Рэчел

Рэчел Хендерсон жила одна в маленькой хижине, стоявшей в эвкалиптовой роще на самом краю ранчо «Пивбар». Домик принадлежал Джиму Пиву — долговязому ковбою сорока пяти лет, который с женой и двумя детьми обитал в четырнадцатикомнатном доме, построенном его дедушкой на другом краю поместья. Рэчел жила на ферме уже пять лет. И за жилье никогда ничего не платила.

Они с Джимом Пивом познакомились в «Пене дна», когда она только-только приехала в Хвойную Бухту. До этого Джим пил весь день и к тому моменту, когда Рэчел села на соседний табурет и положила на стойку газету, он уже чувствовал на себе всю тяжесть своего грубого ковбойского обаяния.

— Н-ну, дорогуша, будь я проклят, если на нашем затхлом пастбище не подуло свежим ветерком. Выпить хочешь?

Джим говорил с чистым оклахомским акцентом — будто гнусаво тренькало банджо. Он подхватил говор еще мальчишкой — у батраков, работавших на ранчо «Пивбар». Сам Джим принадлежал к третьему поколению трудяг Пивов и, судя по всему, был последним трудягой в роду. Его сынок-подросток Зэйн Грей Пив еще в детстве решил, что лучше седлать доску для сёрфинга, чем лошадь. Именно поэтому Джим и сидел весь день за стойкой «Пены дна». И еще — потому что жена его только что купила дизельный фургон «мерседес», стоивший столько же, сколько составляла чистая годовая прибыль ранчо «Пивбар».

Рэчел развернула страницу объявлений «Газеты Хвойной Бухты»:

— Апельсиновый сок, спасибо. Ищу себе жилье. — Она закинула ногу на ногу. — Не знаете случайно — здесь дом никто не сдает?

В последующие годы Джим Пив много раз вспоминал этот день, но припомнить, что именно произошло дальше, так и не смог. Помнил он только, как трясся на своем пикапе по разбитой грунтовке к задним воротам ранчо, а Рэчел бултыхалась следом в стареньком «фольксвагене». После этого воспоминания превращались в коллаж: нагая Рэчел на узкой койке, пряжка его ремня с бирюзой грохается о деревянный пол, его руки связаны шелковыми шарфами, Рэчел подпрыгивает на нем — скачет, точно на жеребце, — он садится в пикап уже после заката, весь разбитый и потный, упирается лбом в руль и думает о своей жене и детишках.

Пять лет после этого Джим Пив и близко не подходил к маленькой хижине в дальнем углу ранчо. Каждый месяц он аккуратно вносил плату за жилье в свой гроссбух, а сумму покрывал покерными выигрышами.

Несколько его приятелей в тот день видели, как он выходит из «Пены дна» с Рэчел. Встречаясь, они тыкали его в ребра, отпускали грубые шуточки и задавали каверзные вопросы. Насмешникам Джим отвечал, сдвигая на затылок летний «стетсон»:

— Парни, я только одно могу сказать: мужская менопауза — дело не из легких.

Даже Хэнк Уильямс не смог бы спеть это печальнее.

Когда Джим ушел от нее в тот вечер, Рэчел собрала с подушки несколько седых волосков, обвязала их красной ниткой и завязала двойным узлом. Двух узелков вполне хватало для той власти над Джимом Пивом, которая была ей необходима. Пучок этот она положила в банку из-под детского питания, подписала фломастером и поставила в шкафчик над кухонной раковиной.

Теперь в шкафчике стояла целая батарея банок с такими же пучками волос, и каждый обвязан красной ниткой. Правда, количество узелков было разным — на трех пучках узелков было четыре. То были волосы мужчин, которых Рэчел любила. Мужчин этих давно уже не было с ней.

Остальной дом украшали разные предметы власти: орлиные перья, кристаллы, пентаграммы и гобелены, расшитые магическими символами. Никаких свидетельств прошлого Рэчел не держала: все ее фотографии были сделаны уже после того, как она приехала в Хвойную Бухту.

Люди, знавшие ее, понятия не имели, где она жила и кем была прежде. Они знали только красивую загадочную женщину, зарабатывавшую на жизнь уроками аэробики. Или же — ведьму. Прошлое ее оставалось тайной. Так ей больше нравилось.

Никто не знал, что выросла Рэчел в Бейкерсфильде, в семье неграмотного буровика. Никто не знал, что раньше она была толстой некрасивой девочкой, которая проделывала разные унизительные штуки с разными омерзительными мужчинами — только ради того, чтобы ее хоть как-то принимали в расчет. Бабочки не тоскуют по тем временам, когда они были гусеницами.

Рэчел вышла замуж за летчика сельскохозяйственной авиации, на двадцать лет старше ее. Ей тогда было восемнадцать.

Произошло это на переднем сиденье пикапа у придорожной забегаловки в пригороде Визалии, штат Калифорния. Летчик, которого звали Мерл Хендерсон, оказался неутомим, и Рэчел все споласкивала рот «бадвайзером», пытаясь перебить гнусный вкус.

— Если повторишь еще разок, я на тебе женюсь, — пропыхтел Мерл.

Через час они уже летели над пустыней Мохейв в сторону Лас-Вегаса на «чессне-152». Мерл забрался аж на десять тысяч футов. Поженились они под неоновыми дугами ветшающей железобетонной часовни чуть в стороне от главного променада. Знакомы были ровно шесть часов.

Следующие восемь лет своей жизни Рэчел считала оборотами пыточного колеса. Мерл перевез ее в свой трейлер рядом со взлетной полосой и никуда из дома не выпускал. Раз в неделю ей разрешалось съездить в город — в прачечную-автомат и за покупками. Остальное время она либо ждала Мерла, либо обслуживала его, либо помогала ему обслуживать самолеты.

Каждое утро он улетал на своей этажерке, прихватив ключи от пикапа. Рэчел целыми днями убиралась в трейлере, ела и смотрела телевизор. Она еще больше растолстела, и муж дразнил ее своей жирной мамочкой. Мужское эго Мерла подчистую смело жалкие остатки самоуважения Рэчел. Во Вьетнаме Мерл летал на военном вертолете и до сих пор вспоминал о том времени как о самом большом счастье в жизни. До сих пор, открывая канистры инсектицида над полем салата-латука, он воображал, что выпускает реактивные снаряды по вьетнамским деревням. Армия нащупала в Мерле страсть к разрушениям, а Вьетнам заточил ее до остроты бритвы, и с возвращением домой бритва эта не притупилась. До женитьбы на Рэчел копившееся внутри насилие он выплескивал в барах, где постоянно ввязывался в драки. Или же выделывал в воздухе опасные финты. Теперь, когда дома его ждала Рэчел, по барам он шлялся реже, зато агрессию вымещал на жене — постоянно придирался, оскорблял, а зачастую и поколачивал.

Рэчел сносила оскорбления как божью кару за то, что родилась женщиной. Мать ее терпела от отца то же самое — с той же покорностью. Так уж заведено — ничего не попишешь.

Но однажды, когда Рэчел сидела в прачечной и ждала, пока высохнут рубашки Мерла, к ней подошла какая-то женщина. За день до этого Мерл избил Рэчел особенно жестоко, и теперь все лицо ее было в синяках и кровоподтеках.

— Это, конечно, не мое дело, — сказала женщина — лет сорока, высокая и статная, что-то в ней испугало Рэчел, какая-то сила, хотя голос ее был тих и спокоен. — Но когда у вас будет время, можете прочесть вот это. — Она протянула брошюру.

Книжица называлась «Колесо пыток».

— В конце есть телефонные номера, по которым можно позвонить. Все будет хорошо, — добавила женщина.

Рэчел решила, что это очень странно. Все и так хорошо. Но женщина запала ей в память, и брошюру она прочла.

В ней говорилось о правах человека, о достоинстве и личной силе. Говорилось о ее собственной жизни — но такие мысли ей прежде и в голову не приходили. Книжка «Колесо пыток» оказалась историей ее жизни. Откуда они узнали?

Но в основном там шла речь о мужестве и о необходимости побороть себя. Брошюру Рэчел оставила — спрятала в коробку с тампонами под раковиной в ванной. Там она и пролежала две недели. Пока однажды утром не закончился кофе.

Она прислушивалась к тому, как самолет Мерла удаляется к горизонту, и рассматривала в зеркале кровавую дыру на месте передних зубов. Потом достала из коробки брошюру и набрала один из номеров на обложке.

Через полчаса к трейлеру подъехали две женщины. Они собрали вещи Рэчел и увезли ее в приют. Она хотела оставить записку Мерлу, но ее отговорили.

Три недели Рэчел прожила в приюте. Женщины заботились о ней — кормили, внимательно слушали и все понимали. Взамен просили только признать свое собственное человеческое достоинство. Когда она звонила Мерлу, они стояли рядом.

Мерл поклялся, что все изменится. Он скучает по ней. Она ему нужна.

Рэчел вернулась.

Целый месяц Мерл ее не бил. И пальцем не дотрагивался. И даже не разговаривал.

Женщины в приюте предупреждали о подобном издевательстве — пытке безразличием. Однажды вечером, за ужином Рэчел сказала об этом Мерлу, и тот швырнул тарелку ей прямо в лицо. А после этого избил так, как никогда прежде не избивал. После чего выгнал на всю ночь на улицу и запер дверь.

До ближайших соседей было пятнадцать миль, поэтому, чтобы не замерзнуть, Рэчел пришлось залезть под крыльцо. Она не знала, хватит ли ей сил пройти эти пятнадцать миль.

Посреди ночи Мерл распахнул дверь и заорал в темноту:

— Кстати, я вырвал телефон, так что и не думай! — И снова захлопнул и запер дверь.

Когда на востоке показалось солнце, Мерл возник снова. Рэчел заползла поглубже под трейлер — там он ее достать не мог. Мерл поднял пластиковый полог и крикнул:

— Слушай, сука, — когда я вернусь, лучше сиди здесь, а то еще получишь.

В темноте под трейлером Рэчел дождалась, пока биплан с ревом не унесется по взлетной полосе, а потом выползла и проводила его взглядом. Болело все лицо, из разбитых губ сочилась кровь, но она не могла не улыбаться. Она нашла в себе личную силу. Личная сила хранилась под трейлером в пятигаллонной канистре из-под битума. Теперь в ней плескалось высококачественное моторное масло.

Днем к трейлеру подъехал полицейский. Челюсти его были крепко сжаты — стоическая решимость человека, которому предстоит неприятная задача, но он готов выполнить долг до конца. Когда же он увидел на ступеньках трейлера Рэчел, с его лица схлынула вся краска, и он подбежал к ней:

— С вами все в порядке?

Говорить Рэчел не могла — из разбитого рта вырывалось только хриплое бульканье. Полицейский отвез ее на патрульной машине в больницу. А позже, когда все раны промыли и перевязали, зашел в палату и сообщил о катастрофе.

Похоже, у биплана отказал двигатель, когда Мерл летел над полем. Подняться выше, чтобы избежать столкновения с опорой высоковольтной линии, он не смог. Пылающие останки Мерла рассеялись по всему полю наливающейся соком клубники. Позже, на похоронах, Рэчел заметила:

— Именно так ему и хотелось умереть.

Через несколько недель к ней приехал человек из Федерального авиационного агентства. Начал задавать вопросы. Рэчел рассказала ему, что Мерл ее избил, а потом выскочил из дому и улетел. Агентство пришло к заключению, что пилот в ярости просто забыл проверить перед вылетом самолет. Никто даже не заподозрил, что Рэчел слила из двигателя все масло.

16

Говард

Говард Филлипс, хозяин кафе «Г. Ф.», устроился поудобнее в кабинете своего каменного коттеджа, неторопливо посмотрел в окно и заметил, как между деревьев что-то движется.

Всю свою взрослую жизнь он пытался доказать три теории, которые сформулировал еще в колледже. Первое: до того, как завелись люди, на Земле обитала могущественная раса разумных существ, достигших высокого уровня цивилизации; позже по необъяснимой причине высшие существа исчезли. Второе: остатки их цивилизации сохранились где-то под землей или на дне океана и в силу крайней хитрости или коварства избежали контактов с людьми. Третье: эти существа планируют вернуться хозяевами всей планеты — причем, весьма недружественным образом.

То, что сейчас шастало по лесам вокруг жилища Говард Филлипса, и стало первым физическим подтверждением этих теорий. Он одновременно ликовал и боялся. Так малыш, которого возбуждает само существование Санта-Клауса, вдруг начинает плакать и прятаться за материнскую юбку, столкнувшись на рождественской распродаже с дородной реальностью Санта-Клауса. Вот и Говард Филлипс оказался не готов к физическому проявлению своих теорий. Он был ученым, но не искателем приключений. Он предпочитал, чтобы опыт приходил к нему из вторых рук, через книги. Все представления Говарда о приключении сводились к тому, чтобы вместо обычного белого хлеба с утренней яичницей попробовать ржаной.

Он смотрел в окно на существо, бродившее в лунном свете. Очень похоже на те, о которых он читал в древних манускриптах: двуногое, как человек, но с длинными обезьяньими лапами. Рептилия. Говард видел, как под луной блестит чешуя. Беспокоило единственное несоответствие — размеры. В манускриптах эти существа, которых Древние держали у себя в рабском услужении, обычно описывались маленькими, не больше нескольких футов. Эта же тварь была огромна — четыре, может, даже пять метров ростом.

Существо остановилось на миг, медленно повернулось и посмотрело прямо в окно Говарда. Тот подавил желание мгновенно кинуться на пол, поэтому остался стоять и смотреть прямо в глаза ночного кошмара.

А глаза эти были размерами с автомобильные фары и пылали слабым оранжевым заревом. Зрачки вытянутые, кошачьи. Голову покрывала длинная, заостренная на концах чешуя — похоже, у твари имелись и уши.

Они стояли и смотрели друг на друга — тварь и человек. Первым не выдержал Говард. Он с силой задернул шторы, чуть не сорвав их с карниза. Снаружи донесся хохот.

Ксения Буржская Франция 300 жалоб на Париж

Когда он осмелился снова выглянуть в щелочку, тварь исчезла.

Серия «Культурный шок»

Ну почему он не проявил больше научной сметки в своих наблюдениях? Почему не сбегал за фотоаппаратом? За все его труды, за все старания собрать вместе ключи из сокровенных гримуаров, чтобы доказать существование Древних, люди считали его чудаком. Одна-единственная фотография убедила бы их раз и навсегда. Но он упустил такую возможность. Или не упустил?

© Буржская К., 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Неожиданно Говарду пришло в голову, что существо его тоже заметило. Почему же Древние, столь тщательно таившиеся от людей прежде, вдруг решили выйти наружу, точно на воскресную прогулку? Может, тварь вовсе не ушла, а бродит вокруг дома, чтобы покончить с единственным свидетелем?

* * *

Полине, которой досталось больше всего моих жалоб

Первым делом он подумал об оружии. Оружия в доме не было. Во многих старых книгах его библиотеки содержались охранные заклинания, но он и понятия не имел, с чего начинать. Кроме того, паника — далеко не идеальное для научных исследований состояние ума. Возможно, удастся просто выскочить, сесть в «ягуар» и умчаться прочь? Но так и в когти этой твари недолго попасть.

Предисловие

Все эти мысли промелькнули у Говарда в голове за секунду.

Найди свою гавань, и все будет хорошо.

Телефон. Он схватил трубку и набрал номер. Диск крутился целую вечность, но вот раздался гудок, а следом — женский голос:

Диана Арбенина

— Девять-один-один, служба спасения.

Мне нравится Франция, нравится Марсель; нравится, что здесь улицы зимой пахнут предчувствием осени, что я знаю тут каждый закоулок, что это город-гопник, что можно пойти и съесть жирный кебаб в арабской забегаловке, который течет по пальцам, нравятся дешевые шмотки на улице Рима, которыми торгуют филиппинцы и тайцы, нравится легкий ветер с моря, нравится, что я помню… Помню: здесь пили вино и ели устриц, здесь покупали свежие багеты, в этой библиотеке (красивое название у нее – «Алказар») я искала вдохновение (и не нашла), с этой крыши самый лучший вид на жизнь, здесь мы танцевали, и красным горел закат, правда, в тот вечер я хотела другую рубашку надеть, чуть более прозрачную, но не нашла, а сейчас смотрю: вот же она висит; что на автобусной карте еще оказались поездки, что в метро мужчины одеты в длинные смятые платья, а женщины наоборот – в рваные шорты, что если пройти чуть дальше вдоль этих трамвайных путей, цены на дешевые шмотки станут еще ниже, а кебабы вкуснее; что все здесь стреляет в память, как отит в ухо, что чайки орут по утрам, а собаки вечером, что среди помоек отстроили «Лафайет», и весь он сияет рождественскими огнями; что нигде невозможно оплатить покупки картой и тем более – телефоном, что все это было нашим и останется нашим.

— Да, мне бы хотелось сообщить: у меня в лесах тут кто-то бродит.

Нравится, что мы здесь больше не живем.

— Ваше имя, сэр?

«Мы уедем» – было нашей любимой присказкой в беседах с лучшей подругой, нашим спасением. Каждый раз, когда что-нибудь нас обижало или расстраивало, мы говорили друг другу: ничего, ничего, мы обязательно уедем, и тогда… О том, что будет дальше, мы никогда не задумывались. На самом деле никто из нас не собирался уезжать.

— Говард Филлипс.

Однажды я пошла дальше обычного: купила билет в Париж, сняла там квартиру – полтора метра с диваном и спрятанной под диваном кухней, за окошком белел Сакре-Кёр, и я – святое сердце – думала, что уеду. Я никуда тогда не уехала, точнее – отправилась в Женеву, потом в Чикаго, вернулась и помню, как замерло мое сердце, когда мы ночью садились в Москве: от ошеломляющего вида этих свернутых в паутину огней, от масштаба картины.

Тогда я поняла, что не вижу себя вне Москвы, никогда не уеду.

— Адрес?

Ровно четыре года мы (двое взрослых и трое детей) жили во Франции. Первые полгода я думала, что мы вернемся, вторые полгода плакала от тоски, следующий год – бесилась от раздражения, а потом – честно пыталась привыкнуть. Я задавала вопросы себе и окружающим, читала книги и писала свою – пыталась понять, что же это такое – уехать и застать себя в невесомости: кто я есть? Кто услышит меня? Когда я привыкну? Что будут помнить мои дети? Где, черт возьми, мой дом?

— Кембридж-стрит, 509, Хвойная Бухта.

В книге «Триста жалоб на Париж» я исследую человека уехавшего, который, попадая в странные для себя обстоятельства, пытается себя найти. И человека вернувшегося, конечно. Как происходит привыкание к чужому и происходит ли оно вообще? Как найти «чувство дома» и нужен ли человеку «дом»? Как жить в отсутствие понятных культурных кодов, какими словами говорить с людьми, застрявшими во времени после переезда? Как найти «своих» и будут ли они «своими»? Как разговаривать с детьми, которые русские только в анамнезе? И так ли это важно вообще – оставаться русским после выхода из зеленого коридора?

— Вам угрожает опасность?

В конце концов, мы вернулись в Москву – предложили классную работу. Вернулись совсем другими: теперь мне кажется, что у дома моего нет названия, и дом – понятие невероятно объемное и нечеткое, как на полотнах импрессионистов. Я одинаково уверенно чувствую себя в Москве, в Петербурге, в аэропорту Франкфурта, в Париже, в Рейкьявике и Афинах. Жаль, но я нигде больше не чувствую себя, как турист.

— Ну да — я потому и звоню.

Что произошло после возвращения?

— Вы говорите, кто-то бродит. Он пытается войти в дом?

Каждый день мы выходим из дома, идем в детский сад, зимой – это тихие улицы, скрипящий снег, заиндевевшие окна троллейбуса. Летом – тополиный пух, запутавшийся в волосах, пыльные дороги, запах липы после дождя, звуки далекой грозы. Если спросить у моей дочери, живет ли она в России, она скажет: «Нет, я живу в Москве». И будет права. Если спросить у меня, живу ли я дома, я скажу: «Это точно мое место. Я там, где должна быть сегодня». И пойду заказывать балконные кашпо и занавески. Главное – оставаться гедонистом. Дочь часто спрашивает, когда мы поедем в Старый Дом, в ее картине мира поехать во Францию – все равно, что на дачу к бабушке. Иногда она пытается объять величину окружающего мира и говорит: «У нас столько домов, мама, ужас, как много у нас домов». И это действительно так.

— Пока нет.

Глава первая Просто не мое место

— Так вы видели того, кто бродит?

Когда я только переехала во Францию, мне везде хотелось просить жалобную книгу. Большую-пребольшую жалобную книгу, в которую бы я записывала все свои печали, обиды и просьбы вернуться в Москву, в свою зону комфорта. В свою любимую квартиру с большими окнами во двор и высокими потолками, в свой удобный офис на «Красном Октябре» со стеклянной крышей, к своей маникюрше по имени Кыял (в переводе «Красивый узор для ковра») и мастеру по бровям – армянке из подвального «комплекса услуг». К барам, ресторанам и паутине огней, какую видишь, только когда подлетаешь со стороны Домодедово, как стемнеет.

— Да, у меня за окном, в лесу.

Я надеялась, что мне не дадут визу.

— Вы не могли бы описать его?

Что нам не хватит денег.

— Это адская тварь мерзостности настолько неизбывной, что одно смутное воспоминание о том, что такое монструозное отродье расхаживает в темноте вокруг моего жилища, наполняет меня сверхъестественным трепетом замогильного ужаса.

Что кому-то из нас поступит такое предложение о работе, от которого нельзя будет отказаться, а должность потребует физического присутствия. (Надо сказать, что это произошло – четыре года спустя.)

— Какого роста?

Говард примолк и задумался. Очевидно, силы правопорядка не подготовлены к тому, что придется иметь дело с извращенными порождениями транскосмических бездн и кратеров преисподней. Помощь, тем не менее, ему нужна.

— Изверг двухметрового роста, — ответил он.

А пока… Евро вырос в два раза, но и работы стало больше. И со всей этой работой можно было справиться удаленно. Более того – некоторые проекты даже требовали моего отсутствия.

— Во что одет?

Кому-то, наверное, достаточно просто моря. Я же к морю безразлична. Но ведь и Францию я выбрала сама. После этого я тысячу раз прокляла свой выбор, но так уж получилось: мы живем именно здесь. Была такая скучная вещь в школьной программе – Плач Ярославны. Я с удовольствием принялась за этот жанр. И еще за этот: милый мой дедушка, Константин Макарыч, забери ты меня отсюда. И все такое.

И вновь Говард задумался, и вновь отверг правду.

«Что мы сами сделаем, то у нас и будет, так мы и будем жить».

— В джинсы, я полагаю. И кожаную куртку.

Я жаловалась на Францию каждый день, а по ночам обнимала подушку и плакала о Москве. О кошке, которую я бросила (предчувствую возмущение общественности, поэтому уточню: с кошкой все в порядке, кошка осталась дома, поначалу ей прислуживали разные взрослые люди, почти не мешали ей и вовремя подавали корм, затем она и вовсе переехала в загородный дом в Петербурге), о театральных премьерах, которые пропускаю, о вечеринках, на которые я и так не ходила.

— Вы не обратили внимания — он вооружен?

Огромная иллюзия того, что ты можешь куда-то пойти каждый вечер, даже если ты так никуда и не идешь, оказывается очень важной – запомните это, когда будете уезжать. Вам будет почему-то не хватать именно этой воображаемой жизни: да, я снова никуда не пошла, но ведь могла бы!

— Вооружен? Ну еще бы. Тварь вооружена чудовищными когтями и утыканной клыками пастью, характерной для смертоноснейших на свете хищников.

В Марселе ходить некуда, хотя и тут меня однажды поймали на лжи. Когда я посетовала одной владелице дома досуга и сомнительных развлечений, что в Марселе отсутствует культурная жизнь, та спросила: а в кабачке на старом заводе вы были? А на завтраке для знакомств? А на выставке фотографий мусора? «Вот, – сказала она. – Понимаете, в Марселе всего три события, но вы не были даже на них».

— Успокойтесь, сэр. Я отправляю к вашему дому бригаду. Проверьте, все ли двери закрыты. Сохраняйте спокойствие, я останусь на линии, пока не прибудут наши офицеры.

— Сколь долго у них это займет?

Мне не нравились люди, погода, сервис, правила жизни, что все они смотрят на меня с презрением или, наоборот, – улыбаются, что они пытаются со мной заговорить или не хотят разговаривать, что все задают мне идиотские вопросы, а нужные не задают, что врачи выписывают плацебо, вместо того чтобы прописать гору таблеток и тонну анализов, что здесь то холодно, то жарко, то дорого, то невкусно, то грязно, то тесно. Я не знаю, что из этого объективно, а что нет, потому что (и теперь я это точно знаю, по крайней мере, точнее, чем до переезда) реальное положение дел совершенно не связано с тем, что чувствуешь по этому поводу. Это просто не мое место. И поэтому все мне здесь совершенно не так.

— Минут двадцать.

Вернемся на четыре года назад.

— Барышня, через двадцать минут от меня останется изжеванное крошево воспоминаний! — Говард бросил трубку.

Температура воздуха сегодня – плюс 21.

Значит, остается одно — бежать. В прихожей он надел пальто, взял ключи от машины и прислонился к входной двери. Очень медленно отжал замок и схватился за ручку.

Ветер юго-западный мистраль – 30 км/ч. Он неприятный: в лицо летят песок, листья, мусор и мелкие камни. Ощущается как плюс 16.

— На счет три, — сказал он себе.

Франция – замечательная страна. Это скорее всего.

— Раз. — Он повернул ручку.

— Два. — Он пригнулся, готовясь ринуться вперед.

Париж – такой город, который обычно все любят. Поэтому я вынесла его в название. И не переживайте, я до него доберусь. Еще любят Венецию, Нью-Йорк, Сан-Франциско и Берлин. Еще Стамбул. Еще Берселону. Еще Лондон. Марсель любят не всегда, как и Москву, но вам придется его полюбить. Должен же хоть кто-то?

— Три! — И не двинулся с места.

Вообще, я бы хотела рассказать об эмиграции как о положительном опыте взросления и расширения границ, несмотря на то что я его ощущаю как отрицательный. Ощущаю его как жалобу. Нет, как триста жалоб.

И самая главная из них – я не дома. Я больше не знаю, где дом.

— Ладно. Возьми себя в руки, Говард.

Меня часто спрашивают, почему именно Франция?

Он начал отсчет снова.

— Раз. — Может, никакой твари снаружи нет.

Было так: мы собирались куда-нибудь уехать. Кое-кто настаивал на море, а я хотела во Францию. Не знаю, почему я хотела именно туда – я была слепа. Все потому, что Франция – из детства. Быть ученицей французской школы, ездить по обмену в Париж, летать в гости к подружкам – не значит понимать, что такое жить во Франции. Жить не в России – если точнее. Я и не понимала. Мне казалось, что если и переезжать, то в какое-то значительное место – с великой мировой культурой, с серьезными именами в истории, с языком, на котором мы худо-бедно говорим. Точнее, только я. Не знаю, почему я была так самонадеянна, но при выборе страны мы чуть было не разошлись. В выборах участвовали три варианта: Амстердам, Барселона и Франция. Понятие «Франция» включало в себя что-то приморское, мы сразу договорились, что не Париж, дальнейшая география зависела от школы, в которую пойдут дети.

— Два.

Если это существо — раб, то вовсе и не опасно.

Тут начались горячие споры. Я говорила, что Испания – это несерьезно. К тому же никто не говорит по-испански. К тому же вино… Ну какое в Испании вино? Если иметь в виду Шабли или Шато Марго.

— Три! — Он не двинулся с места.

Я говорила, что ехать в Амстердам с детьми – безумие. К тому же там холодно, и море, подобное тому, что в Амстердаме, мы уже видали в Петербурге, откуда мы родом.

Говард повторял отсчет — снова и снова, всякий раз соразмеряя страх в своем сердце с опасностью, затаившейся снаружи. В конце концов, полный отвращения к собственной трусости, он распахнул дверь и ринулся во тьму.

Я говорила, что Франция – и только Франция.

Школу мы обнаружили в Провансе. Прованс – это хорошо. Лаванда, вино, море и горы. Желтые дома в густом летнем воздухе, медовый ветер тревожит волосы, белый песок обнимает ступни. Собачье дерьмо лежит тоннами под ногами. Мусор вплетается в косы, квартиры никто не торопится нам сдавать, и вообще никто никогда ни зачем не торопится, а чайки срут на лицо.

17

Вот я думаю, а не лучше ли было бы в Барселоне?

Билли

И еще несколько слов про собственно Париж: в детстве я приезжала туда по обмену. Кроме восхитительных овощных лавок, которые со скрежетом поднимались каждое утро в шесть, потрясающих салатных листьев в душистом масле пятьдесят на пятьдесят с горчицей, клубке разноцветных ниток метро там было грязно, мокро, холодно, кормили невкусными сандвичами с тушеными артишоками, а квартиры были настолько маленькими, что в некоторых из них даже не помещался туалет: его заменяла дырка в полу в общем коридоре. Французские школьники учили нас ругаться матом и воровать косметику в галерее «Лафайет» (красные тени и синие подводки для глаз), афрофранцузы на каждом шагу пытались обмануть нас и впихнуть десять железных брелоков с Эйфелевой башней, а в школе, где мы учились, у меня сперли плеер. В нем была кассета группы «Кино», остановленная на песне «Мама, мы все сошли с ума», – помню как сейчас. И почему же это все равно ничему меня не научило? Не напомнило мне ни о чем?

Билли Винстон заканчивал приводить в порядок журналы регистрации мотеля «Нам-в-Номера». Его пальцы танцевали по кнопкам калькулятора, как паралитический Фред Астэр. Чем скорее он закончит, тем скорее выйдет в сеть и станет Роксанной. Сегодня заняты лишь тридцать семь номеров мотеля из ста, поэтому времени должно остаться навалом. Билли уже не терпелось. Роксанна ему нужна, чтобы укрепить эго после того, как вчера ночью Сквозняк так подло его кинул.

Детство – когда все прощаешь. И все кажется лучше, чем есть.

Пальцами он описал в воздухе завитушку и стукнул по кнопке «сумма» — будто взял последнюю ноту фортепианного концерта. Записал цифру в бухгалтерскую книгу и с треском ее захлопнул.

Париж – наверное, хороший город. Но я буду жаловаться. Например, в мой последний туда визит я сорок минут искала выход из аэропорта, потом камеру хранения на вокзале, и ни одного указателя, блин! И в музей я не попала, потому что на улице происходила опять какая-то манифестация. И рейс, как обычно, задержали. Да как это возможно вообще? Ужас какой. Дайте жалобную книгу.

Из служащих мотеля Билли остался один. Единственный звук — гул флюоресцентных ламп. Из окна просматривались шоссе и вся стоянка, но смотреть там было не на что. В такое время суток раз в полчаса мимо проносились лишь машина-другая. Лучше не бывает. Билли не любил, когда его Роксанну отвлекают.

Глава вторая Нас знают в лесу

Билли подвинул табурет к компьютеру, набрал пароль доступа и вышел в сеть.

Первым человеком, который встретился нам в эмиграции, оказался Седрик. Седрик был молод, зализан, арабист и владел махонькой квартиркой в самом центре пряничного города Экс-ан-Прованс, который считается столицей региона. В Эксе все было чистенько и дорого, центральный бульвар простирался метров на 500, июльская жара плавила его карусельки и бутики, а мы решили, что жить будем здесь, чтобы не в Марселе. Мы сняли у Седрика его шкаф на неделю, уверенные, что за этот короткий срок с легкостью найдем квартиру. Мы еще не знали, что в Эксе нет никаких квартир, а если и есть, то они в аварийном состоянии, что никто не ждет нас и квартиру сдавать нам не хочет, что я беременная и меня постоянно будет от всего этого тошнить.

ВИЧКАНУ: КАК ТВОЙ ПЕСИК, ДОРОГУША? ОТПР: БУХКАЛ

Квартира Седрика имела два уровня: гостиная+прихожая+кухня и полка над всем этим, на которой следовало спать. Кухня располагалась в нише за занавесочкой в гостиной, и все пространство занимало метров десять. В первый же вечер мне навстречу выпал засушенный южный таракан размером со слона, я визжала от ужаса и духоты и обзванивала один за другим телефонные номера агентств и квартирных хозяев. Чаще всего мне отказывали с первого слова, иногда со второго, когда узнавали, что у меня нет годового контракта с французской фирмой. К этому моменту мои руки уже были опущены наполовину, стакан значительно опустел и я ненавидела это лето.

Мотель «Нам-в-номера» входил в компьютерную сеть, через которую можно было бронировать номера по всему миру. Из любого места клерк мог связаться с любым из двухсот мотелей, просто набрав пароль из шести символов. Билли только что отправил сообщение ночному портье в Вичиту, Канзас. И теперь смотрел на зеленоватый светящийся монитор, ждал ответа.

По одному-единственному телефону нас согласились принять: на том конце была бабушка Кристина, которая сказала, что мы первые за все лето хотим посмотреть этот дом, поэтому они нас ждут, но пешком мы до них никак не доберемся. Машину мы арендовали и поехали: Экс остался позади, а мы выбрались на шоссе. И замелькали карельские сосны.

БУХКАЛУ: РОКСАННА! МОЕМУ ПЕСИКУ ОДИНОКО. ПОМОГИ МНЕ, КРОШКА. ОТПР: ВИЧКАН

Дом оказался огромным. Абсолютно провансальский – рыжий, плиточный, черепичный, с бассейном и кучей ненужных вещей вроде площадки для петанка и тенистого патио внутри дома, он помещался в густом запахе сосен и сладких цветов, ветер в платанах шумел, как море, но никакого моря рядом не было. Хозяин дома – атомный физик с чешской фамилией – налил нам ледяного пастиса, а его жена – писатель-фантаст Кристина – рассказывала, как они ездили в Петербург и Москву и какое это было большое хорошее впечатление.

Вичита вышла на связь. Билли отстучал ответ.

Тогда я вывела форму адекватности француза (за других европейцев не скажу): если человек был в Петербурге или в Москве, то он адекватен и свободен от предрассудков. Если не был – бегите быстрее прочь. Вот уже три года это правило ни разу меня не подвело. Большинство жителей Франции никогда не выезжали за пределы не то что Евросоюза, но даже самой Франции и ее колоний, что накладывает огромный отпечаток на их сознание и понимание мира.

ВИЧКАНУ: НАВЕРНОЕ, ЕМУ НУЖНО НЕМНОГО ДИСЦИПЛИНЫ. МОГУ НЕМНОГО ПРИДУШИТЬ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ. ОТПР: БУХКАЛ

Наступила пауза. Билли ждал.

В общем, дом нам сдали в тот же день. Бабушка Кристина и ее муж уехали зимовать в Африку, а мы остались в огромном доме в лесу, с пауками, сверчками и гусеницами, немногими странными соседями и утренней росой. Ближайший продуктовый – 6 км до соседней деревни. Ближайший город – пряничный Экс. Ближайший сосед – сумасшедший.

БУХКАЛУ: ТЫ ХОЧЕШЬ ПОДЕРЖАТЬ ЕГО БЕДНУЮ МОХНАТУЮ МОРДОЧКУ МЕЖДУ СВОИХ АРБУЗОВ, ПОКА НЕ ЗАПРОСИТ ПОЩАДЫ? ПРАВИЛЬНО? ОТПР: ВИЧКАН

Билли задумался. Именно за это его и любили. Он не мог отделаться ответами, которые выдала бы им какая-нибудь грязная шлюха. Роксанна — богиня.

Помните эту притчу Клариссы Эстес? Я чувствовала себя примерно так.

ВИЧКАНУ: ДА. И СЛЕГКА ПОТРЕПАТЬ ЕГО ЗА УШИ. ПЛОХАЯ СОБАКА. ПЛОХАЯ СОБАКА. ОТПР: БУХКАЛ

«Если никогда не пойдешь в лес, с тобой никогда ничего не случится и твоя жизнь так и не начнется.

И снова Билли ждал ответа. На экране возникло сообщение.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, ДОРОГАЯ МОЯ? СКУЧАЮ. ОТПР: ТАЛОКЛ

– Не ходи в лес, не выходи из дома, – говорили они.

Это его возлюбленный из Талсы. Роксанна могла справиться с двумя-тремя одновременно, но сейчас настроения не было. Ее немного крючило. Билли поскреб промежность — трусики жали. Он отстучал два ответа:

– Почему? Почему бы мне нынче вечером не пойти в лес? – недоумевала она.

ВИЧКАНУ: ПОЛАСКАЙ НЕМНОГО СВОЕГО ПЕСИКА. ТЕТУШКА РОКСАННА К ТЕБЕ ЕЩЕ ЗАГЛЯНЕТ. ОТПР: БУХКАЛ

– Там живет большой волк, он ест людей вроде тебя. Не ходи в лес, не выходи из дома. Мы серьезно говорим.

ТАЛОКЛУ: ВЗЯЛА СЕГОДНЯ ВЫХОДНОЙ, КУПИТЬ ЧТО-НИБУДЬ КРУЖЕВНОЕ — НАДЕТЬ ДЛЯ ТЕБЯ. НАДЕЮСЬ, ТЕБЯ ЭТО НЕ ШОКИРУЕТ. ОТПР: БУХКАЛ

Дожидаясь ответа из Оклахомы, Билли достал из спортивной сумки красные туфли на каблуках. Ему нравилось цепляться шпильками за ножки стула, разговаривая с любовниками. Он поднял голову: показалось, что по стоянке кто-то идет. Наверное, кто-то из постояльцев заглянул в свою машину.

Разумеется, она пошла. Она все равно ушла в лес и конечно же встретила волка, как они и предупреждали.

БУХКАЛУ: АХ ТЫ МИЛАШЕЧКА. ТЫ НИКОГДА МЕНЯ НЕ ШОКИРУЕШЬ. РАССКАЖИ, ЧТО КУПИЛА. ОТПР: ТАЛОКЛ

Билли принялся скромно описывать коротенькую ночную сорочку с кружевами, которую видел в каталоге.

– Вот видишь, мы тебе говорили! – верещали они.

Для парня в Талсе Роксанна была робким цветиком, для Вичиты — госпожой и повелительницей. Ночной клерк из Сиэттла видел ее байкерской девкой, влатанной в кожу. Старик из Аризоны думал, что Роксанна — мать-одиночка двоих детей, которой едва удается прожить на зарплату ночного портье. Постоянно предлагал денег ей прислать. Всего таких было десять. И Роксанна всем давала то, чего они хотели. Они обожали ее.

– Это моя жизнь, а не сказка, глупые вы люди, – сказала она. – Я должна ходить в лес, я должна встречать волка, а иначе моя жизнь так никогда и не начнется».

Я пошла в лес, и моя жизнь началась.

Билли услышал, как открылись двойные двери вестибюля, но головы не поднял. Он дописал сообщение и нажал кнопку «отправить».

Следующие две недели я должна была провести одна, пока остальные члены семьи готовились в Москве к переезду и отправляли «Почтой России» 18 коробок красивых вещей и книг, без которых жизнь в эмиграции не представлялась возможной. Я покинула конуру Седрика и переехала в отель на улице Прадо в Марселе, чтобы провести «отпуск у моря». Из отеля все две недели я почти не выходила. Марсель ужасно пугал меня нищими и бомжами, марокканцами в белых сари и футбольными фанатами, жарой и сложными запахами немытых улиц. Меня всё время тошнило, и я уже ненавидела готовую еду из супермаркетов.

— Могу я чем-то помочь? — механически спросил он, по-прежнему не отрываясь от экрана.

Седрик тем временем оставил отзыв о нашем пребывании в его шкафу на AirBnb. «Эти грязные дамы, – писал Седрик, – даже не помыли за собой кофеварку. Я никому не советую сдавать им квартиру».

— А то нет? — раздался голос. Две огромные лапы земноводного клацнули по стойке.

Но грязные дамы уже получили дом.

Билли повернулся и заглянул прямо в огромную пасть демона, стремительно надвигавшуюся на него. Он изо всех сил оттолкнулся от клавиатуры. Острый каблук зацепился за обод стула, и Билли опрокинулся на спину, а пасть захлопнулась над самой его головой. Билли испустил долгий вой пароходной сирены и под прикрытием стойки на четвереньках кинулся к служебному кабинету. Бросив взгляд через плечо, он увидел, как демон перелезает через стойку.

Глава третья Шпроты и доставленные неудобства

Оказавшись в кабинете, Билли вскочил на ноги и захлопнул за собой дверь. Уже приготовившись выскочить через другой выход, он услышал, как за спиной дверь слетела с петель и с грохотом ударилась о стену.

Жизнь в лесу – удивительная. Ты открываешь глаза и видишь перед собой кузнечика. Он сидит на подушке и смотрит своими огромными усами. Первым делом хочется подскочить и завизжать, но визг с чердака опережает меня. В чердачной комнате живет наша старшая дочка, и она боится пауков.

Задний выход из кабинета вел в длинный коридор с номерами. На бегу Билли стучал кулаком во все двери, но никто ему не открыл. Никто даже возмущаться не стал.

– УБЕРИУБЕРИУБЕРИ, – кричит она, и я поднимаюсь по лестнице с листочком бумаги, чтобы выкинуть паука в окно на ковре-самолете.

Билли обернулся и увидел, что туша демона заполнила собой весь дальний конец коридора. В тесном пространстве тварь перемещалась на четвереньках — неуклюже, точно подбитая летучая мышь. Билли сунул руку в карман, нащупал ключ-вездеход и рванул по коридору за угол. Огибая его, он подвернул лодыжку. Боль белым пламенем вспыхнула в ноге, Билли вскрикнул. Доковылял до ближайшей двери. В голове мелькали кадры из фильмов ужасов: женщины подворачивают лодыжки и слабо оседают прямо в лапы чудовищ. Черт бы побрал эти каблуки.

К завтраку приходит одноглазая кошка по имени Эсмеральда. Пятна у нее на спине, как у коровы, но ловка она, как леопард. Эсмеральда подпрыгивает и делает вис правой лапой на ручке стеклянной двери в сад.

Он сунул ключ в замок и обернулся в последний раз. Дверь открылась, Билли ввалился в комнату — в тот же момент чудовище вывернуло из-за угла у него за спиной.

– ДАЙДАЙДАЙ, – кричит Эсмеральда, пока я не выброшу ей кусок сыра или колбасы. Твердые сыры она предпочитает голубым сырам с плесенью, а вареные колбасы – копченым сухим. Вкусы у нас с Эсмеральдой не совпадают.

Билли скинул туфлю со здоровой ноги и заковылял по пустому номеру к раздвижной стеклянной двери. Заперта на засов — для безопасности. Билли упал на колени и принялся его отдирать. Свет в комнату проникал только из вестибюля — но тут и он померк. Монстр пытался втиснуться в дверь.

— Да кто ты такой, твою мать? — завопил Билли.

После трапезы я отправляюсь к почтовому ящику, который врезан в скалу. Триста метров по губке влажного мха и песчаной тропинке, нервные ящерицы выпрыгивают из-под ног. На почтовом ящике объявление: Дорогие соседи, завтра в 20.00 вечеринка! И еще какая-то ненужная информация.

Монстр остановился посреди номера. Он весь скрючился, но плечами все равно упирался в потолок. Билли съежился у стеклянной двери, все еще пытаясь нащупать засов. Чудище оглядело комнату — его голова поворачивалась влево и вправо, как прожекторная установка. К изумлению Билли, оно протянуло лапу и включило свет. Кажется, тварь рассматривала кровать.

— А здесь есть «Волшебные Пальчики»? — спросил монстр.

Я возвращаюсь в дом и радостно сообщаю всем, что завтра мы идем в гости. Ура-ура, я пришла в лес, и моя жизнь началась.

Вечером к нам заходит сосед. Соседей у нас всего трое: сосед, который громко трахается, сосед, который курит траву, и сосед, у которого четыре спаниеля. Словом, со всеми повезло. Заходит тот, у которого все хорошо с сексуальной жизнью. В его доме есть большой светлый кабинет с видом на сосны, в котором никогда никто не работает. Солнце светит в опрятный дубовый стол, и ветки ложатся тенями на книжные полки.

— Что? — не поверил своим ушам Билли. Вопрос вылетел истошным воплем.

— Кровать оборудована «Волшебными Пальчиками», правда?

Весь с иголочки: в красных шортах, футболке-поло и белых кедах, сосед, которого зовут Давид, говорит:

Билли выдрал засов из пазов и швырнул его в монстра. Тяжелая стальная полоса ударила чудовище прямо в морду и с лязгом грохнулась на пол. Чудище словно не заметило. Билли дернул защелку на двери.

Чудовище сделало один шаг, протянуло лапу и захлопнуло дверь одним когтистым пальцем. В отчаянии Белли дергал дверь, но та не подавалась. И он рухнул монстру под ноги с долгим воплем агонии.

– Здравствуйте, завтра у меня в саду будет вечеринка. Будет живая музыка, гитара, певец, диджей.

— Дай четвертачок, — попросило чудовище.

– Да, я видела объявление, – говорю.

Билли смотрел прямо в огромную морду ящера. Ухмылка на морде была фута в два шириной.

Он улыбается, я тоже улыбаюсь, бессмысленный карманный терьер Давида пляшет у моей левой ноги.

— Четвертачок дай, — повторило чудище.

– Начало в 20.00, приходите обязательно, – говорит Давид, точнее, мне кажется, что он говорит именно это, поэтому я спрашиваю:

Билли полез в карман, выгреб горсть мелочи и робко протянул монстру.

По-прежнему придерживая дверь одной лапой, тварь сгребла монету, захватив ее двумя когтями, как китайскими палочками для еды.

– А что с собой принести? Вино? Водку?

— Спасибо, — поблагодарило чудище. — Я люблю «Волшебные Пальчики». — Демон отпустил дверь: — Можешь идти.

Давид немного удивляется и говорит (точнее, мне кажется, что он говорит именно это):

Не успев ничего подумать, Билли дернул дверь и вынырнул наружу. Но не успел он подняться на ноги, как что-то сзади схватило его за пятку и снова втащило внутрь.

– Спасибо, ничего не нужно, все есть.

— Я пошутил. Ты не можешь идти.

На следующий день мы тщательно готовимся к вечеринке всей деревней или, правильнее сказать, – поселением. Давид расставляет колонки и столы, а мы наряжаемся. Надеваем все самое лучшее на себя и детей, гладим рубашки, решаем, что с пустыми руками идти нехорошо, и достаем из заначки эмигранта шпроты.

Засовывая монетку в щель массажного устройства у кровати, монстр держал Билли за пятку вниз головой. Тот бился в воздухе, орал и царапал демона — но только ободрал ногти о чешую. Потом монстр взял Билли на руки, точно плюшевого медвежонка, и лег на кровать. Ноги его свисали с одного конца, голова упиралась в комод у противоположной стены.

Теперь все готово. Без одной минуты восемь мы появляемся в саду Давида. Появляемся частями: мы со шпротами вплываем, а сын перепрыгивает в бабочке через забор и кричит ХЭЛОХЭЛОХЭЛО! Так чтобы не заметить нас было нельзя.

Кричать Билли уже не мог — не осталось дыхания. Чудовище высвободило одну лапу и легонько ткнуло длинным когтем Билли в ухо.

Редкие гости вечеринки, которые уже подошли к этому часу, стоят у столов с аперо: орешки, бутербродики с фуагра и вино. Мы знакомимся с гостями, целуемся с каждым по два раза, и все почему-то нас спрашивают, с какой мы стороны: со стороны Давида или со стороны Эвелин? Кто такая Эвелин, мы не знаем, поэтому машем рукой в сторону дома и говорим, что мы ближайшие соседи Давида, практически родственники.

— Ну как можно не любить «Волшебные Пальчики»? — сказало оно. И вогнало коготь Билли в мозг.

Эвелин появляется через полчаса, в зеленом вечернем платье и на каблуках с пятиэтажный дом, она смотрит на нас настороженно и как-то удивленно, улыбается криво и двумя пальчиками подцепляет банку со шпротами, чтобы отнести на кухню. Бессмысленный терьер прыгает вокруг ее ног.

Все вдруг поднимают бокалы и кричат «с днем рождения», и я спрашиваю у ближайшего гостя:

– Как девчушку-то назвали?

18

Точнее, я спрашиваю: а у кого день рождения-то?

Рэчел

И он отвечает:

– Раиса Захаровна.

После смерти Мерла Рэчел носила траур ровно столько времени, сколько потребовалось суду, чтобы передать ей имущество покойного мужа. После чего она продала «чессну» и трейлер, купила себе старенький «фольксваген» и по совету женщин из приюта направилась в Беркли. Там, утверждали они, Рэчел найдет целую общину женщин, которые помогут ей больше никогда не попадать на колесо пыток. И они оказались правы.

Точнее, говорит: так у Эвелин…

В Беркли ее встретили с распростертыми объятиями. Помогли найти жилье, записали на курсы аэробики и самоактуализации, научили защищаться, питаться и, самое главное, уважать себя. Рэчел сбросила вес и окрепла. Она процветала.

– Ничего себе, – говорю.

Не прошло и года, как на остатки наследства она арендовала небольшую студию рядом с Калифорнийским университетом и стала преподавать интенсивную аэробику. Вскоре ее репутация крутой и властной суки-инструкторши упрочилась. На занятия записывались в очередь. Толстая некрасивая девочка превратилась в прекрасную сильную женщину.

И спрашиваю у другого гостя: а что, во Франции принято всех соседей на день рождения приглашать?

Спрашиваю, а сама уже считаю в уме, во сколько такая вечеринка обойдется, если мы всех на свои дни рождения позовем.

– Вообще нет, – говорит этот гость. – Не принято.

Рэчел вела по шесть занятий в день, проходя все тяготы каждой тренировки вместе с ученицами. Через несколько месяцев такого режима она заболела: однажды утром сил хватило только на то, чтобы позвонить ученицам и отменить занятия. А одна из них, статная седая женщина за сорок по имени Белла несколько часов спустя стояла у нее на пороге.

Тут я вспоминаю кислое лицо Эвелин. Особенно когда она вошла, а ей начали нас представлять и кричать: водка, Путин, икра, в общем, как обычно, но она почему-то не обрадовалась.

Только войдя, Белла принялась распоряжаться:

Что-то у меня не сходится, и я (играет живая гитара, ударные и диджей, Давид стоит у бассейна с микрофоном и поет песню из репертуара Стаса Михайлова или вроде того) иду по тропинке к ящикам. В темноте мне мерещатся волки и лисицы, змеи и, например, еноты, поэтому я подсвечиваю себе лес фонариком телефона. Точки ночных бабочек мечутся в белом луче. Я снимаю объявление Давида, фотографирую его и отправляю сестре в Лион.

— Снимай с себя все и отправляйся в постель. Сейчас принесу тебе чаю. — Голос у нее был низкий и сильный, но почему-то успокаивал. Рэчел подчинилась. — Не знаю, чем ты там думаешь, если считаешь, что заслужила такое наказание, Рэчел, — продолжала Белла. — Но этому пора положить конец.

– Что здесь написано? – спрашиваю я.

Белла присела на край кровати, глядя, как Рэчел пьет чай.

Во дворе Давида уже началась дискотека, принесли шампанское и горячее – рыбные и мясные шашлычки.

— А теперь перевернись на живот и расслабься.

– Здесь написано: «Дорогие соседи, завтра у меня будет вечеринка по случаю дня рождения моей девушки. Будет живая музыка, поэтому может быть громко. Заранее простите за доставленные неудобства», – отвечает сестра.

Белла намазала спину Рэчел ароматным маслом и начала втирать его длинными медленными движениями — сначала просто размазывая по коже, потом вонзаясь пальцами в мускулы, пока Рэчел не начала вскрикивать от боли. Когда массаж закончился, Рэчел почувствовала, что устала еще сильнее. И глубоко уснула.

И спрашивает:

А когда проснулась, Белла повторила тоже самое, заставив Рэчел выпить горький чай и размяв ей мускулы так, что они заболели. И снова Рэчел уснула.

– А что?