Проект был затратный и многообещающий, поэтому каждый старался как мог.
Главным героям – Прошке, Аглае, Барину, Барчуку и Приказчику – другие актеры завидовали. Хотя по ходу пьесы сценарий очевидно менялся, могли открыться новые вакансии. Многих это окрыляло, некоторых – и не вполне беспочвенно.
Худенькая белокурая Лиза сидела на диване, вытянув стройные ноги в светлых лосинах. В проекте спасения Гриши она отвечала за лошадей. Уверенно держась в седле, будучи кандидаткой в мастера конного спорта, она учила актеров правильному обращению с животными и немного верховой езде. Лиза говорила мало и негромко, но могла при желании дать отпор любому нахалу или нахалке.
Сейчас она невнимательно слушала Аглаю, выступавшую в этой пьесе в роли «роковой барышни». Аглая, яркая брюнетка с соблазнительными формами, отличалась стервозным характером. Ее броскую красоту немного портила излишняя жестикуляция и громкий резкий голос, пугавший лошадей, но большинству мужчин это не мешало ею восторгаться.
Аглая считала Лизу блеклой дурнушкой и зазнайкой. Закатывая глаза, роковая барышня жаловалась лошадиной инструкторше на милую, серую в яблочках, кобылку Кудряшку.
– Чё-то я свою лошадь, которую вы подсунули, побаиваюсь. Она у вас какая-то припадочная, дергается подо мной, пыхтит противно, глазами косит. А если она меня пнет своим копытом? Я же вас тогда засужу, и тогда эту вашу лошадь законно усыпят по постановлению суда.
Лиза отвечала спокойным тоном, который сильно злил Аглаю.
– Наша Кудряшка не припадочная ни разу. Не волнуйтесь, вас она не пнет. Она вас лягнет. Но только в самом крайнем случае.
За столик к ним подсел Барчук – кудрявый синеглазый актер, похожий на карточного валета. Подмигнул Аглае, поглядел на Лизу и вдруг полез обниматься.
– Казнь смотрела? Как я тебе? А, Лиза? Видала, как я этого дебила Гришку, папенькиного сынка, напугал?
Лиза пожала узкими плечиками в ответ, ловко уклоняясь от «барских» объятий.
– Ты пугал лучше всех, только кого, непонятно.
Аглая удивленно поглядела на обоих, не веря глазам. Ей, звезде этого проекта, мужчина предпочел эту бледную, тощую длинноногую мышь... Абсурд!
Барчук пошел в атаку на Лизу, войдя в роль хозяина жизни. Небрежно поправив волнистую челку, понизил голос и продолжил вкрадчиво.
– Слушай, Лиза, у меня вроде пауза по сценарию... Может, это... пойдем в лес, типа ягоды пособираем. Готов подарить тебе себя. Навсегда. Бери меня, селянка.
Тут же из встроенного в столешницу мини-динамика раздался голос вездесущей начальницы продюсера Анастасии:
– Лиза, вам сейчас некогда, типа, ягоды собирать. Сцена с лошадьми. Подойдите в аппаратную.
Барчук опешил. Растерянно переводя взгляд с Лизы на Аглаю, он не хотел признавать очевидного.
– Они нас что, подслушивают?
В динамике вместо Анастасии ответил мужчина, причем в голосе явно прозвучал издевательский смешок.
– Конечно подслушиваем. На тебе передатчик висит. И сам ты – дебил.
Лиза усмехнулась в сторону. Она узнала голос Павла Григорьевича, главного заказчика проекта, богатого папаши мажора Гриши, для исправления которого они все трудятся тут. В том числе и ее любимые лошадки, Кудряшка и Верона.
Тут явился сценарист Артём в запотевших очках, с пачками бумаги в руках. Начал раздавать каждому листы, иногда путаясь и всегда нервничая.
– Так, внимание! Разбираем сценарий. Говорить строго по тексту! Импровизации минимум! Сам заказчик сегодня здесь – работаем с полной отдачей! Напоминаю правила. Девушкам ноги не брить! Мужчинам не бриться! Короче, всем не бриться! То есть никому не бриться! Трусы, лифчики, серьги, кольца – всё это под запретом! К мужчинам про лифчики не относится!
Сунул бумажную пачку и Лизе. Та не взяла, только пожала плечами.
– Мне не нужно. Я не актриса. Я за лошадей отвечаю.
К сценаристу, отодвинув Лизу плечом, шагнул приказчик Авдей Михалыч, то есть исполнявший эту роль актер, раньше что-то долго искавший на экране планшета, записывая находки на бумажных обрывках. Без усов и косматой бороды он имел вполне приличный вид, но в светлых глазах его вспыхивали искорки настоящего творческого безумия. Исписанные клочки салфеток он настойчиво совал под нос очкастому сценаристу.
– У меня к вам сейчас будет вопрос – как к автору, Артём. У меня же роль ругательная. Но недостаточно, вовсе недостаточно, согласно моему пониманию. Я тут набросал чуть-чуть – посмотрите, что можно использовать? По-моему, самое то! Мозгоштурм по полной!
Чем дольше нервный сценарист разбирал приказчиковы каракули на салфетке, тем больше запотевали его очки.
– Так... как?! ого... сильно... не слышал такого... уф... да, в принципе, всё норм, кроме «долбоящер», это никак нельзя... а это что? «Хлебня моржовая»?! Нет, и это нельзя, это давайте уберем...
Тем временем Лиза незаметно вышла из избы, аккуратно ступая по бревнам, перешла дорогу и очутилась у двери мельницы. Раздался почти неслышный свист, и дверь отворилась, сверху матово блеснул глазок записывающей камеры. Лиза вошла, поднялась в аппаратную, куда ее пятью минутами раньше по динамику вызвали на ковер к начальству из столовой.
Сдержанно, вежливо (ее жизненный опыт подсказывал доверять языку уверенных движений больше, чем громким словам) поздоровалась с начальством.
В кресле сафьяновой кожи развалился мужчина лет сорока пяти в дорогом костюме. На появление Лизы и ее приветствие он не отреагировал никак, лишь скользнул взглядом по ее фигуре. Очевидно, это и был отец мажора Гриши, главный инвестор проекта.
На высоком блестящем табурете сидел долговязый человек в зеленых кроссовках и розовых носках – главный директор проекта, его Лиза видела раньше издалека. Он помахал рукой и подмигнул ободряюще, хотя она и так ничуть не волновалась. И если волновалась, то только самую малость, и то за своих лошадок.
Продюсер Анастасия стояла между ними с фонариком-указкой в руке. Ее Лиза хорошо запомнила. Та лично разговаривала с каждым, кто участвовал в проекте.
Анастасия мельком взглянула на Лизу и отвернулась к экрану, где крупным планом явилось лицо молодого парня с мутными глазами, продолжавшего нести какую-то чепуху.
«Так вот он какой, вблизи-то, этот Гриша, из-за которого весь сыр-бор», – думала Лиза, с любопытством глядя на экран. Глаза красивые, хоть и мутноватые, видимо, неладно с желудком, или просто не выспался, стресс, это всё поправимо. Правильно сложен, лоб высокий, нос прямой, крепкие здоровые зубы, волосы густые, кисти рук и ступни ног хорошей формы... тут Лиза в своих размышлениях остановилась, осознав, что оценивает симпатичного Гришу как породистую лошадь, что, наверное, неправильно. Ведь лошади лучше людей, добрее и намного умнее.
Лошадей Лиза понимала и ценила с детства, но тут ведь человек, и бубнил он ерунду про ад и прочие безделицы. Лиза внимательно всматривалась в Гришино лицо. «Интересно, зачем меня сюда вызвали, ведь не верховой же езде обучать этого непонятного парня», – подумалось ей.
Гриша продолжал причитать.
– Последнее, что помню, из клуба вышел. Эвакуатор увозил машину, я побежал. Потом фары. И всё. Может, я умер? Может, я в аду? Только какой-то странный ад... Почему ад – в прошлом... почему я конюх... Зачем я конюх? И что значит этот ад... почему это обязательно должен быть ад...
Вдруг рядом с Гришей из загона высунулась морда Кудряшки, серой в яблочко красавицы и умницы.
Директор в зеленых кроссовках, крутясь на блестящем табурете, потребовал, проговорив в наушник:
– Артём, а попробуйте-ка подтолкнуть нашего философа Гришу к его прямым обязанностям конюха. И действуйте живее, лошадь уже подошла, и (обернувшись на Лизу, рассмотрев и не решившись назвать ее «конюхом») дрессировщица тоже. Лиза сама себе удивляясь, смело взяла у него рацию, проговорила:
– Отойдите-ка от Кудряшки подальше. Лягнуть может.
На экране Прошка-шапка, услышавший грозное предупреждение от Лизы, мигом отскочил в сторону от добродушной морды Кудряшки. Запричитал, обращаясь к Грише:
– Да сколько же можно. Конюх ты. Конюх! Может, поработаешь уже? Конюхом, а?
Гриша продолжал монотонно:
– А может, эта машина, которая меня сбила, – может, это машина времени? О! Блин, точно! Может, я через нее как-то перенесся! Как в этом, в фильме... ну старом... ну... как его...
Гриша щелкает пальцами, вспоминая.
– В каком? – ляпнул Прошка-шапка, тут же в ужасе округлив глаза. У него тоже была ипотека, они с женой ждали третьего ребенка, полгода он сидел без работы, и проект «Холоп» был для него единственным спасением из неминуемой финансовой пропасти.
В аппаратной все замерли, глядя на экран. Повисла пауза. Решалась судьба проекта. Если Гриша теперь догадается, что это розыгрыш, прахом пойдут надежды многих людей.
Анастасия выразительно посмотрела на Льва – неужели всё пропало!?
Павел Григорьевич насмешливо хмыкнул. Затем недовольно нахмурился.
Лев прорычал в наушник сценариста Артёма яростное:
– Твой актер сказал «в каком»?! Какие ты там им нахрен бумажки с текстами нараздавал, лопух!? Он тут что, до хрена фильмов посмотрел в девятнадцатом веке?!
Пауза затягивалась, испуганный Прошка моргал белесыми зенками – ситуация была близка к провалу.
Неожиданно выручил сам Гриша. Глядя на бледного Прошку-шапку, он выпалил с досадой, вызванной общей усталостью и расстроенным желудком:
– Чего «в каком»-то? Да ты, дебил, его всё равно не видел. Это новый фильм, цветной. У вас-то тут еще по любому какие-нибудь допотопные черно-белые крутят...
Аппаратная вздохнула с облегчением. Гриша продолжал цепочку рассуждений.
– Выходит, меня сбило машиной. И я перенесся в прошлое. А как мне перенестись обратно? Надо, чтобы меня снова сбило. У вас тут есть машины, Прошка-шапка?
Прошка уточнил, слегка заикаясь от пережитого волнения:
– Т-ты это о ч-чем с-сейчас с-спросил? К-какие такие машины?
Гриша сосредоточился, подумал.
– Ну, древние какие-нибудь. «Жигули». Или «Чайка».
Глядя, как Прошка в ответ только беззвучно разевал рот как рыба, Гриша прикрыл ладонью глаза, простонал негромко.
– Похоже, застрял я тут надолго...
В аппаратной снова закрутилась работа. Все были рады благополучной развязке в сцене про кино, включая и Лизу. Той была нужна эта работа, да и для Кудряшки и Вероны участие в проекте было полезно – в случае успеха конная школа могла бы рассчитывать на очень желательный грант, а это означало участие в дальнейших программах, рекламу и прибыль. Развитие благородного и красивого конного спорта.
Вновь развеселившись, главный куратор проекта в зеленых кроссовках хлопнул в ладоши:
– Уфф! Слава богу, Гриша тупой. Да здравствует невежество, оно заменяет прогресс!
Павел Григорьевич хмуро отозвался из своего кресла:
– Сам ты тупой. У человека стресс, Лёва. Он в прошлое попал. Ты бы сам не меньше его обделался, попади, как он, в такой замес. Его чуть не повесили. Это сильный стресс.
Лев не ответил, только усмехнулся, затевая очередное коварство.
По знаку Анастасии внесли напитки и закуски. Она нажала кнопку пульта.
На стене появился экран с изображением схематичной человеческой фигуры с лицом Гриши.
От фигуры шли стрелочки к разным столбцам. Столбцы были таковы: СИЛА, ВЫНОСЛИВОСТЬ, НАВЫКИ, СПОСОБНОСТИ, ЭМОЦИИ, ИНТЕЛЛЕКТ. По периметру экрана висели фотографии актеров в соответствовавших роли каждого костюмах. В углу вспыхивала разноцветными огоньками схема деревни.
Рядом с экраном внезапно появился автор сценария Артём, очевидно, тоже для отчета вызванный по рации строгой Анастасией. Артём, поправляя съезжающие с носа очки, потея под светом ламп, старательно проставлял в столбцах СИЛА, ВЫНОСЛИВОСТЬ и прочих крупные кривоватые нули.
Отец Гриши поднялся из сафьянового кресла, пружинистой походкой подошел к экрану. Посмотрел на Артёма.
– И это типа мой Гриша?
Автор сценария невольно съежился под взглядом инвестора, но пока не сдавался.
– Ну да. Я как бы профессионал. Я раньше писал сценарии для компьютерных игр. И у нас тут как бы прокачка персонажа, РПГ в реальном времени. Так как бы наглядней.
– И что, так-таки везде у него по нулям?
– Ну... нет, как бы не везде...
Заказчик раздраженно дернул плечом, повернулся к подскочившей с кофе Анастасии.
Артём меж тем вписал в столбце ИНТЕЛЛЕКТ минус единицу.
Лиза поняла, что больше ничего интересного здесь не будет и о ней благополучно забыли, – значит, можно уйти. Бесшумно прикрыла за собою дверь, покидая аппаратную. Директор в зеленых кроссовках с новым интересом проводил ее взглядом.
Глава VII
Холоп
В хлеву было тепло и темно, но сквозь отверстия в стене проглядывали солнечные лучи, веяло утренней прохладой. Прошка-шапка заворочался в дальнем углу, просыпаясь, сел, почесал в затылке, нахлобучил дурацкую шапку (а как же без нее?), потер глаза и затянул свое вечное унылое:
– Просыпайся, Гриня. Пора, Гриня. Вставай, Гриня. А то худо будет, ох и худо.
Гриша этой ночью почти не спал. Давно он не был так зол на всё. На жизнь, солому, Прошку, хлев, лошадей этих дурацких, даже на самого себя. Последнее ему было в новинку.
Гриша мрачно огрызнулся на Прошкины увещевания.
– Чё «просыпайся»-то?! Я ни минуты не спал! Как можно спать на земле?! В этом вонючем хлеву с вонючими тварями. Мыши везде!..
Тут, как в дурном дне сурка, распахнулась дверь. Приказчик подскочил к лежащему томному Грише, щелкнул хлыстом и потащил на барский двор, к уже хорошо знакомым львам и колоннам. Гриша не мог удержаться от сарказма.
– Ты, что ли, Авдейка? Давно не видались. – И сразу получил кулаком в лоб.
Приказчик ругался на чем свет стоит, топал ногами, совал кукиш под нос. Поставил на колени, урод. Закончив длинную ругательную речь, добавил:
– Понял, кто ты есть, холоп безродный? Кой те чёрт тут «Авдейка» нашелся? Как до меня обращаться велено тебе, говори, сучий потрох!
Сарказм у Гриши всё не заканчивался.
– Да понял я, понял. Для меня вы Авдей Михайлович. А Авдейка вы только для Алёшки. – И тут же получил в ухо, да и пребольно. Взвыл.
Приказчик поправил:
– Для Алексея Дмитрича, холоп ты убогой! Будешь меня помнить, Гришка-холоп!
И ушел, громко скрипя большими сапогами.
Гриша посидел посреди двора, опустив битую голову, с полчаса. Никто к нему не вышел, только воробьи чирикали, даже свиней с гусями не было видно. У забора гуляла курица. Гриша вдруг понял, что ничего не ел почти сутки. На четвереньках он пополз к курице, приговаривая как мог умильнее:
– Цып-цып-цып! Иди, иди сюда, курочка ты моя.
Но курица оказалась не дура и оперативно скрылась в расщелине забора.
Зато появилась толстая Любаша, махнула рукой – давай, мол, под навес. Пошел, сел на лавку, оперся локтями о бревенчатый стол.
Любаша плюхнула перед ним миску с неаппетитным жидким варевом, в котором плавали крупа и шелуха от подсолнечника. Гриша изумился, глядя на краснощекую бабу:
– Это что такое? А мясо где?
Любаша хлопнула у себя на щеке комара и невозмутимо кинула в миску.
– Вот тебе мясо. А до ветру ходи в рощу березовую, за большой лужей. Только лопухов здесь нарви, там уж всё оборвано. – И пошла прочь, смеясь, толстая стерва.
Гриша выловил комара и попробовал похлебку. Конечно, не завтрак в пятизвездочном отеле, но, в общем, съедобно...
Явился Прошка, привел серого в яблоках коня, бросил Грише поводья, или как там у них всё это называлось.
– Заводи в стойло, меня барин кличет, побегу.
Гриша подошел к коню слева, потом справа, обошел кругом. В ходе визуального осмотра выяснил, что это был не конь, а кобыла. Но легче от этого не стало. Серая кобыла уперлась и трогаться с места не желала. У Гриши сдали нервы.
– Чего ты встала, как пень, тупица? А вот сейчас пойдешь как миленькая. Или тебе придать ускорение, колода? – Гриша вырвал штакетину из забора.
Бить лошадь он не собирался, хотел только напугать. Но никого не напугал.
Непонятно откуда ему наперерез выскочила высокая худенькая девушка в холщовой рубахе и синей юбке, сердито прошипела, сверкая глазами:
– Ты что делаешь?! С ними нельзя так! Иди отсюда! – Бесстрашно выхватила у него из рук штакетину, замахнулась, да и ударила бы, не отскочи Гриша в сторону.
«Ну и женщины в этих русских селениях», – только и подумалось ошарашенному Грише. Он прислонился разгоряченным лбом к стенке конюшни, рядом слышалось негромкое лошадиное ржание, мелодичное цоканье копыт. Отчего-то Грише сделалось стыдно за себя. Он поднял глаза к небу, в котором кружил крупный коршун. «Тоже, наверное, без мяса тоскует», – решил Гриша.
Постояв так, он обернулся, готовый даже извиниться перед незнакомкой. Но уже не было ни лошади, ни девушки в синей юбке.
Вечером того же дня Гриша и Прошка разговорились, лежа в хлеву на соломе. Гриша рассуждал, покусывая соломинку, мельком вспоминая давешнюю сердитую защитницу лошадей.
– В принципе, у вас тут ко всему можно привыкнуть. И к жрачке, и к лопухам этим... И даже без трусов ходить. Только одного мне ужасно, дико не хватает... Мучаюсь, представляю... по ночам снится.
Прошка мигал понимающе.
– Баба?
Гриша засмеялся.
– Интернет.
И, засыпая, вспоминал светлые волосы незнакомки, ее сверкающие гневом глаза.
Тем временем в барском доме, где была устроена отдельная гримерка для «звезд» проекта, томилась от скуки семья местного «барина». Дни тянулись один за другим. Сценарии менялись каждый день, и выученный накануне текст безжалостно вырезался из роли. Актеры маялись бездельем. Пауза в действии затягивалась.
Барин нервно ходил с планшетом из угла в угол, у него срывалась продажа старого «опеля» с немалым пробегом и угрожала приездом в гости теща из Бердичева.
Роковая барышня Аглая битый час поправляла макияж пред зеркалом, досадуя, что такая красота пропадает зря: ее объяснение с мажором Гришей сценарист всё откладывал.
Барчук Алексей Дмитриевич, сидя рядом в кресле, от нечего делать то и дело косился на темные завитки на длинной шее Аглаи, на ее пышные плечи и соблазнительную грудь. По сценарию, они были братом и сестрой, а Барин – их почтенным батюшкой. В ожидании работы все порядком подустали друг от друга, и наступил момент, когда отношения или портятся окончательно, или переходят в новую стадию.
Барин, тихо ругаясь на медленно грузившийся интернет, захлопнул планшет, глянув на часы, пошел лепить на щёки седые бакенбарды. Получалось так себе. Барин сердито вздыхал и морщился.
Барчук щурился сквозь антикварное пенсне.
– Сестрица, а вот как считаешь: секс за деньги – это проституция или не всегда?
Аглая лениво отозвалась, не обернувшись даже.
– Это сейчас было про что, братец?
Барчук оживился – может, хоть поругаться получится, всё развлечение какое-то. Изобразил постную физиономию, с которой обычно подкалывал коллег по цеху:
– Ой, да ладно тебе скромничать-то, Аглаюшка. Знаю я про твой контракт. У тебя там прописаны шпили-вили с нашим мажором.
Аглая предсказуемо рассердилась, захлопала накладными ресницами.
– К твоему сведению, букашка, это не шпили-вили, а серьезная любовная линия. Ключевой момент проекта. Моя актерская задача самая сверхважная, завидуй молча.
Барчук, привстав, заглянул Аглае в декольте – та охотно повела плечами, демонстрируя изрядную красоту. Продолжила уже насмешливо, поглядывала игриво.
– И постельная сцена моя очень ответственная. Я даже переживаю за нее. Вдруг возьму и стану женою сына олигарха, а то и самого папашку охмурить получится, – грациозно выгнула шею. – Как думаешь, получится? Порепетировать бы... да жаль, не с кем.
В аппаратной Лев переключал разные локации, на некоторых – как на этой – останавливался дольше, смеялся.
Смотревший и слушавший всё это Павел Григорьевич торопил Льва, слегка раздражаясь.
– Лёва, когда у нас уже будут подвижки? Исправления этих корявых нулей на сотни? Знаешь, меньше бессмысленных действий я люблю только бессмысленные траты. Я не стал спорить с твоим сценаристом – где он учился, там я преподавал. Допустим, представь тупому заказчику, что всё хреново, а потом хвались любым результатом как победой и дери с терпилы сто шкур. Я согласен платить, но где реальные подвижки, Лёва? Покажи мне их.
Лев безмятежно улыбался, слушая. Дослушав, кивнул.
– А вот прям сейчас и повалят тебе твои реальные подвижки. Гляди внимательнее, Паша. Не зря ты свои сто шкур выкатил.
На экране явились поле, стог сена и лежащий Гриша, мечтательно разглядывающий облака и уже привычного коршуна в небе. Закинув ногу на ногу, Гриша грыз травинку, слушал щебет птиц и представлял, где и как он снова встретит ту белокурую девушку в синей юбке, которая так смело и неожиданно сделала заявку на его внимание. Самое тут интересное – что ей это внимание, кажется, было совершенно не важно.
Да, тут люди, конечно, другие. А эта – совсем природная, как из повести классика... Кто там писал про русскую деревню? Вроде бы Толстой.
Ног под юбкой не особо видно, но щиколотки у нее были стройные, волосы золотистые. Интересно, как ее зовут?
Вдруг где-то с другой стороны стога послышался всхлип, вздох, затем громкий плач. «Неужели мало других стогов, где можно вдоволь посморкаться и поплакать, – подумал он, – не мешая остальным?»
Плач уже переходил в рыдание. «Может, случилось что-то серьезное и нужна моя помощь?» – подумал он, неторопливо выплюнул травинку, потянулся. Встал, обошел кругом стог и с изумлением увидел Аглаю Дмитриевну, дочку барина, во дворе которого его – Гришу! – били и чуть не повесили.
Аглая Дмитриевна была в ярком красном платье с меховой оторочкой и с глубоким вырезом на груди. В ушах ее качались и блестели длинные серьги с камнями. Пухлые губы кривились плачущей гримаской, в пышных черных кудрях путались стебельки соломы.
Гриша осторожно тронул плачущую Аглаю за плечо.
– Случилось чего?
Та закивала. Затрясла головой, громко всхлипывая. Гриша неохотно присел рядом. Он не любил истеричек. Ленка, его бывшая, требуя оформить их отношения, выносила мозг примерно таким же образом.
– Слушай, ну ты это... не реви, давай поговорим. Что такое?
Барская дочка крикнула ему прямо в ухо.
– Папенька меня замуж хотят отдать! За помещика старого. Не люблю я его! А папенька даже слушать не хочет. Кто бы меня поддержал, кто бы помог мне в трудную минуту!
Гриша, поморщившись, хмыкнул. Аглая Дмитриевна казалась хоть и глупой, но – несчастной и, как там ни крути, привлекательной особой. Гриша решил ее взбодрить жизнерадостной шуткой, не бросать же девушку в беде. Тем более она тоже его как-то выручила. Он развел руками.
– Нашла из-за чего реветь! Он богатый?
Аглая так растерялась, что у нее дернулся левый, старательно накрашенный глаз.
– Кто именно?
Гриша покачал головой – до чего же глупая барышня!
– Да жених этот папенькин. Ну, то есть твой.
Аглая Дмитриевна задумалась, потом кивнула утвердительно.
– Ну... богатый. Да, он богатый.
Гриша хлопнул в ладоши, чтобы развеселить ее еще больше.
– Ну и норм. Вы же все о богатом мечтаете.
Аглая с усилием взяла себя в руки, осторожно стерла слезы со щек и добавила резким громким голосом:
– Но он же старый и я его не люблю!!! – воскликнула она с каким-то ненатуральным отчаянием, выкатив глаза.
– Так тебе же лучше, – флегматично отозвался Гриша. – Помрет – всё тебе достанется. Тут не печалиться, радоваться надо.
Разговор этот Грише надоел. Он поднялся, подтянул порты, взял пустую корзину, да и пошел на барский двор. Близилось время обеда. Грибов собрать не получилось – надо искать другую добычу.
Прошка, в шапке набекрень, подметал двор. Увидев Гришу, спросил:
– Грибов-то для похлебки набрал, что ли? Давненько тебя не видно. Авдей Михалыч спрашивал, где, мол, Гришка-лоботряс. Сердится на тебя.
Гриша поставил потяжелевшую корзину на землю, с хрустом потянулся.
– Слышь, Прошка, а давай Авдейку замочим, а? Кафтан тебе, сапоги мне. – Пнул корзину босой ногой. – Как я грибов наберу, когда не знаю, какие есть можно, а какие нельзя. Тут у меня другое. Можешь кастрюлю найти? Ну или в чем вы тут суп варите? Гляди, что принес!
Прошка заглянул в корзину и обомлел. Бросил метлу, схватился за голову, запричитал:
– Ты что ж натворил, голова твоя пропащая! Это ж барская курица! За нее плетьми секут до полусмерти...
Гриша не поверил про «секут до полусмерти», смеясь, пожал плечами.
– А я на одних комарах долго не протяну. Мне мяса надо. Из перьев подушку себе сделаю. Надоело спать на сырой соломе.
Прошка, вздохнув, притащил чугунок, за барским двором у березовой рощи приятели развели костер и ощипали-таки барскую курицу, злодеи.
Тут Прошку в барский дом за какой-то надобностью кликнули, он и побег. Вернувшись, обнаружил пустой чугунок да разрумянившегося Гришу, мастерящего самодельную подушку из мучного мешка.
– Ну где наш суп-то? Вместе ведь варили. Я на дворе за тебя всю работу сделал!
– А я за тебя весь суп съел. Счет один-один, – усмехнулся сытый Гриша.
Не солоно хлебавши, Прошка пошел спать в конюшню, понуря голову.
Но на другой день с раннего утра никому было не до смеха. Хватились злосчастной барской курицы.
Всех без исключения дворовых холопов, в том числе и Гришу с Прошкой, поставили на коленях посреди двора.
Приказчик Авдей Михалыч цедил сквозь зубы, с плеткой прохаживаясь вдоль забора:
– Кто украл барскую курицу, пусть выйдет и сознается теперь. За честное признание всего десять плетей. Будет запираться – виновнику сто плетей.
Все молчали. Никому не хотелось даже и одной плети получить.
Приказчик меж тем ярился, вращал глазами, топорщил бороду.
– Коли не выйдет тотчас вор, накажу первого попавшегося... Вот тебя! – вдруг схватил за рукав Прошку, стоявшего на коленях с самым смиренным видом, опустив голову в нелепой шапке.
– Ты и есть вор!!! Тебе сто плетей!!!
Прошка – ну орать благим матом, косясь на стоявшего рядом Гришу, выразительно изгибая брови и часто крестясь.
– А-а-а-а! Это не я! Это не я!
Стоя на коленях с другими холопами, Гриша задумчиво разглядывал землю, камешки, шелуху от семечек, куриные перья. Приказчик меж тем затащил Прошку в амбар, начал лупить – тот скулил и охал. Слушая Прошкины вопли, Гриша тосковал, как тоскует пациент зубной клиники, сидя в коридоре в ожидании своей очереди. Ощущения были сходными.
Пока он тосковал, в сарае гримерша старательно накладывала на Прошкину спину разбухшие рубцы.
Вечером в конюшне Прошка задрал перед Гришей рубаху.
– Посовестился бы, Гришка. Меня же за тебя выпороли. Вишь, как всю спину-то располосовали. Эх ты...
Гриша упрямствовал.
– Так ведь тебя Авдейка сам выбрал, сам и высек, а я при чем?
Прошка охнул.
– Что ж ты не признался, как не совестно...
Гриша уверенно парировал:
– Знаешь, братан, я понял: тут, как в ментовке, сознаваться нельзя.
Глава VIII
Лиза
Павел Григорьевич просмотрел целую серию экранных отчетов о том, как его Гриша не желал взрослеть.
Деловые звонки беспрестанно мешали сосредоточиться и собраться с мыслями. В итоге он вспылил и резко бросил трубку.
– ...ну, не состоится, и не состоится! Не могу я прилететь! ...Какая тебе разница, есть поважнее дела. Всё, отбой!
В крайнем раздражении Павел Григорьевич обернулся ко Льву, сохранявшему видимую безмятежность. Начал совершенно серьезным, почти официальным тоном. Речь получилась непривычно длинной.
– Лёва, и где твои обещанные подвижки? Где проявившиеся в характере моего сына, обещанные тобой СОЧУВСТВИЕ, ДОБРОТА, РАССУДИТЕЛЬНОСТЬ и прочие эмпатии? Пока я вижу, что девушку в стогу он не утешил и не проявил доброго желания помочь в ее проблеме. (Хотя то, что эта девушка – дрянь, я вижу тоже.) Вижу, что он безответственный лентяй: украл курицу и даже супом не поделился с соучастником Прошкой. (Хотя долго без мяса парню трудно, а Прошка сам застрял где-то.) В краже не признался, за него выпороли невиновного – плохо. (Хотя я и сам никогда и ни в чем не признавался, кроме собственной правоты.) Вместо хороших свойств, которые есть в Грише, твои сценарии выявляют худшие, прямо некрасивые какие-то черты. Лёва, мне нужен не такой результат, – и закончил своим фирменным: – Я не люблю бессмысленных действий. Процесс идет слишком вяло. Тебе не кажется, что пора действовать как-то более эффективно?
Лев внимательно выслушал длинный монолог Павла Григорьевича. Ответил кратко:
– Да. Я хочу перейти к жестким мерам. Надо, чтобы по вине Гриши кто-нибудь умер. И умер ужасной смертью.
– Это как? – полюбопытствовал Павел Григорьевич.
– Несчастный случай на покосе. Вот, ткни-ка мне в живот, да хоть пальцем.
Павел Григорьевич ткнул, как просили.
Моментально из-под толстовки свободного художника Льва беззвучно вывалились разноцветные дымящиеся петли кишок. Лев скорчил страшную мину и захрипел, собирая кишки дрожащими руками.
Тут же подскочила Анастасия, в моменты дурного настроения Павла Григорьевича державшаяся в стороне, но всегда бывшая рядом. Настя начала что есть силы лупить Льва по рукам.
– Ты опять за свое?! Что ты устроил, негодяй?!
Лев смеялся. Павел Григорьевич тоже.
– Э! Э! Настя! Я просто проверяю идею! Не наступи на кишку, испортишь!
Настя не унималась.
– Почему тебе вечно на живых людях надо всё проверять, чертов ты психолог?! А ты не подумал, вдруг Паша от испуга заикаться начнет? И теперь неделю спать не будет? Сволочь ты! Ненормальный! Эгоист! – Настя быстрым шагом вышла, хлопнув дверью.
Павел Григорьевич пожал плечами, махнул рукой.
– Да я не испугался. Я и не такое видел. Что это с ней?
Лев вздохнул, собирая дымящиеся кишки.
– Да-a, не любит меня Настя.
– Накосячил, что ли, на том фильме ужасов? – полюбопытствовал Павел Григорьевич, вспомнив, как Настя описывала историю своего знакомства со Львом.
– Это на каком фильме ужасов? – искренне удивился Лев.
– Ну, на том, где ты их консультировал. Забыл, что ли?
Психолог Лев усмехнулся, потер лоб.
– Нет, не забыл. Тот фильм ужасов длился три года. И назывался он «брак». – Собрал все кишки обратно в толстовку и вышел из аппаратной.
Павел Григорьевич остался один в полнейшей задумчивости. Брак?! Как мало он знает о Насте – женщине, с которой он вместе уже почти девять лет... Или он что-то понял не так?
Тем временем во внутреннем дворе аппаратной студии не на шутку разозленная Анастасия устраивала выволочку ленивому и неэффективному персоналу. Перед нею стояли, выстроившись в ряд, сотрудники с понурыми кроткими лицами. Настя сверкала глазами, чеканила каждое слово.
– И это третья неделя проекта всего! А вы все расслабились, как на курорте! Плотник у нас пошел дрова рубить, часы не снял! Куры обертку от «сникерса» раскопали! Яблочки вообще отличные привезли, с наклейками! Да я вам эти наклейки на лбы прилеплю! – немного осеклась, продолжила чуть более сдержанно: – За каждый следующий косяк буду штрафовать на полмесячной зарплаты. Третий косяк будет вылетом из проекта. На ваши места – очереди, и все люди с высшим образованием, мечтают у нас работать.
Увидев Пашу в дверях, быстро скомандовала.
– Расходимся по рабочим местам, быстро! Работаем! Работаем!
Сотрудников не пришлось просить дважды – разбежались по рабочим местам моментально.
Паша подошел, взял ее за руку, сжал тонкие пальцы, заглянул в глаза.
– Бывший муж, значит?!
Анастасия сначала немного растерялась, но быстро взяла себя в руки.
– И что, Паша?
Паша изогнул соболиные брови.
– Как что?! А тебе не кажется, что о таких вещах надо хотя бы предупреждать?
– Не кажется. Мы с тобой просто снимаем стресс. Секс без обязательств. Зачем нам делиться лишней информацией друг о друге?
Настя тонкими пальцами поправила белокурую прядь волос, кивнула, уходя.
Павел Григорьевич присел на бревно, включил было телефон. Затем вновь отключил.
Гриша, пытаясь как-то ободрить избитого приятеля, рассуждал о происшедшем так:
– Я вообще думал, что про плети - это так, замануха. Чтоб сознался. А сами возьмут и повесят. Так что, Прошка, я рад, что ты жив. И что я жив.
Они сидели на берегу речки. Прошка выглядел хмурым и обиженным, ничего не отвечал.
Вдруг послышалось далекое лошадиное ржание. Гриша обернулся – да, это была она, та светленькая, в синей юбке. Девушка сидела верхом на уже знакомой кобылке – серой в яблочках. На парней девушка и не взглянула.
Ловко соскочила с коня, не замечая, что край широкой юбки зацепился за седло. Мелькнули стройные ноги поселянки, красные кружевные трусики, обтягивающие крепкие юные ягодицы.
В обстановке враждебности и постоянного стресса эта интимная сцена немного приободрила Гришу, что называется – подняла настроение. Чтобы подразнить недотрогу, он улыбнулся и насмешливо присвистнул:
– Зачетные труселя!
Но вдруг до него дошло понимание чего-то страшного. Какие к чёрту красные кружевные трусы на крестьянской девице XIX века?! Это как?! Чего-о?!
Девушка быстро одернула юбку. Гриша вскочил, бросился к ней. Посмотреть, он только хотел удостовериться! Или он сходит с ума?..
– Я только посмотрю!
Сзади на него прыгнул Прошка, завязалась драка. Серая кобылка заржала тревожно, девица отшатнулась.
Гриша вырвался из цепкого Прошкиного захвата.
– Отвяжись, полоумный, ты офигел!?
Девушка упала на сено, отбиваясь. Гриша полез к ней под юбку.
– Откуда у тебя трусы?! Это современные трусы! Это из будущего трусы!
Девушка сопротивлялась, как дикая кошка, царапалась, шипела, извивалась в руках.
– Не трогай меня! Отстань! Свинья! Урод! Отпусти!
Разозленный Гриша крепко сжал ее за шею, развернул к себе спиной и задрал юбку. Никаких трусов на девушке не было – ни красных, ни кружевных. Никаких. Гриша сразу отпустил ее, взялся за голову, сидя на земле. Вокруг столпились крестьяне, прибежавшие на крики. Вид у поселян был испуганный и мрачный.
Опомнился и Прошка.