных условиях вражеской блокады». 1 мая 1945 года, согласно приказу Верховного главнокомандующего, Ленинград вошел в число четырёх первых Городов-Героев, наряду со Сталинградом, Севастополем и Одессой.

Возвращение старых названий

«Сегодня в ленинградских газетах («Смена» и «Ленинградская правда») опубликовано решение Ленсовета «О присвоении прежних названий некоторым ленинградским улицам, проспектам и площадям», – записал 15 января 1944 года в своем дневнике писатель Леонид Пантелеев. – Проспект 25 Октября – снова Невский, Садовая – Садовая, а не улица 3-го Июля. Суворовский стал снова Суворовским, Измайловский – Измайловским, Большой – Большим и т. д. Об этом много говорят в городе, и все почему-то очень радуются. Впрочем, не почему-то, конечно. Отменённые названия вообще никто никогда не признавал (кроме разве трамвайных и автобусных кондукторш). И это не консерватизм обывателя, как может кому-нибудь показаться. Нет, просто такие названия, как проспект 25-го Октября или улица 3-го Июля, не отвечают законам нашей этимологии – это перевод с французского (улица 3-го Июля – это совсем как какая-нибудь «рю дю каторз жюйе»)».



Ликующий Ленинград. Блокада снята. 1944 год



Решение о первом в СССР массовом возвращении улицам исторических названий было принято Ленгорисполкомом[108] 3 января 1944 года. Проспект 25 Октября снова стал Невским проспектом, улица 3 Июля – Садовой, площадь Урицкого – Дворцовой площадью, набережная 9 Января – Дворцовой набережной, площадь Памяти жертв революции – Марсовым полем, проспект Красных Командиров – Измайловским проспектом, а площадь Красных Командиров – Измайловской площадью, Советский проспект – Суворовским проспектом… Всего же было возвращено двадцать старых названий.

Невозможно было представить, что при Советской власти Советский проспект может получить другое название, пусть даже и прежнее, данное в честь великого русского полководца. Но, тем не менее, это произошло. Согласно официальной формулировке «ввиду того, что прежние наименования некоторых улиц, проспектов, набережных и площадей Ленинграда тесно связаны с историей и характерными особенностями города и прочно вошли в обиход населения». 23 января 1944 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР о возвращении названий городам Гатчина и Павловск, ранее переименованных в Красногвардейск и Слуцк. А 27 января того же года произошел обратный процесс. Шлиссельбург стал Петрокрепостью, а Петергоф – Петродворцом, потому что «немецкие» имена были не к лицу советским городам. Впоследствии, в 1948 году, в Ломоносов был переименован город Ораниенбаум.



Песня «За нами город Ленина, за нами вся страна!» Сл. В. Лившица, муз. А. Владимироцова

Глава восьмая. «В целом мире нет красивее Ленинграда моего»…

Над Россиею Небо синее, Небо синее над Невой, В целом мире нет, Нет красивее Ленинграда моего. Алексей Иванович Фатьянов, «Мой Ленинград»
Ленинградские дела

Вообще-то «Ленинградское дело», как таковое, в истории одно, но спустя десять лет после его завершения в Ленинграде слушалось другое крупное дело, уже не политическое, а сугубо коррупционное «Дело «Ленминводторга», так что удобнее будет ознакомиться с ними разом. Впрочем, экономическая составляющая присутствовала и в «Ленинградском деле», во всяком случае началось оно с экономических нарушений.

К 1949 году Ленинград успел основательно залечить нанесенные войной раны. Многое ещё оставалось сделать и кое в чём ликвидация последствий войны затянется надолго, но в целом и общем город уже начинал походить на Ленинград предвоенный.

С 10 по 20 января 1949 года в Ленинграде прошла очередная Всесоюзная оптовая торговая ярмарка по реализации неликвидной потребительской продукции.[109]

15 февраля 1949 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М.И. и Попкова П.С.». Алексей Кузнецов, будучи секретарем[110] ЦК ВКП(б), возглавлял управление кадров ЦК, а ранее он был первым секретарем Ленинградского областного комитета ВКП(б). Михаил Родионов был председателем Совета министров РСФСР, а Петр Попков – первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б).

Обвинения были следующими:

– ярмарка была организована Родионовым и его окружением при содействии Кузнецова «самовольно и незаконно»;

– на ярмарке, помимо прочих, продавались «товары, которые распределяются союзным правительством по общегосударственному плану»; таким товарам на ярмарке делать было нечего, их продажа считалась «разбазариванием государственных товарных фондов»;

– затраты государственных средств на организацию ярмарки и на переезд её участников из отдаленных местностей в Ленинград и обратно были «большими и неоправданными».

Политбюро сочло эти «противогосударственные действия» заигрыванием с ленинградской партийной организацией, попыткой «представить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда».

Маховик раскручивался довольно долго. После снятия виновных (практически – всего высшего руководства города) с должностей была проведена ревизия финансово-хозяйственной деятельности исполкома Ленинградского городского совета депутатов трудящихся и связанных с ним структур. Было установлено, что на личные нужды, а также на регулярное устройство банкетов, запрещенных Постановлением Совета народных комиссаров СССР от 2 января 1945 года, городское руководство незаконно истратило более миллиона рублей (в тяжелое послевоенное время, заметьте себе). К этому добавилось обвинение в контрреволюционном вредительстве и участии в антисоветской группе, что автоматически означало расстрельный приговор. Смертная казнь в СССР была отменена в 1947 году, но в январе 1950 года эту меру наказания восстановили с оговоркой, что её можно применять к «изменникам Родины, шпионам и подрывникам-диверсантам». В числе обвиняемых оказался и заместитель председателя Совета министров СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б) Николай Вознесенский, бывший в 1935–1937 годах заместителем председателя исполкома Ленинградского городского совета (вице-мэром).



Основные фигуранты Ленинградского дела. 1949 год



Шестеро главных обвиняемых были расстреляны 1 октября 1950 года, трое других получили длительные сроки. Но на этом дело не кончилось. После разгрома «центральной группы» взялись за других ленинградских руководителей и тех, кто ранее занимал здесь ответственные посты. Всего по «Ленинградскому делу» было осуждено двести четырнадцать человек (шестьдесят девять основных обвиняемых и сто сорок пять их родственников); двадцать шесть человек приговорили к высшей мере наказания, кроме того, двое подследственных умерли в тюрьме до суда. В дополнение к этому в Ленинграде и области было освобождено от работы и исключено из ВКП(б) более двух тысяч человек.

30 апреля 1954 года Верховный суд СССР пересмотрел «Ленинградское дело» и реабилитировал всех, кто проходил по нему. А 3 мая Президиум ЦК КПСС (так в то время называлось Политбюро) принял окончательное постановление «О деле Кузнецова, Попкова, Вознесенского и других», в котором говорилось, что «дело по обвинению Кузнецова, Попкова, Вознесенского и других в измене Родине, контрреволюционном вредительстве и участии в антисоветской группе было сфальсифицировано во вражеских авантюристических целях бывшим министром госбезопасности СССР, ныне арестованным Абакумовым и его сообщниками», которые представили в таком виде «факты нарушений государственной дисциплины и отдельные проступки» обвиняемых.

Но дело не столько в Абакумове, сколько в соперничестве в высших эшелонах власти. Большинство историков считает «Ленинградское дело» следствием противоборства между группировкой Андрея Жданова, бывшего первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) с декабря 1934 по январь 1945 года, а на момент смерти в 1948 году занимавшего должность секретаря ЦК ВКП(б), и группировкой, возглавляемой секретарем ЦК ВКП(б) Георгием Маленковым и заместителем председателя Совета Министров СССР Лаврентием Берия.

С 30 ноября 1962 года по 21 мая 1963 года в Ленинградском городском суде слушалось дело о нарушениях в тресте «Ленминводторг», осуществлявшем розничную торговлю минеральными водами, пивом, алкогольными и безалкогольными напитками. По обвинению в обмане покупателей, взяточничестве и хищении государственного имущества было привлечено более пятидесяти человек.

Покупателей обсчитывали, обвешивали, недоливали им напитки, которые разбавлялись или фальсифицировались (дешевое вино переливали в бутылки из-под дорогого). Советские покупатели не были избалованы изобилием и хорошим обслуживанием. Что с того, что пива недолили на палец, а колбаса на бутерброде чуть толще бумажного листа? Главное, что пиво свежее и очередь небольшая… От контрольных инстанций, начиная с ОБХСС[111] и заканчивая лабораторией продовольственных экспертиз института советской торговли имени Ф. Энгельса, откупались регулярной «данью» и такую же «дань» ежемесячно выплачивали директору «Ленминводторга» Цветкову. К «сотрудничеству» привлекли даже ответственного секретаря газеты «Смена», который не давал хода письмам граждан, сигнализировавших о нарушениях.

Хранение незаконно нажитого добра представляло в советские времена серьезную проблему. На счёт в сберкассе много не положишь, потому что вызовут и спросят: «Откуда у вас, гражданин, при зарплате в сто пятнадцать рублей и наличии троих иждивенцев, лежит на книжке[112] десять тысяч?» Можно было, конечно, завести книжку не на свое имя, а «на предъявителя», но и это не решало проблему, поскольку подобные вклады находились на особо внимательном контроле. Оставался один метод – прятать деньги (а лучше – драгоценности) в тайниках. Те, у кого были дачи, складывали добро в стеклянные банки, закатывали их крышками и зарывали в землю. Если добра было очень много, складывали его в бидоны.



Статьи из газеты о Ленинградском деле и об открытии Всероссийской оптовой ярмарки. 1949 год



В отличие от «Ленинградского дела», «Дело «Ленминводторга» в газетах не освещалось, информация о нём распространялась исключительно через «сарафанное радио». С идеологической точки зрения невозможно было предать широкой огласке факты масштабных систематических злоупотреблений, совершаемых лицами, занимающими руководящие посты и являющихся членам партии (к тому времени от громких кампаний по обличению «скрытых врагов» перешли к выявлению «отдельных недостатков»). В 1963 году ленинградцы успели порадоваться качеству продаваемых в городе напитков и тому, как честно их наливали, а затем новые руководители освоились, договорились с новыми контролёрами и всё вернулось на круги своя. Для советской торговли обман покупателя и торговля дефицитными товарами в обход прилавка были основой бытия. Желающие погрузиться в атмосферу советской торговли могут посмотреть комедию «За витриной универмага», снятую режиссёром Самсоном Самсоновым в 1955 году.

Новые ленинградцы

В 1961 году на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза её первый секретарь Никита Хрущев объявил, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», который обещалось построить через двадцать лет. Разумеется, все здравомыслящие люди понимали, что коммунизм – это утопия, точно такая же, как и советский социализм, который на деле был государственно-номенклатурным капитализмом. Но шестидесятипятилетний Первый секретарь прекрасно понимал и то, что через двадцать лет отчитываться за невыполнение принятой в 1961 году программы будет другой руководитель государства. При таком раскладе почему бы и не помечтать?



Кадр из трёхсерийного фильма «Поднятая целина». Сцена в поле. 1961 год



Основой советской идеологии на пути к торжеству коммунизма стала идея «нового советского человека», идеального носителя советских ценностей, сочетающего «правильные» политические представления с «правильно» развитым духовным миром. Ленинград, как «колыбель революции», стал одной из главных площадок по созданию такого человека, кузницей новой советской молодежи.

Собственно, ничего нового в создании «нового человека» не было – на эти «грабли» уже наступали в двадцатые годы и ощутимых успехов не добились – «обывательские черты», «мещанские устремления» и прочие «пережитки буржуазного прошлого» не удалось искоренить, несмотря на все старания. Неудачи списали на «несознательность» людей, рождённых при «старом режиме» (простите за такое обилие штампов, но без них никак не обойтись). Надежда была на то, что люди, родившиеся при социализме, никаких «пережитков» не унаследуют и вырастут «настоящими строителями коммунизма», которые сверяют свои поступки с Моральным кодексом строителя коммунизма, принятого на XXII съезде КПСС. Этот кодекс включал в себя такие положения, как преданность делу коммунизма, добросовестный труд на благо общества, высокое сознание общественного долга, коллективизм, нетерпимость к врагам коммунизма, братскую солидарность с трудящимися всех стран и пр.

К принятию и насаждению Морального кодекса подтолкнула молодежная субкультура стиляг, первая субкультура в СССР, возникшая в конце сороковых годов, еще при жизни Сталина. Стиляги были приверженцами западной манеры одеваться (которая у них приобретала гипертрофированно-гротескные формы), западной музыки (в первую очередь – джаза) и манеры поведения, о которой они судили по демонстрирующимся в СССР иностранным фильмам и иностранным журналам. Составить представление об этой субкультуре можно хотя бы по фильму Валерия Тодоровского «Стиляги», который, несмотря на то что был снят в 2008 году, хорошо передает реалии того времени.

В каждом городе у стиляг была своя «главная» улица, которую они, на американский манер, называли «Бродвеем», и «своё» заведение, служившее им местом сборов. Ленинградским «Бродвеем» считался отрезок Невского проспекта от пересечения с Литейным проспектом до «шайбы» (так в народе называли здание станции метро «Площадь Восстания» из-за его формы). Прогулка по этому участку называлась на стиляжьем жаргоне «хилянием по Бродвею».

«Мы с классной руководительницей, Софьей Давыдовной, шли в кинотеатр на Невском проспекте и на углу Невского и Литейного она резко сжала мне локоть и прошипела: «Смотри, стиляга!», – вспоминала литературовед Татьяна Никольская. – Я подняла глаза и увидела проходившего мимо юношу, одетого как на плакатах, развешанных недалеко от театра «Титан»: в длинный зелёный пиджак, укороченные брюки-дудочки, туфли на очень толстой подошве и яркий галстук с крупным рисунком. На голове высился тщательно уложенный кок. Все вокруг показывали на молодого человека пальцем, но никаких реплик вслед не отпускали. А мне тут же вспомнились слова из песни: «Ты его, подружка, не ругай, может, он – залетный попугай, может, когда маленьким он был, кто-то его на пол уронил, может, болен он, бедняга, может, просто-напросто стиляга он». Такие мелодии мы часто слушали у одноклассницы и танцевали под них фокстрот». Одежду стиляги покупали или выпрашивали у иностранных туристов, а чаще шили на заказ по принципу «чем ярче – тем лучше», так что сравнение с попугаем весьма точное.



Стиляги в СССР. 1950-е годы



Борьбу с «чуждыми» стилягами вела сознательная советская молодежь – комсомольцы-дружинники, помогавшие милиции охранять порядок. Борьба выражалась в порче одежды, которую «на законных основаниях» разрывали по швам или кромсали ножницами, а также в насильственной стрижке, после которой оставалось только снять волосы под ёжик. Джаз еще в 1946 году был официально объявлен вредным искусством, при помощи которого США пытаются поработить СССР, и запрещён.



В Эльфийском дворике. 1980-е годы



К середине шестидесятых годов стиляг уже не осталось. Не благодаря сознательной молодежи, а потому что эта субкультура себя изжила. Появились новые «альтернативщики-неформалы», а джаз (к тому времени легализированный) уступил место року. Теперь продвинутая молодежь слушала не Дюка Эллингтона и Чарли Паркера, а «Битлз». «Хиляние по Бродвею» уступило место посиделкам в кафе «Сайгон», открывшемся в здании гостиницы «Москва» на углу Невского и Владимирского проспектов в 1964 году. Здесь бывали все ленинградские знаменитости шестидесятых-восьмидесятых годов, начиная с Иосифа Бродского и заканчивая Виктором Цоем. Название «Сайгон» было неофициальным, в то время Сайгон был столицей Южного, капиталистического, Вьетнама, которому противостоял Северный Вьетнам со столицей в Ханое. Разумеется, всё капиталистическое считалось в СССР олицетворением зла, упадка и разврата. «Там то разрешали, то запрещали курить внутри… – рассказывал литературный критик Виктор Топоров. – В период, когда курение было запрещено, две девушки достали сигареты, к ним подошел милиционер и сказал: «Что вы тут делаете? Безобразие! Какой-то “Сайгон” устроили». Так название и прилипло…



У кафе «Сайгон»