Она услышала свист Сюзанны – условный сигнал, сообщавший, что пора искать шахту. Потом вблизи раздались легкие шаги, сопровождаемые хрустом веточек и шелестом листьев. Элиза вернулась под сумрак деревьев, моля Бога, чтобы идущим оказался Виктор.
Вскоре он показался из-за деревьев.
– Слава богу, – прошептала Элиза, поспешив к нему, и Виктор чмокнул ее в щеку. – Иди за мной. Нужно подняться по склону.
– Я так понимаю, шахта находится не у самого замка?
– Нет, не у самого. Та, о которой говорила Сюзанна.
– Ты уверена?
– Конечно. Идем.
По пути через лес Элиза чувствовала, как бьется ее сердце. Ее настроение улучшалось. Кровь неслась по жилам, будоража все тело. Это же чертовски здорово – идти в темноте по едва различимой лесной тропе вместе с Виктором, прислушиваясь к чужим шагам. В этом было что-то магическое и сверхъестественное. И как странно: смертельно опасное дело, на которое они шли, заставляло ее чувствовать себя по-настоящему живой. Когда они подошли к развалинам стены, частично скрытой плющом, Элиза раздвинула ветки и перелезла через стену.
– Вход с другой стороны, – шепнула она.
На другой стороне они нашли тяжелую круглую металлическую крышку, хорошо замаскированную растительностью. Всякий, не знающий, где искать, прошел бы мимо. Вдвоем они подняли крышку.
– Я спускаюсь, – сказал Виктор. – Потом ты закроешь крышку.
– Я тоже пойду.
– Нет, Элиза. Это не входит в план.
– Я только удостоверюсь, что с тобой все в порядке, вылезу и буду ждать поблизости.
Он погладил ее по руке и скользнул в темноту шахты.
– Ты сумеешь найти скобы в стене?
Элиза ждала, стиснув кулаки. Ее нервы напряглись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Подмышки стали мокрыми от холодного пота. С каждой секундой ее тревога возрастала. Что задержало Виктора? Почему он до сих пор ей не ответил? Лес вокруг был полон звуков, но Элиза их не слышала, застыв во времени. Потом появился новый звук, совсем рядом. От испуга ее волосы встали дыбом. Она затаила дыхание, огляделась по сторонам, затем облегченно выдохнула. Обыкновенная лиса.
– Ага, – наконец донесся снизу голос Виктора. – Тут что-то вроде лестницы.
– Сюзанна нам об этом не говорила. Я спускаюсь следом. Можешь включить фонарик?
– Пока еще нет.
– Но здесь темно. Шахта ведет в туннель. Света никто не увидит.
– Подожду, пока спущусь на дно.
– Ладно.
Несколько минут они спускались в кромешной тьме. В шахте пахло плесенью и гнилью. Элиза морщила нос, думая о крысах и иных обитателях подземелья, возможно нашедших здесь свой конец.
– Почти спустился, – сообщил Виктор. – Поднимайся назад.
Мелькнул свет включенного фонарика, и сейчас же послышались немецкие голоса:
– Halt! Halt!
Элиза застыла. Казалось, сердце выскочило у нее из груди. Затем, сознавая, что у нее нет выбора, она стала лихорадочно подниматься. В висках стучала кровь. Дыхание стало совсем частым. Выбираясь наружу, она подвернула лодыжку. Попробовав встать на эту ногу, Элиза едва не вскрикнула от боли. Идти теперь она не могла, только ковылять прихрамывая.
До сих пор она думала, что Виктора не берут никакие пули, а его храбрость и сила не знают пределов. Но оказалось, он такой же человек, как остальные. Добравшись до деревьев, Элиза остановилась. Она смотрела на вход в шахту, отчаянно желая увидеть, как Виктор вылезает – живой и невредимый. «Виктор, выбирайся!» – мысленно умоляла она его.
Затем в темноте прогремел выстрел. У нее зашлось сердце. Нет! Нет!
Глава 36
Элен
В ту ночь Элен зашла проведать Флоранс. Младшая сестра крепко спала. Элен же было не сомкнуть глаз. Казалось, стены комнаты надвигались на нее. Элен вылезла из постели и, старательно обходя самые скрипучие половицы на рассохшемся полу, спустилась вниз. На кухне она вскипятила чайник, насыпала в чашку немного драгоценного настоящего кофе и, оставив настаиваться, вышла через заднюю дверь. За порогом было еще темно, но эта темнота отличалась от ночной. Несколько минут, и взойдет солнце. Элен ждала, вслушиваясь в затихающие звуки ночного мира. Туман редел, а за деревьями медленно поднимался солнечный диск. Элен часто встречала восход. Она вытерла росу со старой чугунной скамейки под каштаном и уселась ждать Элизу. Но утренний воздух был еще холодным. Элен вернулась в дом за шерстяным платком и кофе.
Когда она вышла снова, солнце успело встать. Небо было окрашено в яркие розовые и золотистые тона, а туман оставался лишь в низинах, и то совсем тонкий. Как случилось, что этот неизменно прекрасный пейзаж сегодня казался еще более нежным и волшебным?
– Никому не отнять у нас эту красоту, – прошептала она. – Никому.
Элен села, держа в руках чашку и глядя, как перед ней разворачивается картина пробуждения природы. Где-то задорно прокукарекал петушок. На небесной палитре появились нежные оттенки синего. Элен ощутила свою принадлежность к этим местам. Это принесло ей успокоение. Невзирая на все, что происходило в окружающем мире, она ощущала здесь свои корни. Чем вызвано это чувство родства? Наверное, тем, что она ощущает себя естественной, такой, какая есть. Элен была в этом уверена. Тогда как такое возможно, если все они изменились, перестав быть самими собой? Может, они лишь играли в себя, облачаясь в доспехи храбрости и мужества, даже когда страх грыз их изнутри? И принадлежность касалась не только места, связь с которым ты ощущаешь; она включала и принадлежащее тебе, в чем и была проблема. Они сражались за освобождение страны от захватчиков и оккупантов – пришлого народа, присвоившего себе чужое. Захватчики забирали себе приглянувшиеся вещи, избивали и убивали целые семьи, вытаптывали мечтания, уничтожали надежды, оставляя после себя сломанные жизни. Жители деревни выдерживали все это из последних сил. Элен боялась, что, даже когда военный кошмар закончится, наследие войны так просто не исчезнет.
Но потом она подумала о любви и чувствах, вызываемых любовью.
Она любила Флоранс и Элизу, хотя обе порой сводили ее с ума, однако кровное родство между ними было сильным. Элен была готова защищать сестер до последнего вздоха. Прочная нить связывала ее сердце с их сердцами, соединяя всех троих. Если бы не война, какая-то из них наверняка была бы уже замужем. Возможно, стала бы матерью. Не исключено, что все три. Элен попыталась это представить, но перед мысленным взором постоянно мелькало улыбающееся лицо Джека. Ею двигал отнюдь не легкий любовный голод, а глубокая внутренняя тоска. Элен не сомневалась, что полюбила этого англичанина.
Она изо всех сила старалась подбадривать сестер в трудную минуту и знала, что под ее неизменным добродушным юмором скрываются совсем другие чувства, с которыми иначе ей было бы трудно совладать. Беспомощность, гнев, чувство неадекватности и одиночество. Все эти чувства жили в ее сердце, и любовь к сестрам не могла их заглушить.
Элен вновь ощутила беспокойство. На этот раз – по поводу Элизы. По всем расчетам, сестра уже должна была вернуться домой. Встав, Элен прошла к воротам, открыла засов и двинулась по дорожке. Впереди кто-то шел ей навстречу, однако расстояние не позволяло разглядеть лицо.
Элен хотела было вернуться в дом, но осталась. Встречный двигался еле-еле. Элен подождала еще и уже собралась возвращаться, когда ее окликнули по имени. Она прищурилась, всматриваясь в даль. Неужели Элиза? Элен побежала. Слава богу, это действительно была Элиза. Сестра хромала, болезненно морщась на каждом шагу. Элен бросилась ей на помощь.
– Что случилось?
– Немцы схватили Виктора, – выдохнула Элиза и рухнула в подставленные руки Элен.
Кое-как ей удалось довести сестру до дома, а затем дотащить до гостиной и усадить на стул.
– Перво-наперво я осмотрю твою лодыжку, – сказала она, опускаясь на пол.
Элиза нагнулась, растирая покалеченную ногу.
– Не могу на нее опираться. Целую вечность сюда тащилась. В лесу слышала немцев и их собак. Жутко перепугалась.
Элен сняла с нее ботинок и ощупала ногу.
– Перелома нет. – Она посмотрела на лицо сестры, искривленное болью.
– Ты уверена? – дрожащим голосом спросила Элиза.
– Да. Иначе ты бы орала от моих прикосновений. Сейчас я принесу тебе сладкое питье, а потом перебинтую. У тебя вывих.
– Ладно, – согласилась Элиза.
– Ты уверена, что немцы схватили Виктора?
Глаза Элизы были полны страха.
– Я строго следовала наставлениям Сюзанны. Не представляю, как немцы могли пронюхать. Я уверена, что показала Виктору ту самую шахту… А если нет?
Подавшись вперед, она закрыла лицо руками.
Глава 37
Уложив Элизу спать, Элен взяла ее велосипед и раньше обычного поехала на работу, надеясь что-либо разузнать о ночных происшествиях. Вначале она заехала к Виолетте. Та открыла дверь в халате и с бигуди на голове.
– Проходи на кухню. У меня готовится настоящий кофе.
– Где тебе удалось его раздобыть?
– Старые запасы. Ночью я почти не спала, вот и решила как следует взбодриться.
– Я тоже глаз не сомкнула. Тебе известно, что именно они затевали? Я не знаю ничего.
Виолетта рассказала, в чем заключался план партизан.
– Боже мой! Так вот почему Элиза говорила про шахту! Она сказала, что немцы схватили Виктора.
– Он мертв? – испуганно воскликнула Виолетта.
– Не знаю. Элиза в ужасном состоянии.
– Как ты думаешь, Сюзанна не пострадала?
– Надеюсь, что нет. Вскоре мы узнаем.
– Немцы устроят суд?
– Если и устроят, что это изменит? – беспомощно пожала плечами Элен. – Суды – просто насмешка. Я слышала про множество таких судов. Сплошная видимость правосудия. Ширма, чтобы убивать тех, кого и когда они пожелают.
Виолетта побледнела:
– Если что-то услышишь, дай мне знать.
– Ты тоже.
Элен поцеловала подругу в обе щеки и поехала на работу. Дверь оказалась незапертой, но внутри было пусто. Сняв плащ, Элен перешла в примыкающее здание больницы, где на кровати сидел капитан-немец.
– Я знаю, что вы спасли мне жизнь. Разрешите вас поблагодарить.
Он сносно говорил по-французски.
– Думаю, надо благодарить доктора Маршана, – возразила Элен. – Не представляете, сколько всего пришлось ему вынести, чтобы сохранить вам жизнь.
– Я слышал, – смущенно улыбнулся немец. – Но первую помощь мне оказали вы. И потому я вам искренне признателен за ваши своевременные действия.
– Теперь Уго снова вернут в замок?
– Нет. Я постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось. Но не могу обещать, что за ним не будут пристально следить. Мы все немного помешались от этой войны. Согласны? – (Элен кивнула.) – Я могу быть с вами откровенным?
– Конечно.
– Я скучаю по детям. И по своей прежней жизни тоже.
– Мы не просили нас оккупировать, – резко ответила Элен. – Не кажется ли вам, что мы все скучаем по своей жизни?
– Уверен, так оно и есть. Простите. Вы были исключительно добры ко мне.
– Это моя работа. Я сейчас приготовлю вам завтрак.
Капитан протянул ей руку. Элен осторожно протянула свою.
– Я сделаю для вас все, что в моих силах. Забыл вам представиться. Капитан Ганс Мейер.
– Элен Боден, – представилась она, отпуская его руку.
В палату, не постучавшись, вошел эсэсовский офицер. Он щелкнул каблуками, кивнув капитану.
– У нас есть ряд вопросов к медсестре Боден.
Заморгав, Элен отошла от кровати:
– Я вас слушаю.
– Знаком ли вам немецкий юноша по имени Томас Шмидт?
Элен наморщила лоб. Руки она держала за спиной, вдавив большой палец правой в ладонь левой. Она сознавала, что Мейер не только слышит ее слова, но и наблюдает за ней.
– Нет, – ответила она эсэсовцу. – Откуда мне знать этого юношу?
– Это дезертир, пойманный ночным патрулем. Он сказал про Сент-Сесиль.
– Да? И что?
– Вы его не знаете? – (Элен покачала головой.) – Мы думаем, что у него в деревне нашлись пособники, которые его прятали.
– С какой стати местным жителям прятать у себя немецкого дезертира? Сумасшедших среди нас нет. Мы бы выдали его вам.
– Понятно, – ответил эсэсовец.
– У вас есть еще вопросы?
– Нет. Мы опрашиваем всех жителей деревни. Мы уже говорили с доктором и его женой. Возможно, все совсем не так. Этот Томас Шмидт путался в показаниях.
– Может, он сам нашел себе место, где и прятался.
– Всякое возможно.
Офицер подошел к двери, но вдруг повернулся и спросил:
– У вас есть амбар?
– Садовый сарай… А этот дезертир мертв?
– Это, мадам, вас не касается.
После ухода эсэсовца Элен понадобилась вся сила воли, чтобы сохранить самообладание. Мало того что Виктора схватили и, возможно, застрелили, теперь еще и это. А вдруг Томас по-прежнему жив и указал немцам на их дом? Элен отвернулась от капитана и принялась сматывать бинт, чтобы скрыть дрожь в руках. Перед глазами неотступно стояло лицо Томаса. Живого. Мертвого. Внезапно появившегося в их доме. Смеющегося над ней. Лежащего в гробу. И самая отвратительная из картин: Томас, сидя в гробу, указывает на нее. Мозг захлестывал вихрь мыслей. Пытаясь хоть как-то остановить мелькающие образы, Элен зажала уши.
– Мадемуазель!
Элен не сразу сообразила, что капитан Мейер обращается к ней.
– Не беспокойтесь, – донеслись его слова. – Они просто хотят вас попугать. Кому есть дело до какого-то солдата-дезертира? Скорее всего, патруль его и застрелил.
Час спустя в клинику заглянул местный полицейский Лео и спросил Элен. Уже будучи взвинченной, она затаила дыхание, приготовившись услышать новую порцию дурных вестей. Элен повела Лео в комнатку в задней части клиники, подальше от чужих ушей.
– Через два дня состоится суд, – сообщил полицейский.
Элен едва не застонала.
– Через сорок восемь часов? И ни часом позже?
– Да. Начало в девять утра. Будут судить троих пленных из шато и Виктора.
– Боже! – вырвалось у Элен; она почувствовала слабость во всем теле.
Лео молчал.
– Значит, Виктор жив. Он ранен? Избит?
– Насколько мне известно, нет.
Элен плотно сжала губы. При мысли об Элизе у нее екнуло сердце.
– Его будут допрашивать?
– Почти наверняка. Но он сумеет продержаться двое суток и ничего не выдать, какие бы пытки к нему ни применяли. Он парень крепкий.
Элен зажала рот, боясь застонать. Ей хотелось выплеснуть страх, нараставший внутри, – закричать, заорать, начать молотить кулаками по стене. Но она не могла себе этого позволить.
– Остальные не пострадают, – сказал Лео, одобряюще похлопывая ее по плечу. – Элизы в кафе не было. Я предупредил Виолетту: пусть передаст всем, чтобы рассредоточились.
– По тайникам?
– Да. На какое-то время группа перестанет действовать.
– А Виктор?
– Увы, ему уже не вырваться.
– Но как немцы его схватили? Как они вообще узнали о плане? Может, нас кто-то предал?
Лео покачал головой, затем пожал плечами.
Элен подумала об Элизе. Вспомнилось, как сестра боялась, что ошиблась шахтой. Если это действительно так, чувство вины будет глодать несчастную Элизу всю оставшуюся жизнь.
Глава 38
Элен вернулась с работы раньше обычного, но никак не могла успокоиться и ходила из комнаты в комнату. Мысли неотступно крутились вокруг суда. Она хотела поговорить с Элизой, но той не было дома.
Как ни странно, лучшим способом выбраться из тупика и вернуть себе душевное равновесие была уборка. Элен этот способ всегда выручал, и она надеялась, что он и сейчас поможет ей сдерживать жуткие мысли и ощущения. В методичном наведении порядка в доме было что-то успокаивающее. Ритмичные движения швабры, оттирание пятен, энергичное наведение блеска. Ни о чем не надо думать; сосредоточься на том, что делаешь, и все. Уборку Элен начала с гостиной – места, где сестры проводили изрядную часть времени: причесывались, распивали чай и не только, читали или просто обсуждали прошедший день. Перво-наперво она, как всегда, оглядела комнату. Беспорядок был повсюду. Диванные подушки валялись на полу. На большом диване, поменявшем с помощью Виолетты нутро и обивку, валялись раскрытые книги. Кое-как задвинутые занавески все в складках. Мусорная корзина переполнена. Куда ни глянь – везде глаз натыкался на пустые чашки и стаканы.
Прежде всего Элен вернула на место подушки, энергично взбив каждую и аккуратно составив на диване. Она отошла, любуясь делом своих рук. Отлично! Потом настал черед стаканов и чашек, которые она отнесла на кухню и вымыла. Вернувшись в гостиную, она собрала с дивана все книги и поставила на полку в алфавитном порядке. Иначе как можно найти нужную книгу? После этого Элен принялась тщательно и педантично вытирать пыль со всей мебели, ламп, статуэток и картин. Она не могла смириться даже с тонким слоем пыли. С особой тщательностью Элен освобождала от пыли материнские фарфоровые статуэтки и любимую бронзовую фигурку Флоранс. Сестру очаровывал слой патины. Эту фигурку она забрала из сада, окружавшего их ричмондский дом, и утверждала, что такую прелесть надо беречь от воздействия стихий. В дальнейшем эта прелесть перекочевала из комнаты Флоранс на кухню и наконец в гостиную, где заняла место на буфете. Клодетта явно была бы против, но Флоранс просто влюбилась в бронзовую отдыхающую фею. Фея сидела, вытянув ногу, на которой устроился голубок. Младшую сестру восхищали тонкие черты лица феи и крылья, где была видна каждая прожилка.
Иногда уборка погружала Элен в подобие транса. Мысли исчезали, но одновременно она забывала, какую часть работы сделала, а какую – нет. Подмела ли она пол? Конечно же нет. Уборка для Элен была сродни живописи. То и другое занятие освобождало мозг от мыслей. Занимаясь уборкой или стоя с кистью у мольберта, она выпадала из времени. То же происходило с Клодеттой, когда та писала. Элен помнила, как однажды увидела мать за письменным столом. Казалось, та что-то пишет. На самом деле Клодетта смотрела в окно, позабыв про ручку. Это было похоже на транс. Элен спросила, что у них сегодня к чаю, однако мать будто не слышала вопроса. С того дня она вообразила, что Клодетта записывает в дневник какие-то секреты, и ей ужасно захотелось в них проникнуть.
Через несколько лет, когда они освобождали ричмондский дом для нового владельца, мать арендовала большой мусорный бак, куда побросала все, что называла хламом. Элен стало любопытно, и, когда стемнело, она пробралась к баку, решив порыться в содержимом. К ее изумлению, под картонной коробкой она обнаружила один из материнских дневников. Элен осторожно вытащила тетрадь и унесла к себе в комнату, собираясь поделиться находкой с Элизой. Однако, начав читать, она почувствовала себя воровкой, крадущей материнское сердце. Почему? Да потому, что мысли и чувства, те самые секреты были такими же непостижимыми, как и сама Клодетта. Все записи в дневнике касались утраченной любви, потерянной страсти, смерти духа и желаний. И никаких имен.
Элен вернулась в сегодняшний день, вспомнив о незаконченной уборке и грядущем суде. Закрыв глаза, она заставила себя глубоко дышать.
Гостиная хотя бы приобрела более свежий вид.
Сделав еще несколько вдохов и выдохов, Элен собрала ковры, отнесла в сад и основательно выбила. Вернувшись в дом, она подмела пол, и когда совок был полон мусора, вынесла его на кухню, а обратно принесла ведро с водой и швабру. После мытья полов наступала самая любимая ее часть уборки. Из пчелиного воска и оливкового масла Флоранс соорудила подобие мастики для мебели и пола. Встав на четвереньки, Элен принялась втирать мастику в пол. Она неутомимо терла половицы, пока рука не заныла, а пол не приобрел зеркальный блеск. В воздухе терпко пахло апельсинами и лимонами – их сок Флоранс добавляла для отдушки. Дом для Элен означал безопасное место, где собраны знакомые вещи и запахи; уютное, успокаивающее место, где каждая из сестер может быть такой, какая есть. Красивые, пусть и не совсем сочетающиеся цвета комнаты свидетельствовали об их гармоничной (по большей части) совместной жизни. Дом был местом надежды и любви, но также и местом предельной открытости, делающей сестер беззащитными.
Элен зашла к Флоранс. До этого сестра спала, но сейчас сидела на постели и терла глаза.
– Черт! Продрыхла весь день.
– Удивляюсь, как тебе спалось, когда я подняла столько шуму.
– Чем ты занималась?
– Уборкой. Кстати, где Элиза?
– Ушла с Клодом в лес.
– Это с ее-то вывихнутой лодыжкой?
– Он говорил о суде.
– Так…
– Элен, это ужасно. Вид у Элизы совсем сокрушенный.
– Знаю.
– Давай поужинаем вместе. Я спущусь через несколько минут.
Элен прошла на кухню, чтобы немного прибраться и там. Она мечтала совсем о другой жизни. Ей хотелось путешествовать по всему миру, побывать в Индии, Италии, Америке, Новой Зеландии и Греции. Особенно в Греции. Ее манили восхитительные белые деревушки, как на журнальных картинках. Белые домики, сверкающие под кобальтово-синим небом. Элен мечтала не только о путешествиях, но и о карьере художницы с выставками в Лондоне и Нью-Йорке. А еще она мечтала о свободе.
Пока Элен убирала высохшую посуду, ее мысли снова унеслись в прошлое, на семь лет назад. Тогда Флоранс было пятнадцать, а Элизе всего семнадцать. Подростки, только-только вышедшие из детства. И сама жизнь здесь больше напоминала игру в дом, особенно после возвращения Клодетты в Англию. Но не где-нибудь, а здесь старые каменные стены постепенно стали родными, даря ей и сестрам безопасность. Именно здесь она превратилась из мечтательной девушки в ответственную женщину. И сейчас Элен ощущала себя крепко вросшей в эту жизнь, хотя действительность постоянно норовила вырвать корни. Особенно сейчас.
Глава 39
На следующее утро ярко светило солнце, но до суда оставались всего сутки, отчего казалось, что над деревней висит тяжелая черная туча. Заметив, что Элен смотрит в пространство и не слышит обращенных к ней слов, Уго отвел ее в сторону.
– Вот, возьми. – Врач подал ей пакет. – Пройдись по воздуху. Отнеси это Габриэль, жене Клемана. – Он подал второй пакет. – А это для мадам Дешан и ее дочери Амелии. Только не перепутай.
Элен улыбнулась, благодарная Уго за передышку.
Выйдя на улицу, она почти сразу наткнулась на черноглазого Арло. Тот печально посмотрел на нее и спросил, как ей и сестрам живется.
– Нас всех тревожит завтрашний суд, – сказала Элен, стараясь не показывать, насколько ей на самом деле тошно.
Оба без слов понимали, чем закончится этот суд.
– Я хорошо знаю Виктора, – сказал Арло. – Когда я оказался здесь, он, как и вы трое, отнесся ко мне по-доброму. Мы с женой просто в ужасе.
– А откуда ты узнал об аресте Виктора?
– Так нацисты вывесили список на стене ратуши.
– Получается, об этом знает вся деревня?
– Или почти вся.
Сегодня Уго не нагружал Элен работой и отпустил домой раньше обычного.
Она вернулась в четыре часа, по пути заметив Элизу. Невзирая на хромоту, сестра снова бродила по лесу. Элен ее окликнула, однако Элиза либо не слышала, либо хотела побыть одна. На кухне хлопотала Флоранс, нарезая морковку. Лук и картошка ждали своей очереди. Элен переоделась и где-то около пяти направилась в лес, чтобы побыть с Элизой. Сестру она нашла на полянке для пикников. Элиза сидела за столом и смотрела в землю, а когда Элен подошла ближе, махнула рукой, требуя уйти. До суда над Виктором оставалось каких-нибудь шестнадцать часов. Одному Богу известно, через какие страдания проходила сейчас Элиза.
Элен не знала, как быть. Ей хотелось утешить сестру, но чем? Если Элизе требуется одиночество, разумнее всего повернуться и уйти. Элен продолжали одолевать мысли о Викторе и суде. Единственный способ их заглушить – ходить до изнеможения.
Она повернулась и угрюмо побрела в лес, не замечая, в каком направлении идет. Потом, словно очнувшись, Элен посмотрела на часы. Они показывали почти шесть. Долину уже затягивало густым туманом. Подняв глаза к небу, Элен увидела нескольких черных коршунов. Они парили в воздушных потоках, высматривая добычу. Приближаясь к соседней полосе леса, Элен заметила темную фигуру, мелькавшую между деревьями, и застыла на месте. Идти дальше или повернуть назад? Она не знала, видел ли ее этот человек. Похоже, что нет, поскольку он шел вглубь леса. Наверное, разумнее всего затаиться и обождать, пока он не скроется из виду. Однако незнакомец вдруг повернулся и сделал несколько шагов в ее сторону. Элен попятилась, готовая убежать. Человек шагнул в полосу слабого света, и Элен вскрикнула.
– Джек! Ну вы меня и напугали.
– Тсс, – приложив палец к губам, произнес он. – Я так и думал, что это вы, – сказал он, когда Элен подошла ближе.
Она почувствовала, как у нее запылали щеки и заколотилось сердце.
– Я уж и не ждала снова вас увидеть, – призналась Элен, стараясь, чтобы голос не выдал охватившей ее радости.
– Это как в пословице: чего не ждешь, непременно появится.
– Не там ли место вашего обитания? – спросила Элен, указав в направлении manoir
[34].
– Водворен за свои грехи. Сейчас это самое безопасное место. Мы с Биллом там обосновались.
– Я так рада, что он нашелся. Честное слово. Это здорово…
– А вот погода, смотрю, не спешит нас радовать. – Джек посмотрел на наползавший туман, потом на темнеющее небо и протянул Элен руку ладонью вверх. – По-моему, на нас движется проливной дождь. Почему бы вам не переждать его в моем пристанище? Все лучше, чем мокнуть.
Дождь уже начал моросить. В воздухе острее запахло землей и травой. Элен прикинула, сумеет ли вернуться домой до настоящего ливня. Хотя Элиза и не желала вступать в разговоры, позже ей может понадобиться сестринская поддержка.
– Вид у вас ужасный, – приглядевшись к ней, сказал Джек, и Элен вздохнула. – Суд завтра утром?
– Да.
– Я вам очень сочувствую.
Элен промолчала.
Джек подошел к ней и обнял за плечи:
– Идемте, старушка. Вам сейчас явно не помешает порция горячительного.
Ей было не удержаться от улыбки. Мысли о суде сводили ее с ума, но сейчас, в этот самый момент, Элен со стыдом признавалась себе, что ей отчаянно хочется на время отвлечься и побыть с Джеком.
– Я бы не отказалась.
Когда они подошли к обветшавшей усадьбе, Элен увидела, что здание отнюдь не разваливается, как она думала. Пусть снаружи его стены сплошь поросли плющом, а крыша кое-где обвалилась, едва Джек раздвинул листву и провел ее сквозь небольшой пролом в стене, ей показалось, будто она попала в святилище. Это был внешний двор со старомодным колодцем. Каменные стены двора с одной стороны покрывали пятна великолепной светло-пурпурной глицинии, а с другой – такие же пятна розового клематиса. Здесь хватало и света, и тени, а потому растения чувствовали себя превосходно.
– Колодец действующий, – пояснил Джек. – По сути, только он и снабжает нас водой. Идемте внутрь.
Крепкая рука Джека улеглась ей на талию. Англичанин провел Элен через прихожую в бывшую кухню. От старинной плиты шло тепло. Снаружи забарабанил дождь. Элен потянуло к теплу.
– Вы готовите на этой плите?
Элен сознавала, что говорит о банальных вещах, когда на самом деле ей хотелось рассказать о том, как она скучала по нему все эти дни.
– Вы хотите спросить, не боимся ли мы, что дым выдаст нас с головой?
– В общем-то, да.
– Мы топим ее лишь по ночам, и то не каждый день. А так довольствуемся пищей, которую приносят нам партизаны.
Элен подняла голову к высокому потолку, затем огляделась по сторонам:
– Можно здесь где-нибудь посидеть?
– Сейчас покажу. Пришлось оставить все так, чтобы джерри
[35] нас не обнаружили.
Из кухни Джек повел ее в помещение бывшей кладовой, в другом конце которого находилась тяжелая, окованная железом дверь. Приподняв камень на полу, он достал ключ.
– Теперь сюда.
За дверью оказалась узкая винтовая каменная лестница. Джек запер дверь, жестом предложив Элен идти первой.
– Я так понимаю, это лестница для слуг, – сказала она. – В нашем доме тоже есть.
– Здесь всего два этажа, но дом построен в виде подковы, а потому в нем легко замаскироваться. Сейчас нужно перейти на другую сторону.
Они миновали несколько комнат с высокими потолками. Потолочные балки выглядели так, словно их сделали прямо из стволов, не особо тратя время на обработку. Выцветшие ставни кремового цвета были закрыты или частично открыты, вися на отставших петлях. В этих местах по полу тянулись полосы тусклого света.
– Здесь нам нужно будет подняться на чердак, – пояснил Джек.
– Смотрю, в случае чего вам быстро отсюда не выбраться.
– Ошибаетесь. Чердаки соединяются. В нашей части есть внешняя лестница, ведущая в огороженный сад. Точнее, в бывший сад. Там теперь настоящие джунгли. На лестнице недостает ступенек, так что в темноте нужно проявлять осторожность. Но мы сделали проход сквозь кустарники. Лестницу можно увидеть лишь в том случае, если знаешь о ее существовании.
По шаткой деревянной лестнице они поднялись на чердак. На одном из скатов крыши Элен заметила окошко.
– Не ожидала увидеть здесь слуховое окно.
– Оно выходит в сторону того сада. Совсем незаметно с дороги. Да и с других сторон тоже.
– Я бы точно не увидела.
– Располагайтесь, – предложил Джек.
Сидеть здесь можно было только на матрасах с грудой одеял и несколькими подушками. Неподалеку стояло ведро.
– Все современные удобства, – улыбнулась Элен.
– Добро пожаловать в наше пристанище, – поклонился Джек.
Она подошла к матрасу и села, скрестив ноги.
– У меня есть коньяк. Вас это устроит?
– Конечно.
Из ящика Джек достал бутылку и две фарфоровые чашки со щербатыми краями.
– Боюсь, это не уотерфордский хрусталь.
Джек наполнил чашку, подал Элен и сел на тот же матрас рядом с ней.
– Мне так страшно, – призналась она. – Я почти уверена, что Виктора казнят. – (Джек шумно втянул воздух.) – Я беспокоюсь за Элизу. Держится она стойко, но она любит Виктора, и это… это… – Элен замолчала, не в силах произнести страшные слова.
– Да. Представляю. Это очень больно ударит по ней.
Элен почувствовала, как кривится ее лицо. Только бы не заплакать.
– Мне кажется, Элиза считает себя виноватой, хотя ее вины тут совсем нет. Просто не знаю, что делать.
– Элен, вы при всем желании ничего не сможете сделать.
– Но, Джек, я чувствую себя такой беспомощной.
Джек внимательно слушал и не перебивал. Элен вспомнился отец, который всегда приводил ее в свой кабинет и просил подробно рассказать, как прошел у нее день. Какой, должно быть, чушью казались ему ее детские горести, но он всегда внимательно слушал, словно она была самой важной персоной в мире. Элен вспомнился и Жюльен. Тот тоже выслушивал или хотя бы пытался, за что она его и любила.
Джек протянул ей руку. Элен стиснула его пальцы. Затем он подал ей носовой платок.
– Чистый, – зачем-то пояснил он.
– Спасибо. – Элен вытерла глаза и немного успокоилась. – Я хотела спросить: не смогли бы вы вернуться к нам? Флоранс утверждает, что она вполне оправилась, но я побаиваюсь оставлять ее одну. А тут еще новая напасть. Не исключено, что этот дезертир Томас жив.
– Черт побери! Да, новость не из приятных.
– Особенно если немцы заставят его рассказать, где и у кого он прятался. Что ни день – новая беда. Мне кажется, что я бегаю кругами, а сеть вокруг меня неумолимо сжимается. Сестры думают, будто я знаю, как действовать, а мне хочется убежать от всего этого.
– Понимаю вас. Иногда и у меня возникает такое же чувство.
– Серьезно?
Джек склонил голову, затем снова поднял.
– Послушайте меня. Начнем с Томаса. Вы точно не знаете, жив он или нет. Возможно, мертв. А если нет, он может ничего не помнить. Вы же сами говорили, в каком состоянии он был.
– Практически в бредовом.
– А Виктор, прежде чем вывести его из дому, завязал ему глаза.
– Да.
– Вот за это и держитесь. Боюсь, иного вам не остается. Я бы и рад помочь, но мы сейчас вовсю заняты проведением операции. Постарайтесь, чтобы чердак выглядел запущенным, как будто там никто не бывал многие годы. И дружно отрицайте, что вы когда-то видели этого Томаса.
– Он мог не запомнить дорогу к нашему дому, но он видел наши лица. Этого достаточно.
– Утверждайте, что вы, быть может, встречали его в деревне. Там он вас и увидел.
Снаружи послышался гул, а затем треск грома. Элен вздрогнула и инстинктивно подвинулась ближе к Джеку. Он обнял ее за плечи. Дождь забарабанил по крыше. Казалось, по черепице бьют не дождевые струи, а пули. Много пуль. На чердаке сделалось совсем темно. Здесь, вблизи водосточных труб, разгул стихии ощущался острее, чем внизу. Снаружи бушевал настоящий потоп. Зевс, правитель небес, бог дождя, грома и молний, сильно злился. Джек что-то говорил, однако его слова тонули в общем гуле. Чердак озарился белой вспышкой молнии. Элен чуть не подскочила. Вспышка длилась считаные секунды, но она успела увидеть сверкающие глаза Джека. Вскоре грянул гром. Завыл ветер. Дождь забарабанил еще сильнее.
Элен закрыла глаза. Она совсем не боялась бурь, хотя сестры всегда утверждали обратное. Флоранс, та вообще обожала бегать под дождем. Чего Элен действительно боялась, так это удара молнии. В детстве она прочитала статью о человеке, в которого ударила молния, оставив на его спине и груди странные узоры, похожие на дерево.
А дождь и не думал утихать, и ветер все так же завывал. Похоже, земля и воздух схлестнулись в битве. Элен казалось, что даже звезды плачут, глядя сквозь завесу тьмы. Где-то рухнуло поваленное дерево. Но здесь, рядом с Джеком, она ощущала себя как в коконе. Элен прижалась к нему, чувствуя, как от тепла его тела и ей становится тепло. Обычная жизнь исчезла. Остались только они вдвоем. Ей было спокойно. Более того, ей настолько понравилось это молчаливое сидение с Джеком, что не хотелось даже думать о прекращении грозы. Пусть длится вечно. Элен была невыносима мысль о возвращении во внешний мир, где на ее плечи вновь ляжет груз ответственности. Ей претило положение старшей сестры, всегда знающей, как поступить. Но более всего ей не хотелось думать о неотступно приближающемся завтрашнем утре.
Гроза постепенно слабела. Джек осторожно уложил Элен на матрас и поцеловал. Поцелуй был долгим и медленным. У нее свело живот. Она закрыла глаза, отдавшись этому мгновению. Его губы были солеными, со странной примесью перца. Усы щекотали ей лицо. Но потом он вдруг отстранился.
– Что? – в замешательстве спросила Элен.
– Простите. Я не должен был этого делать. Элен, вы мне нравитесь, очень нравитесь. Вы замечательная женщина, но нам нельзя.
– Почему нельзя? – с упавшим сердцем спросила она.
– Потому что я не знаю, останусь ли здесь завтра, и это было бы нечестно с моей стороны.
Элен сдавило горло. Она закусила щеку изнутри, призывая себя зрело смотреть на вещи, хотя в глубине души ей было муторно. Ей вовсе не хотелось быть замечательной женщиной. Пусть лучше Джек скажет, что она красива, что он от нее без ума и давно мечтал оказаться рядом с ней.
– Джек, а вы из каких краев? – наконец спросила она.
Это был единственный способ перейти на безопасную тему, скрыть охвативший ее стыд и то, что от разочарования внутри будто завязался тугой узел.
– Из Девона. Вся моя семья там живет. Девонширец по рождению и воспитанию. У отца есть дом в Тотнесе, где я вырос, но мое любимое место – бабушкин дом в Восточном Девоне.
– Расскажите.
– Это даже не дом, а домик под соломенной крышей. Он стоит на лугу, где высокая трава и много цветов. Кажется, он вырос прямо из земли. Сказочное место.
– Флоранс там бы очень понравилось.
– Сзади и с одной стороны к нему подходит холм, поросший дубами, а спереди протекает ручей. Там нет ни одной дороги с щебеночным покрытием. Бабушка оставила его мне.
– Она умерла?
– Да.
Он с такой тоской говорил о бабушке и домике, что Элен вполне понимала его желание вновь оказаться в этом особом месте.
– Не возражаете, если я попрошу вас меня обнять? – спросила Элен, стараясь говорить как можно спокойнее.
– Ничуть.
Джек крепко обнял ее и не отпускал. Это было уже что-то, хотя даже такое блаженное мгновение не могло разогнать тьму, разраставшуюся внутри Элен. И с каждым часом, приближавшим суд, тьма становилась все гуще.
Глава 40