А если бы и были, то она даже вообразить не могла, что отразилось бы на лицах Ким и Нозо, закажи она себе что-то настолько углеводистое. Еще и в компании с алкоголем. Причем на завтрак. «Кровавая Мэри» считалась еще более-менее приемлемым вариантом, однако в моде сейчас был чай латте с куркумой.

— Я понял, — раздражённо перебил судмедэксперта Винк. — Не продолжайте.

Вздохнув, Би заказала то, что от нее и ожидали – белковый омлет, – и теперь презирала себя за это. Но больше всего ее сейчас раздражали, отвлекая от всего, шелковые трусики, все глубже впивавшиеся между ягодицами. Когда Би вернулась в свою квартиру в Лос-Анджелесе, ее там ожидало все ее прежнее нижнее белье. И если из своего гардероба она успела выкинуть строгие корпоративные костюмы, а из резюме – всю, так сказать, деловую Америку, то до ящика с бельем у нее пока что руки не дошли.

«Недельки», может быть, не отличались сексуальностью, но они отлично сидели на боках и ягодицах. Господи, как же ей не хватало ее любимых трусиков с Четвергом!..

— К вам разве никто не обращался с заявлением о пропаже в последнее время? — Эрих облачился в свой рабочий сюртук и сейчас протирал спиртовым раствором руки под умывальником. — У меня сложилось впечатление, что убитый из знати. Бродяги выглядят, даже после пребывания пары месяцев на дне, несколько иначе.

Равно как и великого множества всего прочего, оставшегося в Криденсе. Принцессы, например. И озера. И, боже милостивый, сладких Энниных пирогов! И запойного просмотра телесериалов. И ушастых тапочек. И линейных танцев с ее «золотыми старушками» в «Лесорубе».

Но особенно тосковала она по воскресным поездкам на ранчо. И по Остину…

— Ну-ну, — скептически хмыкнул инспектор. — Нет, заявлений не было, во всяком случае, что касается молодых людей. Но всегда есть те же бродяги, пьянчуги, на которых всем плевать, какие-нибудь заезжие солдаты или моряки. Куча народу, коих никто в жизни не хватится.

По Остину, который нарисовался на прошлой неделе в кабинете Би и разом все перевернул в ее душе вверх дном.

Когда она порвала с ним по телефону, то так просто представлялось упрятать и его, и их чудесное время вместе в маленькую красивую коробочку и подальше убрать. И куда труднее стало игнорировать эти приятные воспоминания, когда он возник у нее в дверях кабинета – весь из себя ковбой с Дикого Запада! – и на Би разом накинулись тысячи микрофлешбеков.

— Бывает и так, — не стал спорить Краузе. — Однако вы же не станете отрицать, что некто безнаказанно убивает, а потом потрошит людей довольно дерзким образом. Можно сказать, под носом у полиции Амстердама.

«Я тебя люблю». Так он, кажется, сказал? Или: «Я сильно тебя люблю»? И у нее в душе разразилась полная паника. Потому что… ведь это же нелепо! Они знают друг друга всего каких-то три месяца! И что хуже всего, в этот момент она осознала, что стала такой же, как и ее мать.

— Вот давайте вы не будете читать мне мораль, предоставьте это газетчикам, которые вопят, как полоумные. Люди уже на улицу скоро будут бояться выходить.

Случилось то, чего так опасалась ее бабушка и что больше всего ужасало отца. И насчет чего она сама всегда говорила, что с ней такого ну никак не может быть. Потому как наглядно убедилась, к чему это приводит. Катастрофа. Трагедия. Скорбь. Жизнь всей семьи с постоянной оглядкой на призрак. Бабушка, пытающаяся всячески стереть его влияние. И отец – пытающийся игнорировать произошедшее.

— Никаких моралей! Я лишь к тому, что преступления могут и продолжиться.

Остин верно сказал: она действительно никогда не воспринимала их как пару. На самом деле она сознательно избегала давать определение их отношениям и из-за разницы в возрасте, и потому, что для нее это был слишком болезненный вопрос. Хотя видно было, что он полностью увлечен этой идеей, вовсю строя воздушные замки насчет их совместной жизни. И как только это сорвалось с его губ, Би нажала кнопку «Сброс».

Как бы сама она все это время по нему ни тосковала.

— Не каркайте!

Но ведь это не была… любовь. Это была плотская страсть и… ностальгия. Ей очень не хватало его рядом. Это было бесспорно. Но так же ей не хватало и Принцессы. И Молли с Марли, и Вайноны. Би по всем по ним тосковала.

И вообще по Криденсу.

— А что ваша зацепка, про которую вы упоминали?

Особенно когда она сидела здесь, в кафешке, слушая разговоры Ким и Нозо о последних, появившихся на рынке, средствах очищения толстой кишки и о салоне, открывшемся на днях неподалеку, где предлагались всевозможные скрабы, широкий выбор средств для удаления волос и новейшие косметические инъекции. Нозо говорила о том, что хочет «подколоть губы филлером», поскольку ей кажется, что ее (идеально красивые, на самом деле!) губы немного тонковаты. А Ким на полном серьезе подумывала сделать инъекции ботокса в свой совершенно гладкий лоб.

Винк сморщился лицом, словно откусил лимон.

Причем – черт подери! – им обеим было немногим за двадцать пять. Но, несмотря на свою довольно нетрадиционную корпоративную жизнь, они были насквозь туземками Ла-Ла-ленда.

— Пустышка, — признался он. — Поступил сигнал, что в одной из лодочных мастерских слышали ночью женские крики в ночь убийства де Беккер. А внутри при осмотре обнаружились следы какой-то бурой жидкости. Но в ходе разбирательства выяснилось, что один неверный муженёк не придумал ничего лучше, как изменять своей жене ночью там, где работал днём. Он раздобыл ключи от мастерской и водил туда девиц, не отягощённых высокими моральными принципами. Кроме этого, оборудовал там вроде кабинета для этих новомодных сейчас игрищ: с плётками, дыбами и остальной извращённой хре-нью. Вот девицы и визжали у него по ночам, надо полагать, от наслаждения.

Пока ты молода и способна сделать карьеру в Лос-Анджелесе, то должна беспрестанно вкладываться в свое лицо и тело.

— Да уж, — хмыкнул Эрих. — А бурая жидкость?

И от этого Би тосковала по Криденсу еще сильнее. По Криденсу, где внутреннее содержание человека было намного важнее того, насколько пухлые у него губы или сколько морщинок у него на лбу. И где люди всегда искренне рады друг друга видеть. И где никто не опаздывает на двадцать минут из-за пробки.

— Краска. Любвеобильный гражданин мнил себя ещё и художником. Отыскалась там позже и его порнографическая мазня.

И где абсолютно нормально – носить трусики-«недельки». И где у нее учащается пульс от звука шагов поднимающегося по лестнице Остина…

Черт подери… Остин… Ну почему сильнее всего она тоскует именно по нему?

— Обидно.

От горячих слез защипало глаза, и Би порадовалась, что их скрывают солнцезащитные очки. Однако они не помогали справиться с теснотой в груди и тем, что со зловещим треском происходило сейчас вокруг ее сердца. Крохотные трещинки в сплошной стене, которой она отгородила его от мыслей и воспоминаний об Остине, уже превратились в зияющие щели. Его появление дало первый толчок этому разрушению, и за неделю с каждым новым воспоминанием о нем выбоин становилось все больше. И теперь они уже напоминали глубокие провалы.

— Я засадил мерзавца за нарушение общественного порядка. Для острастки.

Сколько еще пройдет времени, пока эта защита не развалится совсем?

— Получается, у нас рассыпалась первая, она же последняя, версия, и больше ничего нет?



Как оказалось, пятнадцать минут.

— Работаем. Всё управление до последнего констебля перешло на авральный режим.

До того момента, когда принесли заказанную еду и Би поглядела на свою тарелку – с ровным шлепком очень полезного яичного белка, увенчанного тремя каплями трюфельного масла и молодым ростком люцерны. Все то, что ей не нравилось в ее лос-анджелесской жизни (и что еще сильнее обострилось с неожиданным появлением Остина), внезапно оказалось так зримо представлено на этой тарелке, которая любого здешнего кулинарного критика несомненно привела бы в восторг.

— Винк, знаете, о чём я подумал? Что произошло бы, не спугни сторож на причале убийц Эммы?

На этот раз слезы уже не просто выступили – они вовсю заструились из глаз. И в этот момент внезапного и четкого прозрения она вдруг поняла, что совершила гигантскую ошибку. Что она сделала неверный выбор. Потому что этот ее омлет – далеко не сладкий сдобный пирог, а выпендрежный латте без кофеина – с белой пеной в виде дурацкого лебедя – совсем не то, что пиво.

— И что?

А еще потому… что она любила Остина Купера.

Она позволила чувству унижения и злости на Чарли Хаммерсмита, а также своей гордыне затмить все прочее. Она допустила, чтобы этот самодовольный ублюдок подначил ее вернуться к тому, от чего она отказалась несколько месяцев назад. И чтобы потребность доказать ему, что она способна сама добиться успеха, вытеснила все прочие доводы.

— Ну, давайте сделаем умственное построение. Тело скидывают в воду, и никто его не обнаруживает. Далее. Симон ван дер Берг получает письмо, в котором Эмма объясняет, что уезжает в путешествие и просит её не разыскивать. А днём раньше на вокзале госпожа Тис провожает де Беккер в компании известного человека, собственными глазами наблюдая, как девушка садится в вагон и отбывает в Германию. Несомненно, и её отец, влиятельный меценат, который, впрочем, насколько я выяснил, не очень-то интересовался дочерью, в отличие от напыщенных приёмов и потребления крепких напитков, тоже вряд ли озаботился бы пропажей дочки. Уехала и уехала — молодо-зелено. Не кажется ли вам, инспектор, что никто бы не поднял тревоги? А со временем исчезновение Эммы и вовсе бы забылось.

— То есть вы хотите сказать…

— Что, если с убитым молодым человеком, чьё тело ваши доблестные водолазы извлекли из воды, произошла подобная история? Что никто не обратился в полицию с заявлением о пропаже, потому что все близкие полагали, что он просто-напросто уехал? По каким-то там своим личным мотивам? Думаю, имеет смысл разузнать, не отправлялся ли кто-то из представителей золотой молодёжи высшего света в некое путешествие месяц-два назад.

— Хм. Интересный поворот, — вынужден был признать инспектор.

— В том случае, конечно, если убитый не обычный пропащий пропойца или иностранный моряк.

Когда Краузе вышел из управления после полудня, чтобы перекусить и собраться с мыслями, он неожиданно наткнулся на Симона. Юный адвокат преградил Эриху дорогу и с какой-то болезненной суетой прихватил его за лацкан сюртука.

— Я вас давно уже поджидаю, — сообщил ван дер Берг, заглядывая Краузе в глаза.

От Эриха не укрылся лихорадочный блеск в глазах бывшего жениха Эммы. Лицо Симона выглядело осунувшимся и бледным.

— Что же вы не зашли внутрь? — поинтересовался Краузе, деликатно отцепляя длинные ломкие пальцы адвоката от своего платья.

— Не люблю, — пояснил Симон. — Там эти казённые физиономии! Давайте отойдём в сторонку.

Но не успели мужчины сделать и пары шагов, как к ним подскочил один из пикетчиков.

— Воистину слепцы не понимают, что видят знамения! — сообщил он надтреснутым гортанным голосом. При этом он потрясал перед собой дощечкой на древке, на которой было написано: «Дьябол иде!» Несколько человек, его подельников, стоящих поодаль разрозненной кучкой, одобрительно загудели.

Эрих подхватил Симона под локоток, стремясь обойти неожиданное препятствие, но пикетирующий тоже проворно сместился, блокируя нехитрый манёвр.

— Дьябол иде! — сообщил он и два раза дёрнул табличкой.

— Послушайте, любезнейший, — обратился к нему Эрих, начиная терять терпение. — Что вы от нас-то, собственно, хотите?

— Не будьте немы! — заявил плакатчик. — Не оставляйте так! Только в единении мы дадим отпор Антихристу!

— Понятно.

Краузе надоело это представление. Он грубовато отодвинул активиста в сторону и решительно потянул ван дер Берга за собой. Мужичок с табличкой было сунулся снова, но Эрих повернулся к нему «железным» плечом, на которое тот и наткнулся.

Миновав затруднение, молодые люди быстрым шагом принялись удаляться. Пикетчик некоторое время грустно смотрел им вслед, а потом уныло присоединился к своим.

— А ведь он прав! — свистящим шёпотом заявил вдруг Симон, глядя на идущего рядом спутника влажными глазами.

— Что-что? — переспросил Эрих рассеянно.

— В городе орудует дьявол! — Теперь адвокат смотрел на Краузе уже вызывающе.

— Перестаньте молоть чушь! — попытался урезонить его Эрих. — Вы же юрист. Какой дьявол? Дьявольскими нарекают дела, которые не могут объяснить в силу своей ограниченности. Но мы-то с вами стоим на твёрдой земле. Преступления, дорогой Симон, совершают люди. Из плоти и крови. И наша задача — отыскать их и пресечь непотребности! Не надо привлекать сюда сверхъестественное. Это только уведёт нас по ложному следу.

— Эмма говорила мне, что это добром не кончится!

— Что «это»? — насторожился Эрих, замедляя шаг.

Однако Симон не ответил и какое-то время продолжал идти молча, глядя вперёд.

— Я как раз и хотел с вами об этом поговорить, — заявил он чуть погодя.

— О чём конкретно? — Краузе снова стал раздражаться.

— Об Эмме. О том, кто её убил.

— Вот как? А вы знаете, кто это сделал?

— Мне сегодня об этом расскажут. Но я не хочу идти туда один, понимаете? Поэтому и дожидался вас. Вы… Вы самый подходящий человек для такого визита!

— Для визита куда? Да говорите вы толком, Симон!

— Для визита к медиуму. Она точно знает, кто убил Эмму. Нам останется только услышать это из её уст.

— Из уст медиума? — машинально уточнил Эрих, понимая, что тратит время с Симоном на какую-то ерунду.

— Из уст самой Эммы.

Глава 16

«Квартал красных фонарей»

Амстердам, наши дни

Элис смотрела на встречных прохожих, и сама заражалась ощущением необыкновенной лёгкости. Глядя в эти одухотворённые лица, с трудом верилось, что в мире существуют проблемы. Понятно, что ночью на улицы выходили те, кто собирался слегка покутить, но Эля удивлялась, как много таких людей на узких улочках Амстердама.

Пока Элис с Младеном дошли до конечной цели своего импровизированного маршрута, они успели побрататься с компанией каких-то разрисованных рокеров, исполнили а капелла «We are the champions» с припозднившимися фанатами «Аякса», зашли в кафе-бар, чтобы выпить пива, наудачу у серба в кармане оказались наличные, и познакомились с парой из Бельгии, парнем и девушкой, которые тоже шли поглазеть на самую развратную улицу в мире.

После дозы алкоголя окружающий мир расцвёл яркими красками. Эля чувствовала небывалое воодушевление. Ночная иллюминация раскрашивала улицы в нереальные цвета, от воды многочисленных каналов тянуло бодрящей свежестью, а вся окружающая обстановка вдохновляла и будоражила.

Элис с восторгом смотрела по сторонам, и каждая новая деталь увиденного убеждала её в том, что жизнь, в сущности, не такая уж и плохая штука.

Когда же они добрались до «квартала красных фонарей», впечатления накрыли подогретое сознание девушки новой волной. Похоть и разврат словно застыли в воздухе невидимым, но осязаемым желе. И вот что удивительно: Эля со своими спутниками не испытывали никакого дискомфорта, неудобства или стыда. Напротив, Элис, например, с упоением глазела по сторонам, стремясь не упустить деталей, пытаясь впитать в своё сознание это диковинное представление, эту живую галерею самого главного человеческого инстинкта и порока. Девушки, предлагающие себя, были повсюду. У арок дверей, ведущих в полутёмные помещения, у бесстыдно зазывающих внутрь неоновых витрин, у цветных фонарей. А главное — они были в окнах. В больших и маленьких, в расцвеченных возбуждающей розовой или голубой подсветкой, на разных этажах домов. В большинстве — дамы были практически голые (если присмотреться: в бикини-«верёвочках») и абсолютно разные: всех рас и всех цветов; и вели они себя тоже по-разному. Кто-то томно застыл в интригующей позе, скользя влажным взглядом по потенциальным клиентам. Кто-то, будто заведённая кукла, повторял одни и те же нехитрые движения, изображая приглашение в райский Эдем. Кто-то выделывал энергичные эротические па, а потом замирал, словно накапливая силы для следующей череды дерзких движений. Элис отметила для себя, что почти у всех девушек не очень-то красивые лица, но опять же красота — понятие субъективное, и наверняка некоторые из жриц веселого квартала представлялись отдельным страждущим воплощением неземного совершенства. Для этого и существовала эта улица, это разнообразие, чтобы каждый мог стать обладателем своего идеального вожделенного сексуального счастья, пусть и всего на полчаса.

Эля так увлеклась, что не сразу заметила: девушка-бельгийка протягивала ей самокрутку. Элис непонимающе уставилась на новоприобретённую попутчицу, но та только лучезарно улыбнулась.

«Да какого чёрта я ерепенюсь?! — подумалось вдруг Эле. — Что, мне семьдесят лет, в самом деле?! Так и жизнь вся мимо пронесётся!»

Она с благодарностью приняла цигарку, и бельгийка щёлкнула перед лицом Элис зажигалкой.

Далее события понеслись вскачь.

Пожалуй, Эля вряд ли смогла бы восстановить потом в памяти полную и детальную реконструкцию оставшейся части ночи, потому что в её сознании события запечатлелись отдельными яркими, но непоследовательными фрагментами.

После того как бельгийцы угостили их с Младеном «дымком», они всей компанией завалились в какое-то кафе, где на сцене дико вопил длинноволосый солист. Там они что-то выпили, и Эля принялась уверять, что группа на сцене — полная фигня, а вот у них в Заречинске панк-рок что надо!

Дальше, кажется, в туалете все покурили ещё.

Потом пошли гулять по кварталу, и бельгиец с бельгийкой решили предаться разнузданному разврату с вон той грудастой афроамериканкой, стоящей в витрине. Несмотря на увещевания Младена, настроены они оказались крайне решительно, и после непродолжительных переговоров с «импресарио» чернокожей чаровницы, всей толпой удалились в тёмный подъезд.

Эля с Младеном выпили ещё, после чего серб заявил, насколько поняла Элис, что презирает продажную любовь и всегда верил, что когда-нибудь встретит, наконец, девушку своей мечты, это и произошло… если Элис правильно перевела.

— Нет, — тогда сказала она и принялась энергично мотать головой в стороны. — Тебе нужна хорошая, а я безалаберная.

Потом они снова пошли с Младеном гулять, и Эля помнила, что долго смотрела на воду, перегнувшись через парапет одного из каналов. Вода выглядела почти чёрной, и по ней иногда проходила рябь. Элис же всё всматривалась и всматривалась в глубину, тщась рассмотреть в толще воды что-то очень важное, незыблемое, краеугольное. В какой-то момент она нагнулась так сильно, что потеряла равновесие и едва не свалилась в воду. Стоявший рядом Младен успел девушку подхватить.

После этого совершенно немыслимым образом они вновь встретили тех самых бельгийцев. После проведённого сеанса парень выглядел, как ни странно, немного подавленным, тогда как девушка, напротив, была бодра и весела.

Именно она и пригласила новых знакомых в свой номер в отеле.

В апартаментах Элис больше всего почему-то запомнила голубые обои. Она вдруг осознала, что никогда раньше такого не видела — надо же, голубые бархатные стены! Что, несомненно, говорило об изысканности и аристократизме данных покоев.

В номере снова что-то пили.

Именно тут Эля начала окончательно съезжать. Потолок кружился, а огни города, пробивающиеся в тёмное окно, смазывались и расползались. Но пара чётких воспоминаний в голове Элис сохранилась.

Младен, выплясывающий с хозяевами покоев под рваные басы заполнившей пространство музыки. Эля даже успела тогда подумать, что он неплохо двигается…

А потом и вовсе жутковатое зрелище.

Они с Младеном сидят на двуспальной разобранной кровати. Именно сидят, а не лежат.

Парень гол по пояс.

Эля берёт его за руки и поднимает их вверх над головой.

Младен глупо улыбается.

Элис смотрит на голый торс молодого человека и видит, что кожа парня становится прозрачной. А дальше происходит некий спецэффект. Перед Элис будто бы голографическая проекция, снятая в ультрафиолете. Кожный покров Младена окончательно истончается, становясь полностью прозрачным. В тёмном контуре фиолетовым мерцающим пунктиром просвечиваются внутренние органы молодого человека, опутанные розовой паутиной волокон мышц и кровяных капилляров. Эля различает тёмно-серые кости скелета, пульсирующее фиолетовое сердце, розоватые взбухающие и опадающие мешочки лёгких. У девушки нет страха или отвращения от увиденного, напротив, ей скорее любопытно.

Она легонько прикасается подушечками пальцев к запястьям парня (у Младена руки всё ещё подняты над головой, он замер в этой позе) и скользит вниз по невидимой коже, продвигаясь к плечам. На кости правого предплечья мутно пульсирует грязно-розоватый очаг боли, рождая небольшие концентрические круги.

— Болит? — шепчет Эля парню прямо в ухо, когда доходит до этого места.

— Ретко, — также шёпотом отвечает Младен. — Стари прелом. Одакле… Откуда знать табе?

Зачем вообще – ради всего святого! – она должна что-то доказывать этому мерзавцу?!

Эля ничего не отвечает, скользя руками дальше: она ведёт пальцами по шее, по переплетениям фиолетовых артерий и вен, опускается ниже. Ещё один сгусток — вверху позвоночного столба, не такой яркий, как первый, но заметный: тёмно-розовое вибрирующее утолщение.

— А тут? — спрашивает Элис, переводя одну руку за спину и вслепую нащупывая там позвонок.

— Престани, — шепчет Младен уже обескураженно.

Видимо, она неосторожно шмыгнула носом, потому что Ким и Нозо резко оборвали разговор и дружно уставились на нее.

— Скажи! — настаивает Эля.

— Нерв. Щемит… Престани!

– Би? – встревожилась Ким. – Ты что… плачешь? У тебя что-то случилось?

Элис возвращает руку обратно и движется по груди молодого человека вниз, просматривая фиолетовые внутренности, как сканером. Желудок, печень, почки: всё сиренево-фиолетовое, рельефное, выпуклое, однородное.

— Доста! — выдыхает Младен. — Довольно!

Торопливо утирая слезы, что неудержимо выкатывались из-под оправы очков, Би издала полусмешок-полувсхлип.

Он перехватывает руки Эли за запястья, отводит их от себя, опускает вниз и отпускает. А потом нежно берет девушку за плечи и укладывает её на спину, головой на подушку.

– Нет.

Глава 17

– Боже ты мой… – произнесла Ким, и обе женщины, с двух сторон потянувшись через столик к Би, тронули ее за предплечья. – В чем дело?

Зуб мудрости

– Я хочу пирог. – И она громко всхлипнула, поскольку ее самообладание явно начало улетучиваться.

Амстердам, 17 сентября 1889 года

Женщины переглянулись.

Как получилось, что он всё же отправился сопровождать Симона на сеанс, Эрих и сам толком не понял. Видимо, слишком уж жалкий вид имел недавний жених Эммы, и оставить его даже без такой неоднозначной поддержки представлялось откровенно жестокосердным. Разумеется, Краузе ничего толкового для себя от визита не ждал: к медиумам, гадалкам и прочим прорицательницам он относился скептически и полагал их в подавляющей своей части обманщиками и мистификаторами.

– Ну ладно, – очень мягко сказала Нозо, – уверена, что на кухне сумеют раздобыть для тебя какую-нибудь выпечку.

Салон госпожи Конг, куда привёл Краузе молодой адвокат, представлял собой классический спиритический кабинет, что ещё более усугубило впечатление Эриха о декоративности происходящего в этих стенах. Квадратная полутёмная комната с тяжёлыми портьерами на окнах была обставлена в духе древних колдунов и волшебников. На круглом столе о шести стульях в маленьких кувшинах дымились благовония, повсюду находилась эзотерическая атрибутика: причудливые свитки судьбы, гобелены с изображением духовных чудес, свечи в канделябрах и почему-то чучела голов зверей: белого волка и лося. В центре стола покоилась обязательная колода карт Таро.

Гостей встретила низенькая и полная служанка — именно она проводила их в кабинет. Сама же хозяйка вошла чуть позже. Госпожа Лю Конг оказалась миниатюрной молодой девушкой с азиатским разрезом глаз и абсолютно фарфоровым личиком. Одета она была тоже соответствующе — в свободные восточные одежды. Лю грациозно подала визитёрам тоненькую ручку, которую Эрих с Симоном по очереди пожали.

«Да, только ведь это будет не тот пирог, что печет Энни!»

— Во время сеанса попрошу придерживаться определённых правил, — заявила госпожа Конг после знакомства. Говорила она без малейшего акцента. — Пройдёмте к столу.

– Простите, но… Как думаете, девушки, сможете провести эту встречу без меня? Мне необходимо… Побыть немного одной и подумать.

Все устроились на удобных стульях. Симон сел рядом с хозяйкой, а Эрих — по другую сторону от него.

— Я медиум в третьем поколении, — со значительностью сообщила госпожа Лю. — К спиритизму можно относиться по-всякому, но само проникновение в незримую материю происходит порой вне зависимости от наших убеждений. Для такого проникновения нужен лишь проводник, коим я и являюсь.

Би чувствовала себя виноватой, поскольку эта встреча была назначена именно по ее настоянию. Однако Ким и Нозо были в курсе планов по привлечению Лейлани в свои ряды и полностью согласились с Би. Так что вполне могли сегодня обойтись и без нее.

— А вы уверены, — робко произнёс Симон перехваченным голосом, — что Эмма ещё… Как бы это сказать? Доступна?

– Разумеется, – погладила ее по руке Ким. – Иди и думай, сколько надо.

— Такое нельзя утверждать с полной определённостью, — покачала головой медиум. — Тонкие миры не поддаются вещественному анализу. Могу сказать из практики, что вызвать дух недавно усопшего несколько проще, чем тех, что покинули наш бренный мир годы или десятилетия назад.



— Вам надо наняться в местную полицию, — буркнул Эрих, а Симон немедленно взглянул на него с осуждением. — Свидетельские показания только что убиенных позволили бы сделать прорыв в раскрытии преступлений.

На самом деле Би и понятия не имела, куда пойдет, после того как ушла из ресторана. Она просто отправилась бродить пешком. Бесцельно и неприкаянно. Тротуары, оказывавшиеся под ее ногами, были как будто незнакомыми – и в то же время причудливо встраивались в ее ДНК. В голове вихрями крутились размышления. Об Остине. О любви. О Криденсе. О том, как она взяла и все испортила. О Greet Cute и своем будущем.

— Я понимаю вашу иронию и не осуждаю вас, — приняла вызов госпожа Конг. — Очень многие мои клиенты бывают поначалу настроены крайне негативно. Что не мешает им выйти из этого кабинета с совершенно другим настроением… Что ж. Итак, правила…

О маме и об отце.

Лю зачитала довольно длинный список, который мужчины выслушали молча и внимательно. Впрочем, большинство правил сводились к тому, чтобы не мешать медиуму во время сеанса и вести себя за столом достойно.

Осколки воспоминаний детства – и хороших, и плохих – проскользнули в ее голове, точно солнечные лучи, которые она была не в силах поймать.

— Если всё понятно, — резюмировала госпожа Конг, — разрешите представить вам моих друзей-помощников. Для полноценного сеанса нужно ещё несколько человек, чтобы очертить закрытый круг. Мы должны будем взяться за руки. Матильда! — позвала она куда-то за занавеску.

В комнату вошли ещё трое: та самая полная служанка, молодой нескладный человек с лицом, изъеденным оспинами, и амбалистого вида субъект, одетый во фрак и с цилиндром на голове.

В какой-то момент начался дождь, и Би в поисках укрытия поскорее нырнула в ближайшую лавку – в одно из тех мест, что битком набиты разной стариной вкупе со всевозможными красивыми пылесборниками и побрякушками. Плетеные корзинки, постельное белье, старинное стекло и антикварный фарфор соседствовали на стенах и полках с поддельными лосиными головами и безвкусными японскими кошками с поднятой лапой. Би стала бессмысленно слоняться по магазину, просто чтобы переждать ливень. Видимо, ее мозг решил, что лучший способ справиться с утренним потрясением – это на некоторое время просто отключиться.

Хозяйка коротко представила всех по имени, и новые участники расселись на пустые места. Теперь за столом находилось шесть человек. Лю притушила несколько свечей, вернулась на своё место и подала некий знак: все взялись за руки, образовав круг. Эрих с одной стороны соединился с Симоном, другая же его ладонь оказалась в лопатообразной лапе того самого респектабельного амбала. Краузе, ощущая себя участником какого-то глупого шоу, тем не менее старался максимально абстрагироваться, предполагая стоически перенести всю ту дичь, что обещала твориться в ближайшие минуты. Однако, как ни странно, всё пошло не по плану.

Начало выглядело хрестоматийно: Лю замогильным голосом прочитала вступительное слово, которое способствовало разрушению мембраны между мирами и открывало-таки доступ к душам умерших. Некоторые из помощников медиума сидели, полуприкрыв веки: их лица в сгустившемся полумраке выглядели как гипсовые барельефы.

Так, неторопливо бродя по лавке, она оказалась перед большой картиной в позолоченной раме – пейзажем с полевыми цветами. Стиль работы был очень характерным и хорошо отличимым, точно отпечаток пальца.

Госпожа Конг перешла на непонятный язык, надо полагать, специальный медиумный. Она принялась гортанно выкрикивать некие заклинания. Симон в это время сильно сжал ладонь Эриха.

Внезапно ровно горящие свечи вспыхнули ярче, словно язычкам пламени добавили кислорода. Над столом пронёсся тихий ропот. К своему удивлению, Эрих почувствовал на лице порыв ветра — хотя, казалось бы, откуда бы ему было взяться? Язычки пламени на свечах тем временем хаотично заплясали.

Тот стиль, что Би знала так же хорошо, как биение собственного сердца.

— Мы вызываем дух Эммы де Беккер! — провозгласила Лю, уставившись в потолок. — Если здесь ты, отзовись…

Медиум замолкла, над столом повисла тягучая пауза. Ван дер Берг снова сжал ладонь Краузе.

У нее перехватило дыхание. В ушах гулко застучал пульс. Горячая влага защипала слезные протоки и заструилась по лицу. Би не видела этой картины почти тридцать лет, однако помнила ее так, словно это было вчера. Помнила, как она сидела рядом с матерью, которая наносила на работу последние легкие мазки. Как всем нутром ощущала эту абсолютно захватывающую дух красоту цветения полевых цветов.

— Мне мешает, мне мешает! — вдруг тоненьким, совершенно другим голоском воскликнула госпожа Конг, и Эрих против желания вздрогнул. Слишком похожи были интонации.

Так же, как ощущала и сейчас.

«Да нет, — урезонил он себя. — Не может быть. Просто фокус».

Госпожа Лю тем временем полностью закрыла глаза.

Картина ничуть не потеряла яркости за минувшие годы. Этот невероятный калейдоскоп красок был таким же колоритным и живым, как и тогда, когда только вышел из-под кисти. Видно было, что кто-то бережно хранил эту картину.

— Кто? — спросила она обычным голосом.

Позади Би остановился парень с бейджиком на груди.

Но призрак Эммы не отвечал. Над столом словно сгустилась ночь. Сумрак будто бы исходил из углов комнаты и концентрировался внутри круга.

— Уберите его! — вдруг взвизгнула медиум так громко, что теперь подскочили оба гостя: и Эрих, и Симон.

– Порой искусство так сильно трогает за душу, верно? – мягко произнес он, словно привык уже видеть, как случайные посетители плачут перед картинами.

— Кого? — спокойным тоном спросила Лю.

– Угу, – покивала Би, даже не пытаясь вытереть слезы.

— Я не с тобой разговариваю! — выпалил дух.

Теперь Эриху показалось, что призрак дал петуха. Последний возглас уже ничем не напоминал голос Эммы.

– Она называется «Полевые цветы долины Карризо».

— А с кем?

— Вот с ним, с ним, с ним!

Да, Би помнила ее название. Не оглядываясь на продавца (она вообще была сейчас не в силах шевельнуться), она лишь спросила хриплым, каким-то незнакомым ей голосом:

Сосед Краузе неожиданно стал поднимать зажатую в ладони руку Эриха, будто бы указывая собранию, кого имеет в виду дух. Краузе сопротивлялся движению, но амбал был явно сильнее.

— Он давно за нами наблюдает! — сказал дух устами госпожи Конг.

– Сколько стоит?

Эрих обратил внимание, как неприятно кривятся губы на её лице, когда она говорит за призрака.

– Для вас это будет семьсот долларов.

— Только не признаётся! Он умеет это делать, в отличие от тебя!

— Что умеет?

— Притворяться! — повторил дух. — Он видит нас, но не признаётся.

Би, не раздумывая, полезла в сумочку за кредиткой и передала ее парню.

Эрих попытался опустить зажатую в лапе амбала руку, но снова не смог.

– Я ее покупаю.

— Эмма! — плачущим голосом вдруг произнёс Симон. — Кто тебя убил, скажи, умоляю!

От Краузе не укрылось, как госпожа Конг немедленно распахнула глаза и гневно взглянула на ван дер Берга. Ещё бы: он нарушил главное правило сеанса — общаться с духами имел право только сам медиум.

Она купила бы эту картину за любые деньги!

Над столом вновь прошёл ветер, все свечи погасли. Некоторое время в наступившей темноте слышалось лишь напряжённое дыхание собравшихся за столом людей. Потом левую руку Эриха, которую держал Симон, потянуло назад и вниз. Учитывая, что правую всё ещё задирал вверх могучий сосед, Краузе на какое-то время стал человеком набекрень. Потом худенькая ладошка адвоката выскользнула из руки Эриха, и раздался звук падающего тела. Когда снова зажгли свечи, выяснилось, что бедный адвокат свалился на пол в глубоком обмороке.

«Благодаря» непримиримой чистке, произведенной ее бабушкой, и полной безучастности (или, напротив, соучастию) отца в не слишком-то лестном повествовании, выстроенном вокруг реальной истории жизни ее матери, у Би не было ничего из маминых творений. Даже став взрослой, она ни разу не потрудилась поискать ее работы в интернете, потому что ее душу разрывало от внутренних противоречий. А еще потому, что Би считала это предательством по отношению к тем людям, которые вырастили ее и воспитали.

Ближе к вечеру Эрих посетил управление полиции. К удивлению, он не обнаружил у входа пикетчиков. Впрочем, они занимали его мысли постольку-поскольку, являясь в последнее время лишь привычным атрибутом пейзажа.

Винк оказался на месте и энергично замахал рукой, когда Краузе заглянул в его кабинет.

Отец и бабушка пытались загородить ее от тяжелейших эмоциональных перепадов, омрачавших психическое состояние мамы, всячески придавая жизни Би стабильность и упорядоченность – как до, так и после гибели матери. Би поняла это, уже когда стала взрослой. И она ни в коей мере их не винила. Но из-за этого Би потеряла то, что жизненно необходимо для каждого человеческого существа – родственную связь. С человеком, который знал и любил ее с самого момента появления на свет. И утрату которого она болезненно ощущала по сей день. Как бы решительно она это ни опровергала.

— Заходите, заходите, — подтвердил намерение пообщаться инспектор. — Есть новости.

— Неужели? — вскинул бровь Эрих, подходя к столу и устраиваясь в мягком кресле.

И это чувство, как никогда яркое и мощное, с новой силой разгорелось в ней сейчас, когда она стояла перед картиной своей матери. Внутренняя общность. С матерью. А еще сильнее – с тем, что мучило и не давало покоя ей все эти годы, как бы ни пыталась Би в себе это заглушить.

— Точно так. Удалось выяснить, что некто Густаф Клас, младший сын госпожи Бауэр, неожиданно отправился в путешествие за океан! Не далее, как полтора месяца назад! С тех пор… С тех пор от него нет никаких вестей и его след потерян!

— Хм… — Краузе потёр переносицу. — Сын самой госпожи Бауэр? Владелицы верфи Кромхаут?

Общность с ее творчеством.

— Именно. Младший! Старший тоже уехал, но ещё три года назад, и живёт себе поживает в Марселе!

— Может, младший отправился к нему?

Продавец, тихонько насвистывая, взял в руки кредитку.

— Ничего подобного! Оказывается, мать ездила во Францию на розыски. Инкогнито, не поднимая шумихи. Ну, вы понимаете. Никому не нужна огласка.

— Возможно, всё же совпадение, — с сомнением проговорил Эрих.

– У вас, скажу я, наметанный глаз. А еще вам улыбается удача: картина только сегодня утром прибыла из некоего унаследованного имения, и долго она б у нас не провисела. Эта художница отсюда, из Лос-Анджелеса, и зовут ее Фиби Арчер. Она очень востребована была в восьмидесятых. Коллекционная вещь, – добавил парень и отошел к стойке пробить чек.

— Возможно, и совпадение. Но ответ на этот вопрос можете дать следствию именно вы. И — немедленно!

— Я? Немедленно?

— Это же ваш отчёт по найденному трупу? — Винк поднял со стола несколько листочков и легонько потряс ими в воздухе.

– Я знаю, – тихо сказала Би. – Это была моя мать.

— Видимо, да, а что?



— Ну вот же! — Инспектор уставился в текст и принялся цитировать: «На верхней челюсти обнаружены металлические коронки, расположенные в ряд на зубах, пронумерованных 7, 8, 9 (боковые и центральные резцы правой верхней челюсти); а также отсутствие зуба мудрости (32) на нижней правой челюсти».

— Не совсем понимаю.

Спустя минут двадцать она стояла на улице с приставленной к ногам, старательно завернутой картиной и дожидалась такси, которому до нее ехать оставалось шесть минут. Недолго думая, она набрала номер отца. Тот снял трубку после второго гудка.

— Нам уже удалось поговорить с дантистом Класа! Прямо перед поездкой он поставил ему три коронки и удалил зуб мудрости! Вы немедленно отправитесь к этому зубному врачу и зафиксируете всё, как положено. Как судмедэксперт, работающий по делу, снимите более точные показания для идентификации тела! Хотя я и так не сомневаюсь, что убитый и есть Густаф Клас, представитель той самой золотой молодёжи. Вы снова оказались правы, Краузе. Это никакой не бродяга!

– Привет, пап.

— Новое дело, — задумчиво протянул Эрих, поёжившись в кресле. — Дело принимает нешуточный оборот…

– Привет, Би. Ну как там идут дела в твоем угловом кабинете?

Глава 18

Один как перст

Отец и бабушка были чрезвычайно рады, что Би наконец образумилась и вернулась в Лос-Анджелес. А уж тем более, что сразу получила руководящую должность в новой фирме и вожделенный угловой кабинет. Би прерывисто вздохнула, заранее зная, что отцу не понравится то, что она собирается ему сказать.

Амстердам, наши дни

Впечатление было такое, что прошло минуты две, не больше. Только-только Элис закрыла глаза, изнемождённо откинувшись затылком на подушку, и тут же её кто-то принялся отчаянно теребить за правое плечо.

– Да вот подумываю с ним проститься.

— М-м-м? — недовольно поинтересовалась она, не открывая глаз. Хотелось спать, спать и спать. До скончания веков.

— Преспали![27] — шипящим шёпотом произнёс кто-то относительно знакомым голосом.

– Ох, Беатрис… – Он издал тяжелый вздох, полный раздражения и досады. – Но почему?

— А? — переспросила Эля, про себя отмечая, что перешла исключительно на односложные вопросы.

– Потому что… – Би шмыгнула носом, рискуя вновь разразиться слезами. – Потому что сейчас я стою на тротуаре перед антикварной лавкой в центре Лос-Анджелеса, и у них на стене висела одна из маминых картин, и я ее купила, и она просто… знаешь… взывает ко мне. – Она перевела дыхание. – Я художник, папа. Я отрицала это всю мою жизнь, потому что не хотела огорчать вас с бабулей, не хотела, чтобы вы за меня волновались. Но… я просто больше не могу.

Глаза открыть всё же пришлось. И машинально подтянуть простыню к подбородку тоже.

В окно сквозь голубой тюль просвечивало солнце. Оно оставляло причудливые полосы на голубых обоях. В центре комнаты прыгал на одной ноге Младен: он натягивал брюки и пытался попасть в штанину. На лице парня застыло обескураженное выражение.

Отец долго не произносил ни слова, и Би все ждала, когда он начнет читать ей лекцию о том, что она создает себе тем самым репутацию ненадежного и взбалмошного сотрудника. Но когда он наконец подал голос, то просто спросил:

— Брже![28] — поторопил девушку Младен. — Бистро!

– Что за картина?

Только тут до Элис окончательно дошло, что они, видимо, проспали всё на свете!

– «Карризо».

Она резко откинула простыню и с изумлением обнаружила, что лежит на кровати в полностью натуральном виде. Эля никогда не думала, что умеет так стремительно краснеть: она почувствовала, что щёки мгновенно запылали. Она потянулась обратно к простыне, но та улетела слишком далеко. Тогда Элис, согнувшись в три погибели и пытаясь прикрыть руками всё, что можно, и всё, что нельзя, отползла к тумбочке, где мятым курганом была сложена её одежда.

Впрочем, Эля зря переживала: Младен из деликатности отвернулся и делал вид, что занят застёгиванием ремня.

Ей не потребовалось объяснять, что это за картина. По молчанию в трубке Би поняла, что он так же живо, как и она, помнит обстоятельства создания этой картины и вызванные ими потрясения.

Когда они рысью примчались к незапертой калитке в заборе клиники, часы показывали 8:29. По рассказу Младена Эля уже знала, что утренний обход начинается в 8:30.

Пригнувшись, беглецы промчались через задний двор и нырнули в подъезд хозяйственного корпуса. Далее был полуподвал с неприметной кладовкой, где они оставили свои больничные пижамы.

– Да… Она правда очень красивая.

На протяжении всего обратного пути Элис периодически прислушивалась к своему состоянию. И удивлялась. Казалось бы, после такой нагрузки на организм — ведь мешали ночью всё, что ни попадётся под руку, — этот самый бедный организм должен был пребывать в сильно разобранном состоянии. Так ведь нет — даже голова не болела! И мозг не давил изнутри на череп, поддерживая сознание в ясном и незатуманенном виде, что позволяло отдавать конечностям вполне себе чёткие и вменяемые команды.

Би проглотила застрявший в горле комок.

По поводу же иных физических действий, произведённых нынешней ночью, Эля пообещала безжалостно разобраться с самой собой позже. Сейчас — не до этого. Сейчас они неслись с Младеном по коридорам клиники, окольным путём стараясь проникнуть на свой этаж.

— Ево их![29] — Парень схватил Элю за рукав, препятствуя её неожиданному появлению из-за очередного угла. Он прижал девушку к стене, а потом осторожно выглянул. — Ускоро ће доћи до коморе![30] — сообщил он.

– Жаль, что бабушка избавилась от всех ее картин.

— И чего делать то?

— Трчи тамо! Около![31] Вокруг! — Младен показал пальцем.

– Мне тоже, – тихо ответил он. – Очень жаль. Просто тогда… так казалось лучше.

— А если не успею? — Элис в ужасе округлила глаза.

Парень пожал плечами.

Би зажмурилась, пытаясь сдержать новый приступ слез.

И Эля решилась. Припустила по коридору, пригибаясь, будто по ней стреляли со сторожевой вышки. Когда она на всех парах вылетела в маленький коридорчик, ведущий к её палате, из-за противоположного угла как раз выходила делегация из трёх человек во главе с доктором Кристианом. Эля отметила это краем глаза, как и то, что врачи разговаривают между собой и не очень-то наблюдают за разворачивающимися в коридоре событиями.

– Ты любил ее?

Элис в два гигантских прыжка преодолела расстояние до двери палаты, вбежала в помещение, и в тот момент, когда люди в белых халатах оказались на пороге, прыгнула в направлении кушетки, будто ныряла «рыбкой» в реку с разбега. Но немного не рассчитала. Вместо того, чтобы зафиксироваться в лечебной кровати, она, не сумев затормозить, по инерции проследовала дальше места назначения и с ужасающим грохотом, повалив стойку с капельницей, сверзилась на гладкий пол за кушеткой.

В конце осмотра доктор Ромм сообщил следующее: анализы у пациентки отличные, никаких патологий не обнаружилось и не подтвердилось. Осталось дождаться ещё одного, заключительного исследования, результаты которого должны прийти ближе к вечеру. Доктор Ромм не сомневался, что и данное исследование не даст поводов для беспокойства. Но чисто формально, для галочки, результат надо было зафиксировать! После этого администрация составит подробную справку о состоянии здоровья пациентки и на следующий день, то есть завтра, Элис подготовят к выписке.

Она никогда не задавала отцу такой вопрос. Да и он никогда добровольно этим не делился. Тема ее матери вообще редко когда затрагивалась напрямую. И все же Би необходимо было это знать. Сейчас она ощущала потребность поговорить о матери.

— Есть одно но, — сказал Кристиан, внимательно глядя девушке в глаза. — Меня беспокоит ваше странное поведение. Как вы умудрились упасть с кровати?

И, может статься, отцу это требовалось не меньше.

— Мне кошмар приснился, — не моргнув глазом соврала Элис. — Будто за мной чудовища гнались. А я убегала. И видимо, как собака во сне, перебирала лапами. Ну, то есть ногами. И доперебиралась, что свалилась.