Но мои родители продолжали ссориться, несмотря на полудюжину штатов между ними. Крики в телефонную трубку начались почти сразу после нашего приезда, и голос отца был настолько громким, что иногда казалось, будто он находится в комнате. Мама ходила по дому и рыдала, а я пыталась держаться от нее подальше. Морган ушел с головой в разборку и сборку пылесоса и будильника, чтобы изучить принцип их работы. Когда к нам в гости приходили мои тети, я начала замечать, что они странно переглядываются между собой во время нервных срывов и попоек мамы. Впервые она стала меня смущать. И мне было стыдно за то, что я чувствую.

Джинни хотела, чтобы я встала на ее сторону, и рассказывала всем, каким ужасным человеком был мой отец, но я не могла так поступить. Если не считать азартные игры, я понимала, что они оба виноваты в том, что сделали с нашей семьей. Теперь, в более осознанном возрасте, я увидела, какой она ребенок по сравнению со своими сестрами. Она редко брала на себя ответственность и часто винила всех остальных, кроме себя. Я понемногу стала отдаляться от нее. Со мной была моя бабушка, поэтому я могла больше не следить за состоянием мамы, чтобы выжить.

Однажды Джинни сообщила, что мы возвращаемся к отцу. Но я не бросилась, как раньше, собирать вещи. Джинни рассказала, что папа получил новую работу в штате Вашингтон, к северу от Сиэтла. По плану мы должны были вернуться к нему в Пенсильванию, после чего переехать в другую часть страны вместе, как семья.

Я подняла взгляд на маму и твердо сказала, что не поеду. Джинни не убедила меня и не объяснила, почему мы должны вернуться к человеку, который только и делал, что был груб с нами или ссорился с ней по телефону. Мне надоело все это. Что бы они ни делали, я больше не хотела в этом участвовать. Мама пыталась убедить меня, но в итоге поняла, что решение мое непоколебимо. Она забрала Моргана и вернулась в Шарлеруа без меня.

Тем летом я начала ходить на гимнастику, где познакомилась со Стейси Уэлш. Осенью бабушка записала меня в лучшую государственную школу в Розуэлле. Мы жили в другом районе, поэтому бабушка привозила меня каждое утро к дому Стейси, откуда мы шли к автобусу или добирались в школу на автомобиле миссис Уэлш. Я стала танцовщицей в команде чирлидинга. Моя жизнь стремительно становилась нормальной, как у обычных людей. Это было прекрасно.

Как только родители с Морганом добрались до Вашингтона, я начала подсознательно убеждать себя, что мне надо к ним вернуться: «Переезжай к ним, там прекрасно, тебе понравится». Часть меня чувствовала, что мне следует быть рядом с ними. Но почему? У меня же все было хорошо.

Моя бабушка заботилась обо мне с такой любовью, которой я никогда раньше не получала. Она следила за тем, чтобы я выполняла домашнее задание, чистила зубы, вовремя ложилась спать. Кстати, позволила мне перекрасить комнату в желтый цвет из-за моей любви к Твити[19], персонажу из мультика. Она была внимательна ко всему в моей жизни, включая друзей, которых я заводила в школе. Если я ходила в кино, то она меня встречала, а если она работала, то договаривалась, чтобы кто-нибудь другой забрал меня. Я никогда не оставалась стоять одна на углу улицы, гадая, заберет меня кто-нибудь или нет. Не было ежедневных ссор между родителями. По сути, моя бабушка была человеком, которым всегда хотела стать мама.

После смерти дедушки у бабушки был долгий траур. Почти два года каждый вечер после возвращения с работы она лежала на диване в гостиной, не включая света. Позже бабушка встретила прекрасного человека по имени Гарольд и снова обрела любовь. У них был свой распорядок, и я стала его частью. Например, во вторник и субботу по вечерам они ходили на танцы, в это время я оставалась на ночь у подруги либо кто-то приходил к нам, чтобы посидеть со мной. В среду у бабушки Мари всегда была запись в салон красоты. После того как ей делали укладку, мы шли куда-нибудь обедать. Обычно это был мексиканский, китайский ресторан или кафетерий. Так проходила моя жизнь в Розуэлле.

Это было спокойное время надежности, время, когда я увидела, какими могут (должны) быть родители. Пример, на который мне хотелось равняться. И все же я начала беспокоиться. Я поняла, что не могу оставаться на одном месте слишком долго. У меня не было опыта в достижении целей, не было инструмента для измерения количества трудностей, вознаграждений или обязательств. Я часто задавалась вопросом, на что была бы похожа моя жизнь, если бы я осталась в Розуэлле. Скорее всего, мне пришлось бы работать над развитием и поддержанием дружеских отношений, которые всегда длились недолго. Мне бы пришлось ставить перед собой цели, чего я никогда не делала, потому что мы не жили в одном месте достаточно долго, чтобы их достичь.

Ничего из этого не произошло. Мне захотелось экстрима, я нуждалась в кипучей энергии событий. Прожив шесть месяцев в Розуэлле, я вернулась к своим родителям.

Глава 3

Мы провели в Вашингтоне почти два месяца, пока не решили снова переехать. На этот раз в Южную Калифорнию, и как можно скорее. Причина могла быть любой: очередная любовница, афера с кредитором или мафия, с которой папа имел дело, догадалась о месте его пребывания. А еще мы скрывались от Роджера, маминого психотерапевта, потому что мама украла у него кредитную карту, чтобы оплатить нашу поездку в Калифорнию.

По дороге в Редондо-Бич[20] папу сильно избили. Его лицо распухло, под одним глазом был синяк. Выглядел он ужасно. Как сейчас вижу его избитое лицо за рулем. Не было никаких объяснений и споров – над каждым неприятным аспектом в жизни моей семьи повисала тишина.

В Редондо-Бич мы заселились в квартиру оштукатуренного пляжного комплекса, сделанного в стиле псевдофазенды. Наш новый дом находился в миле от воды. Мама предупредила, что, если кто-то будет звонить, я должна сказать, что родителей нет дома.

Они избегали представителей телефонных компаний, энергетиков, а также держателей кредитных карт, которые интересовались вариациями имен моих родителей – например, такими как Вирджиния Кинг – это была девичья фамилия моей матери или Дэнни Джин – первое и второе имя отца. Мои родители даже нашу квартиру снимали под именами моих тети Дианы и дяди Джорджа, младшего брата отца, которые жили неподалеку, в Лос-Анджелесе.

Когда Джордж и Диана решили переехать в наш жилой комплекс, выяснилось, что благодаря моим родителям они там уже живут. Даже не помню, чтобы Джордж и Диана разозлились, просто в ответ взяли имена моих родителей. То, что тетя с дядей стали жить рядом с нами, было огромным утешением. Когда родители снова стали неуправляемыми, Джордж и Диана время от времени уделяли нам внимание – возили куда-нибудь, кормили, выслушивали и помогали с нашими проблемами. Помню, в 1975 году благодаря им я попала на свой первый концерт группы Aerosmith[21]. Они хотели сесть рядом с трибунами, а мы с другом отчаянно пытались найти место на траве, где происходило действие. Пока играла песня Sweet Emotion, какой-то незнакомец по-братски передал мне ром, и, как только я начала подносить напиток ко рту, Диана выхватила бутылку.

Южная Калифорния в середине семидесятых отличалась от тех мест, где мы были раньше. Я была в седьмом классе и сменила уже три школы за тот год. Все подростки носили джинсы от Dittos, курили сигареты и травку. Я подружилась с девушкой по имени Адриен, блондинкой с длинными волосами – типичной калифорнийской девушкой, носящей короткий топик. Адриен стала моей «наставницей» – познакомила с крепкими напитками и сигаретами «Мальборо».

В школе меня спалили с сигаретой и повели в кабинет директора. Моим наказанием было временное отстранение от учебы, но я была в ужасе, ведь у меня никогда не было проблем с дисциплиной. До этого момента адаптация в новом коллективе не предполагала активных действий с моей стороны. Мама пришла за мной, после этого мы молча ехали в машине. Затем она вынула сигарету из своей пачки и помахала ею, сказав:

– Ну что, давай.

Вместо того чтобы взять у нее сигарету, я достала из своей пачки. Она протянула руку и помогла мне прикурить. Мы никогда больше об этом не говорили.

Это положило начало новому этапу в наших отношениях. Мне было всего тринадцать лет, когда я спросила у Джинни, могу ли поехать с друзьями в клуб в Саут-Вэлли[22], на что она ответила:

– Конечно, возьми машину. Если вас остановит полиция, скажите, что вы за рулем без разрешения родителей.

Я знала, как ехать обратно в Розуэлл, но как попасть в Саут-Вэлли, понятия не имела. А еще я не знала автомагистрали и у меня не было опыта вождения ночью. Каким-то образом я все же добралась до клуба с двумя друзьями, которым повезло остаться в живых после поездки со мной. С тех пор меня регулярно посылали на этой машине по семейным делам. Каждый раз Джинни говорила:

– Помни, мы не знаем, что ты за рулем.

Так было удобно моим родителям, и это тоже сходило им с рук.

Они не устанавливали для меня границ дозволенного, на самом деле даже для себя они не могли их установить. Родители много пили, принимали оксикодон, валиум и метаквалон, которые мой отец каким-то образом получал по рецептам, регистрируясь в разных аптеках и используя разные псевдонимы. Он выглядел так, как подобает на вечеринках, – джинсы-клеш, длинные бакенбарды, даже сделал химическую завивку.

Что касается мамы, то она часто становилась агрессивной, когда смешивала наркотики и алкоголь. В таких случаях моих родителей выгоняли из ресторанов и баров. Мама начинала драться с другими посетителями или выходила из себя и вместе с отцом била посуду. Однажды маме не понравилось, как ей подали чек, она сняла туфлю на высоком каблуке и замахнулась на официантку.

Каким-то образом во время всех этих гулянок мама нашла хорошую работу – бухгалтера в компании по распространению журналов, которая принадлежала человеку по имени Фрэнк Дискин. Диана тоже начала работать на Фрэнка. Вдруг в нашей семье появилось больше денег, особенно у мамы. Фрэнк много чего ей дарил, например, норковую шубу. Но самым большим подарком, который являлся символом статуса девушки из Нью-Мексико той эпохи, был бледно-желтый «Кадиллак Севилль». Закончилось все тем, что мы переехали в район Марина-дель-Рей, в самый красивый дом, который у нас когда-либо был. А Фрэнк Дискин оплачивал нашу арендную плату.

Почему этот парень тратил так много денег на бухгалтера? Диана упоминала, что если мама была у Фрэнка в кабинете, то дверь была всегда закрыта.

Каждый раз после ситуации в Канонсберге, когда мама пыталась покончить с собой, я подсознательно ждала еще одну катастрофу, еще одну по-настоящему чрезвычайную ситуацию, которую я не смогла бы проконтролировать, и она разрушила бы мою и без того неустойчивую жизнь. Однажды я пришла раньше из школы и не обнаружила дома брата с отцом – их и след простыл. Я спросила маму:

– Где Морган? Где папа?

Ладно, для папы куда-то пропасть не было чем-то необычным, но где мой брат? Мама только пожала плечами и сказала:

– Мы с твоим отцом разводимся. И он будет рад, если я отдам ему Моргана.

Я была поражена. Даже не знаю, чем больше: потерей брата, отца или осознанием того, что папа не мог расстаться с Морганом, а со мной – мог, притом легко.

– Мы с тобой переезжаем в Западный Голливуд. Я нашла квартиру на Кингс-роуд, – сообщила мне Джинни.

Фрэнк Дискин больше не влиял на ситуацию. По словам мамы и Дианы, налоговая служба США долгие годы следила за моим отцом из-за неуплаты налогов, и, когда его нашли, папа в обмен на свою свободу готов был предъявить компромат на Дискина. По сути, он предложил налоговой службе ту же сделку, которую предлагал другим много раз: вдвое больше или ничего.

Была только одна проблема: потеря Дискина означала утрату нашего относительного процветания. Мама и Диана остались без работы, что означало невозможность нашего дальнейшего пребывания в Марина-дель-Рей. Я думаю, что это стало последней каплей для мамы. Она решила, что лучше жить без отца. По-видимому, отец тоже достиг предела: перед тем как уйти, он разрезал красивую норковую шубу Джинни на кусочки.

Я все еще не могла прийти в себя, когда мы поехали смотреть наш новый район. Джинни с каким-то безумием указывала на все бары, кинотеатры, магазины и рестораны. Комплекс, где мы собирались жить, был массивным. Но наша квартира была крошечной и состояла из одной спальни, кухонного уголка и небольшого балкона с видом на бассейн. Как будто все в моей жизни уменьшалось, начиная с дома и заканчивая семьей.

Когда мы остались вдвоем, отношения с Джинни изменились. Они больше походили на отношения между сестрами, нежели между мамой и дочкой. Я и раньше жила без правил и ограничений, а теперь мы были в какой-то степени сверстницами. Я становилась настоящим подростком, и Джинни тоже старалась соответствовать этому возрасту, одеваясь в мини-юбки и топы с глубоким вырезом. Каждый раз, когда мы выходили из квартиры, она принаряжалась. Кстати, выбор здания был тоже не случайным – здесь жило много одиноких и разведенных людей. Она подружилась с одной из наших соседок, ее звали Ланди. Вместе они стали ходить по барам.

С нашего балкона я наблюдала за одной красивой девушкой. Она проводила время у бассейна, то плавая, то загорая на солнце. Ее кожа с каждым разом становилась более золотой. Это была Настасья Кински – немецкая актриса, на несколько лет старше меня – самый лучезарный человек, которого я когда-либо знала. Я стала ее подругой и последовательницей.

Режиссер Роман Полански привез Настасью и ее мать в Америку, чтобы девушка смогла усовершенствовать английский язык и избавиться от своего акцента в актерской студии Ли Страсберга. Полански хотел, чтобы Настасья снялась в фильме «Тэсс»[23] – романтической трагедии, которую он собирался создать по мотивам романа Томаса Харди. Ради нее он отложил съемки фильма – ждал, когда Настасья будет готова. Вот как сильно он верил в нее, и это, безусловно, произвело на меня впечатление. Насколько я могла судить, она была само совершенство.

Сдержанная, но в то же время уверенная в себе, Настасья знала о своей сексуальности и умела с легкостью ее использовать, как никто другой. За всю свою жизнь я не встречала таких. Настасье было всего семнадцать, а она уже снялась в четырех фильмах. Ее карьера начала набирать обороты в Голливуде, она регулярно получала сценарии от режиссеров, желающих сотрудничать с ней. Вот здесь и пригодилась моя помощь. Настасья хорошо говорила по-английски, а вот читала плохо. Поэтому я зачитывала ей вслух сценарии, а она решала, в каких проектах хотела бы принимать участие.

Она пристально смотрела на меня своими бездонными зелеными глазами и внимательно слушала, а когда я заканчивала читать сценарий, уже точно знала о своем решении. Ее уверенность произвела на меня такое же впечатление, как красота и сексуальность. Сочетание этих качеств давало потрясающий эффект. Я сама видела, как окружающие были впечатлены ее ощущением комфорта, свободы и силы. Тогда мне казалось это силой, но в ней было что-то еще. Я не знала что, но хотела стать такой же.

Правда, ее мама заслуживала еще меньше доверия, чем моя. Настасья с двенадцати лет обеспечивала их обеих. Я не содержала нас с мамой (пока), но осознавала ответственность за человека, который должен был отвечать за меня. Я чувствовала, что уберегать Джинни от смерти – моя работа. Это был печальный, но в то же время очень важный момент, который сближал нас.

Я решила последовать примеру Настасьи. Мне хотелось заниматься тем же, и если для этого необходимо было начать действовать, значит, так тому и быть. Я изучала окружающих, наблюдала, спрашивая себя: «Как этот человек делает это? Что нужно, чтобы получить эту работу, – может быть, найти агента?» (Нет: я хочу быть актрисой. Но: с чего мне нужно начать?) Вместе с Настасьей я стала ходить на ее уроки танцев, пытаясь подражать ее грации. А однажды она взяла меня на ужин с Полански. Спустя месяцы после того вечера он нашел меня и пригласил пообедать. Я согласилась и пошла с мамой. Странно, но в оба эти вечера он вел себя как идеальный джентльмен, хотя его обвиняли в интимной связи с тринадцатилетней девочкой. (Я видела подобного рода взаимоотношения. В тринадцать заниматься подобным, конечно, немного слишком, но в моем окружении – хотите верьте, хотите нет – отношения с несовершеннолетними девочками были нормой.) Он ожидал, что ему дадут условный срок после признании вины, но судья смотрел на это иначе. Столкнувшись с угрозой тюремного заключения, Полански бежал из Соединенных Штатов в Париж. Это случилось через несколько дней после нашего второго ужина. В итоге он снял фильм «Тэсс» во Франции. Фильм получил три «Оскара», а Настасья – премию «Золотой глобус».

Мне было грустно, что она переехала из нашего жилого комплекса. Прошло двадцать лет, прежде чем мы снова увиделись. Это было неожиданно, на воскресном ланче у Элизабет Тейлор. Когда мы обнялись, я почувствовала себя снова дома. Мы знали друг друга, как никто другой.

Мой папа жил с Морганом в Редондо-Бич. Однажды мы поехали к ним в гости (он бы не позволил Моргану приехать к нам). Джинни сидела за рулем своего бледно-желтого «Кадиллака Севилль» – единственное, что она смогла отобрать у Дискина. С нами была Ланди, расположившаяся на заднем сиденье. Я в это время с пассажирского места объясняла ей запутанную историю отношений своих родителей, которую составила за годы бдительного надзора за ними. Например, однажды я проскользнула в пожарный отсек, где хранились документы. Там я обнаружила, что мое свидетельство о рождении датировано 11 ноября 1962 года, а в свидетельстве о браке родителей указан февраль 1963 года. Тогда я подумала, что это ошибка, ведь должен быть февраль 1962 года, за девять месяцев до моего рождения. Теперь я понимаю, что в документах не делают подобных ошибок. Скорее всего, Джинни потребовалось некоторое время, чтобы развестись с Чарли, за которым она была замужем. Тогда мой отец как раз пошел в колледж, и они могли пожениться, после чего мама забеременела и…

Я остановилась и медленно повернулась к маме.

– Он мой настоящий отец? – прошептала я, хотя где-то в глубине души уже знала ответ.

– А кто тебе сказал, что он настоящий? – ответила Джинни.

Но в том-то и дело, что никто не сказал. Никто не был обязан рассказать.

Множество вопросов вертелось в моей голове. Кто же еще об этом знает? Как оказалось – все. Даже мои кузены знали, что Дэнни – не мой биологический отец. Я проворачивала в памяти все ситуации, когда рассказывала им, как похожа на него, как унаследовала от него проблемы со зрением, мою любовь к острой пище, а они молча смотрели на меня, наивную, зная, что я обманута.

– Почему мне никто этого не сказал?

– Потому что твой отец никогда не хотел, чтобы ты знала. Все дали ему обещание не говорить, поскольку он думал, что после этого ты перестанешь относиться к нему как прежде.

Десять минут спустя мы оказались в безликой отцовской квартире с двумя спальнями. И мама прямо с порога сообщила ошеломляющую новость:

– Деми все знает.

Тут же в одной руке у нее оказался алкоголь, а в другой – сигарета, и кажется, она была в восторге от драматизма ситуации и возможности причинить папе боль.

Папа застыл на месте и старался избегать моего взгляда. За день нашего визита он выпил, кажется, шесть бутылок пива.

Но никто не поинтересовался, в порядке ли я, есть ли у меня вопросы. Никого из моих родителей не заботило, что это открытие значило для меня.

Родители пошли в спальню, где продолжали то ли ссориться, то ли заниматься сексом – между этими процессами всегда была очень тонкая грань.

Я чувствовала себя беззащитной, глупой и в какой-то степени грязной. А потом сделала то, чему меня учили, когда дела совсем плохи. Я села в машину и уехала – не навсегда, но это пока. Мне некуда было идти, кроме квартиры моей матери, так что это была всего лишь репетиция побега.

Глава 4

Вскоре после того, как выяснилось, кто есть кто, я поехала навестить свою тетю Чок в Техасе. И рассказала ей, что теперь знаю, кто мой настоящий отец.

– Давно пора, – сказала она.

Чок очень нравился мой биологический отец Чарли, она рассказала о прекрасных моментах в тот период, когда мама встречалась с ним. И добавила, что он тоже из Техаса и мы можем позвонить ему. Так она и сделала, и уже на следующий день он стоял в дверях. Я не знала, как себя вести и что делать, – он был для меня чужим человеком, но это был мой отец.

Чарли был красив, ростом около пяти футов и десяти дюймов[24], с русыми волосами. Ему было примерно тридцать пять. Я взглянула на него, чтобы найти сходство. По правде говоря, мои глаза были точно глазами отца, этого отца. Он говорил, что был опустошен после того, как мама его бросила, и всегда хотел увидеть меня.

Мне было четырнадцать, и я понятия не имела, что делать в такой ситуации. Но, когда приехала Джинни, стало только хуже. Конечно, она бы никогда не позволила каким-то событиям разворачиваться без ее участия. Поэтому, как только Чок сообщила ей о встрече с Чарли, она сразу же села в самолет и направилась к нам. После приезда Джинни увела Чарли в комнату, чтобы поговорить наедине. В этот день я непроизвольно скручивала одну за другой сигареты с марихуаной, делая вид, что у меня все хорошо и мне не нужна помощь.

Несмотря на это, Чарли был рад нашей встрече и даже пригласил меня к себе в гости, чтобы познакомить с дедушкой, бабушкой и его детьми. Несколько месяцев спустя я полетела в Хьюстон, где он встретил меня – вместе со своей любовницей, которую высадил по пути к своим родителям. Дедушка с бабушкой были рады встретиться со мной и сказали, что всегда хотели этого. Как позже выяснилось, бабушка Мари несколько раз отправляла им мои фотографии, зная, как много это будет для них значить. В ту ночь я осталась с ними.

К отцу домой я пошла на второй день и познакомилась там с его женой, моими сводными братьями и сестрами. Жена Чарли чувствовала себя неуверенно, и у нее были полные на то основания, ведь Чарли сначала представил меня своей любовнице. Встретила она меня с неохотой. Один из моих сводных братьев был от еще одного брака Чарли, и выглядел он в точности как моя мужская версия – это было неловко. Я не знала, почему нахожусь здесь, но чувствовала одно: Чарли, возможно, и был моим биологическим отцом, но Дэнни был настоящим.

Причина, по которой мне не говорили о моем биологическом отце, заключалась в том, что Дэнни боялся, что, узнав правду, я стану относиться к нему иначе. На самом деле, как только я узнала правду, отстранился от меня он. Еще до того, как мои родители расстались, он начал отдаляться, увлекаясь алкоголем и наркотиками. И конечно же, как только они решили развестись, он смог расстаться со мной, но не с моим братом. После сделанного мной открытия наши отношения стали только хуже. Он перестал предпринимать какие-либо попытки видеться со мной, перестал звонить. Когда мы с мамой приезжали навестить Моргана, он делал вид, что не замечает меня, его объятия были неловкими и вынужденными. Я просто исчезла из его сердца.

Осознание того, что всю жизнь мама врала мне о важном, не очень хорошо отразилось на наших с ней отношениях. Как бы сильно мы ни доверяли друг другу, все разрушилось, когда я узнала, что она забеременела мною от Чарли, а потом просто решила соврать, потому что так было лучше. Но как любой ребенок, которого родители снова и снова обманывают, я каждый раз верила, что мама изменится и станет человеком, на которого я смогу положиться.

Вместо этого, однажды вернувшись из школы, я обнаружила ее растянувшейся на кровати в окружении пустых пузырьков из-под таблеток. Помню, как я быстро начала звонить в скорую помощь, находясь в своеобразном оцепенении или диссоциированном состоянии[25], которое с годами становилось мне все более знакомо. Кажется, словно я оставляю свое тело, а дальше все происходит не со мной. Приехала скорая помощь и забрала нас в больницу, чтобы сделать промывание желудка. Все видели приезд скорой и то, как маму вывозили из квартиры на каталке. Я была растерянна и испуганна.

Мама пережила случившееся, но впоследствии ее попытки самоубийства стали обычным явлением. Очередной приезд бригады скорой помощи с сиреной и каталкой, дорога в больницу, промывание желудка… Она не хотела умирать и каждый раз звала на помощь – ей хотелось внимания. Часто ее передозировки таблеток сопровождались очередными ссорами с моим отцом – во всяком случае, с человеком, которого я считала своим отцом.

Я находилась в состоянии постоянной тревожной бдительности, поскольку никогда не знала, что меня ждет, когда я войду в квартиру. Саморазрушение мамы было безграничным, нарциссическим и неудержимым, я же создавала броню, успокаивая себя тем, что если могу справиться с ее состоянием, значит, справлюсь и с остальными трудностями. Я никогда не чувствовала, что вот-вот сдамся, никогда ни к кому не обращалась и не говорила: «Я не могу этого вынести». Я смогла пережить все, что она вытворяла: попытки убить себя, пьянки до бессознанки, когда мне надо было забирать ее из бара, известие, что Дэнни – не мой настоящий отец. Я бы выжила в любом случае, но это легче делать, если ты всегда наготове. Когда наступал критический момент, я оставляла свое тело – функционировала, но была отрешенной, как бы замороженной.

Конечно, в нашем жилом комплексе все знали о маме, и в ответ я была вынуждена играть роль неуязвимой самодостаточной личности, свободной от правил и ограничений. Каждый раз, когда я резко отвечала: «Моей маме все равно, если…» или «Я могу делать все, что захочу», меня несла волна сомнительной свободы, и я это ощущала. Я не испытывала особого сочувствия к Джинни. Даже в свои четырнадцать я поняла, что ее эксцентричность и попытки самоубийства сильно отражаются на мне.

Ее нарастающее саморазрушение приводило к попыткам понять, чем я отличаюсь от нее, и я убеждала себя, что я – другой человек, не такой, как она. Однако с каждым разом моя неуверенность в этом все больше усиливалась.

Я была девочкой, чья мать всегда пыталась покончить с собой, девочкой, которую бросили два отца. Внезапно мое косоглазие оказалось очевидным физическим проявлением правды обо мне – я была сломленной, и каждый мог это сказать. Как раз перед тем, как мне исполнилось пятнадцать, мне сделали операцию, окончательно исправившую мое зрение, но в своем сознании я оставалась такой же сломленной.

Все это совпало с половым созреванием. Физические изменения сбивали меня с толку, ведь из худощавого косоглазого ребенка я становилась девушкой, которую хотели мужчины. Появление сексуальности глубоко в душе вызывало стыд. Пройдут десятилетия, прежде чем я смогу разделять эти два понятия.

Я начала проводить время с парой парней, которые жили в конце коридора, – они относились ко мне очень дружелюбно. Правда, ребята были старше меня, им тогда было примерно по двадцать лет. Думаю, что я просто пыталась впечатлить их и старалась вести себя круто и по-взрослому, чтобы присоединиться к их компании. Иногда они заходили в гости, когда я была одна дома, а иногда я бродила по коридорам и заглядывала к ним, чтобы поболтать.

Однажды вечером в их квартире мы пили пиво и между делом флиртовали друг с другом. Сначала было весело. Я была невинна и только начинала понимать, какой эффект произвожу на противоположный пол. Однако к последствиям я явно была не готова. Один из парней начал действовать, в то время как другой исчез. Очевидно, он давно хотел этого, но почему-то я чувствовала, что у меня нет выбора, что это моя обязанность – оправдать его ожидания, потому что он проводил со мной время. Я корила себя за собственные провокации и попытки выглядеть старше.

После этого на душе было пусто, я почувствовала себя использованной – новое ощущение одиночества.

Джинни не очень сильно волновало, как я адаптировалась на новом месте – в Высшей школе Фэйрфакса. Ее не волновал мой табель успеваемости – честно признаться, она даже не подозревала о существовании таких вещей. Мы были словно подружки, которые проводят вместе время. Она никогда не разговаривала со мной о моем будущем, не давала никаких советов по поводу колледжа, все обсуждения вертелись вокруг ее несчастной жизни – мы говорили о том, что она лишила себя большего и как хотела найти мужчину, которого заслуживает.

На некоторое время Джинни нашла такого – его звали Рон Фелиция, у него была своя студия звукозаписи. У них действительно были на первый взгляд нормальные отношения, он делал ее спокойнее, когда они были вместе. Мы даже съехались с ним на несколько месяцев. Кстати, мне не надо было снова менять школу, хотя я была бы не прочь, поскольку в Высшей школе Фэйрфакса ничем, собственно, не занималась. В старших классах учеба меня уже не вдохновляла, поэтому я просто старалась пережить это время. Из тысячи ребят, с которыми я училась, мне удалось завести лишь нескольких друзей. (Кстати, мне жаль, что я тогда не смогла пересечься с Фли[26] и Энтони Кидисом[27] – они как раз учились в это время в Фэйрфаксе. Мы стали общаться только спустя десятилетия, но я сомневаюсь, что тогда в школе могла влиться в их компанию.)

Через Рона я нашла человека, который был агентом миленьких девушек, – найти работу было нелегко, ведь у меня совсем не было опыта, к тому же я была несовершеннолетней. Но такие знаменитости, как Хелен Хант или Джоди Фостер, как раз и начинали свой карьерный путь, будучи детьми. Я наблюдала, изучала индустрию развлечений – в общем, руководствовалась девизом «повторяй за другими, пока не получится». Я хотела бы сказать, что желание заниматься актерским мастерством появилось у меня из-за увлечения пьесами, с которыми я познакомилась в школе, или волнующего трепета, пережитого во время исполнения роли в театральном кружке. Хотелось бы, чтобы именно так я пришла в мир актерского искусства, однако, по правде говоря, к этому меня побудил Голливуд – он был еще одной новой школой, которую мне необходимо было понять, еще одной системой игры. Однажды столкнувшись с ним, я пыталась изучить принцип работы в этой сфере. Пройдут годы, прежде чем я буду зарабатывать себе на жизнь как актриса, но именно тот первый агент ввел меня в этот мир – нашел для меня небольшую роль в сериале под названием «Каз»[28], где я сыграла тринадцатилетнюю проститутку. И первая большая фраза, которая принесла мне членский билет Гильдии киноактеров, звучала так: «С вас пятьдесят долларов, сэр».

Как бы мама ни мечтала об отношениях с добрым и понимающим мужчиной, а Рон Фелиция был именно таким, он ей наскучил. Она чувствовала, что обязана разрушить эти отношения своим любимым способом – очередной драмой, – и сделала это. Однажды Рон вернулся домой и застал ее в постели с моим отцом. Понятное дело, Рон был в ярости, подрался с Дэнни, после чего выгнал маму. Мы переехали в маленькую студию в Брентвуде прямо с Сансета – к переездам я относилась спокойно, чувствуя при этом пустоту в душе.

В нашей жизни всегда были мужчины – когда мы выходили вечером гулять, на нас с Джинни многие обращали внимание. Помню, сидим мы в баре одного мексиканского ресторанчика в районе Западного Голливуда. Джинни тогда очень много выпила, высматривая кокетливым взглядом парней. Всякий раз, когда я узнавала этот ее пьяный душный взгляд, чувствовала, как съеживаюсь от дискомфорта. Один клюнул на наживку и подошел к нам.

– Вы сестры? – поинтересовался.

– Нет, это моя дочь, – ответила Джинни, кокетливо улыбаясь.

Это был ее любимый вопрос. Мужчина, конечно же, возразил, что она не может быть матерью в таком возрасте. И действительно, ей было всего лишь тридцать четыре, а мне, ее дочке, пятнадцать. Она усмехнулась, когда он посмотрел на меня.

Мне не нравилась роль барной компаньонки – она просто использовала меня как приманку для мужчин и личного водителя – ага, водителя без водительских прав.

Я удивляюсь, как нас тогда не поймали, но надо сказать, что в те дни Джинни могла проводить мастер-классы, обучая, как игнорировать обстоятельства. Мы ходили по острию ножа, несмотря на это, находили квартиры, хоть и небольшие, но чистые, в недавно построенных домах и, как правило, в безопасных районах. У нас не было такого, чтобы мы не сводили концы с концами. Возможно, она играла в ту же игру, что и мой отец, – съезжала до времени оплаты, использовала псевдонимы – в общем, по какой-то причине в первые два года после того, как родители расстались, мы переезжали семь раз. На первом месте для нас был вопрос безопасности – после того случая, когда один парень, с которым она встречалась, разозлился на нее и обрезал все электрические провода в нашем доме. Вдобавок к этому он пометил все углы квартиры, как собака.

Стресс от постоянных переездов с квартиры на квартиру отразился на нестабильности мамы и моем личном беспокойстве. Однажды ночью я вернулась домой очень поздно, у двери меня поджидала Джинни.

– Где ты была? Ты должна быть дома к одиннадцати! – закричала она на меня.

Дома к одиннадцати? Да она в жизни не упоминала о времени, до которого я могу гулять, никогда не спрашивала, где и с кем ее дочь. В ответ я сказала пару резких словечек, после чего она подняла руку, чтобы ударить меня. Я увернулась.

– Да как ты смеешь вдруг так взять и начать играть роль заботливой мамочки?! Ты думаешь только о себе, поэтому тебя не должно волновать, во сколько я прихожу домой, – выкрикнула я.

Она должна была ответить пощечиной, но это сделала я, и мне полегчало. Джинни больше никогда не поднимала на меня руку.

Больше всего переезды отразились на моей учебе. Когда я вернулась в Фэйрфакс, чтобы записаться в десятый класс после нашего короткого пребывания в Брентвуде, там ничего не было, по крайней мере, для меня. В школе объяснили, что мне необходимо набрать определенное количество зачетных единиц, но все подобные курсы уже заполнены. Почему раньше никто не сказал о нехватке зачетных единиц, о которых я, кстати, слышала впервые? Им было все равно, хотя по факту я сама об этом не позаботилась.

Мне предложили два пути. Пойти на учебные курсы, где нет зачетных единиц, например на курсы по вождению, или перевестись в специальную школу «Продолжение образования», которая являлась частью Высшей школы Фэйрфакса, – ее посещали дети с плохой успеваемостью или с наркозависимостью. Я решила выбрать второй вариант, хотя не подходила ни под одну категорию, – кстати, мне там нравилось, и все у меня складывалось хорошо.

Было ясно одно – нужно найти способ обеспечивать себя, чтобы наконец-то уйти от моей безумной матери, которая к тому же стала в последнее время непредсказуемой. И именно это предлагала школа «Продолжение образования»: программа называлась «четыре на четыре», в нее входило четыре часа учебы и четыре часа оплачиваемой работы, за которую можно было получить зачетные единицы. Моим самым первым местом работы стало агентство по сбору платежей – я нашла его через сотрудницу в школе. Каждый день я звонила разным людям – слегка хрипловатый голос делал меня старше – и угрожала, что, если они не оплатят счета, им будет хуже. Я ожидала, что рано или поздно в этом списке появятся и имена моих родителей.

Было приятно иметь свои карманные деньги и не полагаться на мать. Это позволило мне записаться на уроки актерского мастерства, которые оказались местом моего спасения.

Глава 5

Несмотря на свое финансовое положение, время от времени мама с друзьями ходила в очень популярные места Лос-Анджелеса, такие, например, как «Ле Дом» – именно там Джеки Коллинз[29] всегда обедала со своими друзьями. Однажды вечером мы с мамой были там и к нашему столу подошел человек лет сорока или пятидесяти, представившийся Вэлом Дюмасом. Он сказал, что если нам нравится «Ле Дом», то мы обязательно должны как-нибудь прийти к нему в ресторан «Мирабель». У него была ближневосточная внешность. Мне казалось, он похож на Биджана – того самого дизайнера, который был иконой стиля в восьмидесятых, его фото в смокинге были развешаны на всех рекламных щитах. Вэл был высоким и элегантным мужчиной. Мягкая рубашка на пуговицах, аккуратно выглаженные брюки и легкие итальянские кожаные туфли. В нем чувствовалось явное превосходство или наличие денег, а может, и то и другое. Некоторое время он поболтал с нами, а потом, когда мама не смогла найти ключи от машины, предложил подбросить нас домой на своем бронзовом «Мерседесе». С одним условием: я должна была сесть рядом с ним на пассажирское сиденье.

После того случая я обедала с Вэлом в его ресторане, где было много цветов и царила непринужденная калифорнийская атмосфера. Все казалось забавным и безобидным – мы были на публике в середине дня. Я не задумывалась, почему мужчина средних лет хочет проводить время с пятнадцатилетней девушкой.

Он ждал меня на улице в своей машине каждый раз, когда у меня заканчивались уроки. Мне нравилось это, потому что не нужно было ждать автобуса, к тому же он часто завозил меня в «Мирабель», чтобы накормить за столиком постоянного клиента. Я повторяла себе, что он просто друг семьи, но все же что-то доставляло мне дискомфорт, появилось тревожное чувство, что он не всегда будет таким приятным и отзывчивым, что он не такой, как кажется. Я начала находить отговорки, чтобы не встречаться с ним.

Как-то раз, когда я, как обычно, вернулась домой, он ждал меня у нас дома. Я побледнела и спросила, зачем он пришел и где мама.

Я вычеркнула из памяти точную последовательность событий, помню только, что пришла домой и удивилась, откуда у него ключи (видимо, ему дала их мама), а потом почувствовала себя пойманной в ловушку в собственном доме с мужчиной в три раза старше меня и в два раза больше. С мужчиной, который меня изнасиловал.

В течение многих лет я не задумывалась о произошедшем как об изнасиловании. Считала, что сама виновата, ведь в какой-то степени была обязана ему за то, что он водил меня обедать в свой ресторан, возил на машине, а в ответ ожидал чего-то от меня, по крайней мере, я дала ему повод так думать. В свои пятнадцать лет я заслужила подобного отношения.

Я не понимала, что была легкой добычей – как человек, не имеющий ни наставника, ни крепкой основы, ни чувства собственного достоинства, как человек, который всю жизнь искажал себя, чтобы соответствовать ожиданиям других людей.

И у меня не было никого, кто мог бы меня защитить.

В последние годы я с трепетом наблюдаю, как женщины одна за другой начинают рассказывать свои истории сексуального насилия, каждый раз поражаюсь их мужеству и удивляюсь нападкам, которым они подвергались.

Окружающие задаются вопросом: почему этим девушкам требуются годы, чтобы рассказать о случившемся? Мне есть что сказать на этот счет. Таким вопросом задаются люди, которые никогда не сталкивались с подобным. Когда ты подвергаешься сексуальному насилию, общество не собирается признавать тебя жертвой, ты – лгунья и шлюха, заслуживающая, чтобы твою личную жизнь выставили на всеобщее обсуждение. И знаете, что происходит? Ты держишь это в тайне. Психологическое отрицание насилия – это естественная человеческая реакция, как и при любой другой травме. Наша психика подавляет воспоминания о ситуациях, с которыми мы не можем справиться, которые нас пугают или давят, до тех пор, пока не приходит тот самый момент, чтобы с ними справиться.

К сожалению, даже когда мы пытаемся спрятать боль глубоко внутри, она все равно находит способы всплыть наружу. Зависимость, беспокойство, пищевые расстройства, бессонница, посттравматический стресс и саморазрушение – все это жертвы насилия переживают годами снова и снова. Не важно, сколько длился инцидент – минуты или больше. Последствия останутся на всю жизнь.

Меньше чем через неделю Джинни сообщила, что мы снова переезжаем. Я была рада появлению возможности оставить в прошлом место, где произошла эта ужасная история. Мне казалось, что если не сидеть в четырех стенах этой квартиры, то я перестану чувствовать себя так отвратительно, как в тот день, когда он овладевал мной, а я смотрела в потолок, стараясь не думать о происходящем. К моему ужасу, приехал Вэл, чтобы помочь нам с переездом. Я сидела на заднем сиденье машины мужчины, который меня изнасиловал, а мама расположилась впереди. Он отвез нас в новый дом – это был дуплекс в средиземноморском стиле на бульваре Ла-Сьенега. Теперь он знал, где я живу, и у меня больше не было безопасного места.

Выйдя из машины, я почувствовала, что меня сейчас вырвет. В этот момент Джинни быстро взяла свои коробки и ушла, а через несколько секунд, когда мы остались одни, Вэл повернулся ко мне и спросил:

– Каково это – быть шлюхой своей матери за пятьсот долларов?

Я посмотрела на него с недоумением, и он повторил:

– Каково это – быть шлюхой своей матери за пятьсот долларов?

Останется тайной, приняла ли Джинни эти пятьсот долларов в качестве платы за разрешение меня изнасиловать. Возможно, ситуация была еще хуже: под предлогом дружеской помощи он дал ей немного денег в качестве ссуды, чтобы снять новую квартиру, – правда, насколько я знаю, она уже отплатила ему тем, что сама занялась с ним сексом. Но сомнений нет: она дала этому человеку ключи от квартиры, где жила со своей пятнадцатилетней дочерью. Я была матерью трех пятнадцатилетних девочек, и мысль о том, чтобы предоставить взрослому мужчине с сомнительными намерениями доступ к ним без присмотра, непостижима и отвратительна. Это не то, что делает настоящая мать.

Одно я знаю наверняка: хотя Вэл, возможно, и дал Джинни деньги без обсуждения того, что он получит взамен, мама, скорее всего, точно знала, чего он хочет, и согласилась дать ему желаемое.

Сказана одна фраза: «Каково это – быть шлюхой своей матери за пятьсот долларов?» – и будто нет у меня матери.

Вскоре после того, как мы переехали в Ла-Сьенегу, я познакомилась с Томом Данстоном – гитаристом из моего театрального кружка, он гастролировал с Билли Джоэлом[30]. Том был привлекательным двадцативосьмилетним парнем с мягким характером – с ним я сразу же почувствовала себя легко и непринужденно. Мы начали встречаться, и однажды вечером, когда остались одни, я начала раздеваться, но Том остановил меня, сказав:

– Ты не обязана этого делать. Мы можем просто быть вместе.

Я рассказала ему о попытках моей матери покончить с собой, о том, как она использовала меня, но не стала упоминать о случившемся с Вэлом. Я никогда ни с кем не говорила о том, что было. К тому времени, как я встретила Тома, я замкнулась в своей скорлупе настолько, насколько позволяла моя психика. Я рассказала ему обо всем, кроме этого, и он выслушал меня.

Том предложил переехать к нему, и я согласилась. Он ждал меня в своей машине, когда на следующий день после своего дня рождения я вышла из квартиры матери и больше никогда туда не вернулась.

Глава 6

Много лет назад я пришла к своей дочери на занятие по половому воспитанию. Девочек учили быть осторожными, предупреждали о беременности, герпесе и прочих опасностях незащищенного секса. Но никто ничего не говорил об удовольствии, о той близости и чувственности, которую девушка получает благодаря сексу. Никто не учил их понимать свое тело, изучать его, любить.

И мне кажется, это большое упущение. Если бы у меня было хоть какое-то представление о том, что такое здоровый и желанный секс, то я могла бы защитить себя от занятий любовью по принуждению. Я бы распознавала нездоровую и насильственную близость, потому что знала бы о существовании взаимного и приятного секса. Возможно, я бы не делала поспешных выводов, не винила и не убеждала бы себя, что со мной что-то не так. Не чувствовала бы обязанности лечь в постель с мужчиной, потому что сама не обозначила границ дозволенного и поставила себя в такое положение, а он расценил это как право использовать мое тело.

У меня не было родительской поддержки, которая помогла бы мне ценить себя. Но я бы хотела, чтобы хоть кто-то тогда рассказал мне о возможностях в сексуальных отношениях – о том, как учитывать собственные желания, вместо того чтобы понимать секс как унижение, обязанность или как способ получить мужское подтверждение своей ценности.

Несмотря на то, что Тому Данстону было двадцать восемь лет, а мне всего лишь шестнадцать, у нас были на удивление очень здоровые отношения, когда мы с ним съехались. Он всегда относился ко мне с заботой и уважением. Его мама была личным ассистентом Аарона Спеллинга – одного из лучших продюсеров и создателя «Вегаса», популярного шоу того времени. Она помогла мне устроиться секретарем на киностудию Twentieth Century Fox, хотя и не одобряла мою жизнь с ее сыном, учитывая нашу разницу в возрасте. Мне кажется, она это сделала не по доброте душевной, а чтобы я могла оплачивать половину расходов на совместное проживание. Наша с Томом повседневность была размеренной и комфортной. Каждое утро он высаживал меня у школы, после учебы я отправлялась на работу, а вечером забирал меня по дороге на занятия в театральном кружке. Мы посещали самые взрывные ночные клубы Лос-Анджелеса, такие как «Трубадур», «Старвуд», «Виски», «Гоу-гоу», «Мадам Вонг», и каждую неделю ходили на выступления как минимум двух разных рок-групп – это были The Go-Go’s, The Knack, The Motels, Billy Idol, The Police. Походы в ночные клубы мы устраивали ради музыки и всплеска эмоций во время концерта. Я не выпивала – во‑первых, потому что была несовершеннолетней, а во‑вторых, потому что не хотела быть такой, как моя мать.

Я не общалась с матерью примерно полгода. Для меня она была ходячей катастрофой, а я для нее – человеком, который ее бросил. Отец в моей жизни практически полностью отсутствовал – они с Морганом вернулись в Розуэлл, где жили с дядей Бадди. Том стал моей маленькой семьей.

И все же меня тянуло к родителям, и когда Джинни попросила поехать с ней в Альбукерке навестить тетю, я не смогла устоять.

– Не уходи. Ей нельзя доверять, она же опять будет вести себя как раньше, – сказал Том.

Он изо всех сил старался защитить меня, но к тому моменту я уже несколько месяцев не видела Джинни.

Том, конечно же, был прав. Всего через несколько часов после того, как мы прибыли в Альбукерке, Джинни нашла повод поссориться с тетей. Я не помню, из-за чего все началось, но моей матери не нужна была весомая причина, чтобы начать выяснять отношения. Все можно было спокойно обсудить, но Джинни заорала, что мы уходим оттуда и поедем в Розуэлл к бабушке. Мне было противно поведение Джинни, и я разозлилась на себя за то, что согласилась ехать, – это было ошибкой. Мне захотелось вернуться в Лос-Анджелес, «под крылышко» к Тому.

Но Джинни не дала мне билет на самолет, так как пришла в бешенство из-за того, что я не поддержала ее. Она обвинила меня в том, что я ужасная дочь, которая принимает свою мать как должное и думает, что слишком хороша для жизни с ней. После этого она покинула дом тети, в ярости захлопнув за собой дверь. В итоге я осталась в Нью-Мексико без гроша в кармане. Мне пришлось попросить у тети семьдесят пять долларов, чтобы купить новый билет на самолет и вернуться домой. Потом я годами буду чувствовать вину за то, что задолжала ей эти деньги. Подобный поступок был в духе моих родителей: приехать к кому-нибудь в гости и вместо благодарности за гостеприимство попросить денег. А мне больше всего не хотелось становиться такой, как они.

На следующий день, ожидая посадки на самолет, я размышляла о том, какими все-таки мои родители были неприятными людьми, и после этого снова почувствовала себя очень одинокой. Ведь родители должны служить своего рода эталоном для ребенка, чтобы он понимал, к чему стремиться и чего ожидать от себя в будущем. В моем случае картина была мрачной.

Я вышла на взлетную полосу, чтобы сесть в самолет. Вместе с другими пассажирами я уже направлялась к самолету, как вдруг прозвучало мое имя. Обернувшись, я увидела, что ко мне приближается полицейский.

– Вы – Деми Гайнс? – спросил он меня.

Я утвердительно кивнула, немного смутившись. Полицейский взял меня за руку и сказал, что я должна пойти с ним. Пока мы шли, все другие пассажиры таращились на меня как на преступника. Он сказал, что здесь мои родители, и провел в маленькую комнату, где, конечно же, меня ждали Джинни и Дэнни.

– Что это, черт побери, значит? – спросила я, заикаясь.

Моя мать торжественно улыбнулась и ответила:

– Тебе еще нет восемнадцати, и нам пришлось сообщить в полицию, что ты сбежала.

По манере говорить было понятно, что Джинни пьяна. Дэнни тоже отличился – он был настолько пьян, что у него аж глаза остекленели. Адреналин забурлил у меня в крови, я в ярости повернулась к копу и спросила:

– Вы что, не видите, насколько они пьяны?

Кажется, я никогда больше так не злилась, как в тот момент. Меня взбесила несправедливость ситуации. Как же это было цинично! Как будто они заботились о моем благополучии и были нормальными родителями, которые думали о своем ребенке.

– Вы совершаете большую ошибку! Вы не знаете, что делаете! Я не живу ни с одним из них уже больше шести месяцев! – в отчаянии выкрикивала я.

По его лицу стало заметно, что он начинает подозревать что-то неладное. Вероятно, пока он искал меня, Джинни с Дэнни продолжали напиваться. Было ясно, что из нас троих больше всего на здравомыслящего взрослого похожа я.

– Мне очень жаль, – тихо ответил полицейский.

Я понимаю, что у него особо не было выбора, да мне и правда еще не исполнилось восемнадцати.

Так что я снова застряла с ними. Да, моими родителями были эти двое – лживые разведенные алкоголики, которые в последнее время были что-то не очень болтливы. Они заманили меня в ловушку и потребовали, чтобы я вернулась с ними в Розуэлл. Время, проведенное в аэропорту, пока они напивались в баре, казалось бесконечным.

Приземлившись в Розуэлле, мы сели в машину, которую родители оставили на стоянке, но отец был так пьян, что на обратном пути его остановила полиция. Невероятно, но ему удалось отмазаться от полицейского, и нас отпустили (вообще, брат всегда говорил, что отец мог продавать кубики льда вместо эскимо, – и этот случай был доказательством). Когда мы добрались до дома, где отец жил вместе с дядей Бадди, спустились сумерки. Дядя тоже был пьян – он как раз вернулся после закрытия баров. Моргана нигде не было. Тогда я даже не могла смотреть на мать, которая почти не обращала на меня внимания: она была заинтересована исключительно в том, чтобы победить, и, как только она этого достигала, сразу переключалась на себя. Вскоре Бадди и отец начали драться, пьяно шатаясь по дому, и ситуация начала выходить из-под контроля. Когда я увидела, что отец достал пистолет и стал размахивать им перед Бадди, то решила, что с меня хватит. Было уже поздно, небо – черное и безлунное, но мир за пределами этого дома казался менее пугающим. Я шла четыре мили по неосвещенным дорогам, пока не добралась до дома бабушки Мари.

Было полвторого, и я переживала, что разбудила бабушку среди ночи. Родители, очевидно, взяли у нее деньги, чтобы купить билеты на самолет и «спасти» меня в аэропорту Альбукерке. Ей столько пришлось мириться с этими людьми и их поведением! Я извинилась за ночное вторжение и рассказала о случившемся, а она попросила позвонить Джинни, чтобы родители не волновались.

– Им на меня наплевать, – сказала я, зная, что говорю правду.

Сейчас, сорок лет спустя, я думаю об этой ситуации по-другому – все же они любили меня. Но любили так, как любили друг друга, единственным известным им способом: периодически и в зависимости от условий. Благодаря им я узнала, что любовь – это то, за что нужно бороться до конца. Она может быть отозвана в любую минуту по причинам, которые вы не можете понять и не можете контролировать. Та любовь, с которой я росла, была страшной, чтобы в ней нуждаться, и болезненной – чтобы чувствовать. Если бы у меня не было этой неприятной боли, этого колючего беспокойства, как бы я узнала, что это любовь?

Глава 7

Том взял меня на концерт новой группы The Kats – тогда эти ребята были очень популярны, а их главной звездой был гитарист из Миннеаполиса Фредди Мур. Этот человек изменил мою жизнь – ну, по крайней мере, фамилию.

Фредди писал для группы большую часть песен, а еще играл на гитаре и солировал. На сцене он был просто поразительным. Блондин с резкими чертами лица и проницательными голубыми глазами, которые делали его настоящим совершенством. В тот вечер я вернулась обратно в клуб, чтобы в одиночестве насладиться их исполнением, и была очарована Фредди. Мне казалось, что если бы я встречалась с кем-то настолько привлекательным, то, наверное, тоже стала бы привлекательной на его фоне. В перерыве между песнями я уводила Фредди в туалет, а через месяц рассталась с Томом и переехала к Фредди.

Спонтанность и беззаботность – вот как следует описать наше мгновенное влечение. Такое можно испытать только в молодости, когда кажется, что вся жизнь впереди, и не думаешь о последствиях. К сожалению, когда я уходила от Тома, то не отнеслась к нему с таким же вниманием, какое он проявлял ко мне, и не рассказала ему, что Фредди было двадцать девять и он женат на своей школьной возлюбленной из Миннесоты. Мне было всего шестнадцать, когда он бросил ее ради меня. Каким же все-таки эгоцентричным подростком я была! Меня не учили в детстве уважать институт брака, поэтому я увела Фредди, даже не подумав о его жене. С другой стороны, это он был почти вдвое старше, и именно он был женат. Но возраст – не показатель: на протяжении всей жизни я состояла в отношениях, где сила и зрелость не зависели от возраста.

Вне сцены Фредди был совершенно другим человеком: спокойным, собранным и очень дисциплинированным. Он всегда находил время на свою музыку. Периодически я тоже присоединялась к написанию новых песен – та, которую мы создали вместе, называется Changing, потом Фредди записал ее с Марком Линеттом, звукорежиссером Брайана Уилсона[31]. Продвижением его группы занимался какой-никакой, но менеджер, и когда мы стали встречаться, у них как раз был тур, в который они отправились на стареньком «Шевроле Субурбан» с задним прицепом, набитым музыкальным оборудованием. Я ездила либо в их машине – вместе с остальными музыкантами и их подружками, либо на своем разбитом «Фольксвагене», который купила. Машинка была еще та: с шезлонгами вместо задних сидений, дырой рядом с педалью и отвратительной покраской. Мы каждую ночь ходили на концерты, затем возвращались домой и заваливались спать.

Я бросила школу и, соответственно, перестала работать на маму Тома, когда рассталась с ним. Менеджер предупредил Фредди, что, скорее всего, я встречаюсь с ним только из-за денег. Это было забавно, если учесть, что денег как таковых у группы не было. Мне хотелось доказать, что я сама могу обеспечивать себя. Однажды во время очередного концерта подруга рассказала мне о парне, который фотографировал обнаженных девушек для журналов. Я заинтересовалась, ведь на этом можно было неплохо заработать, к тому же меня убедили, что здесь эти журналы не продают, а отправляют в Японию.

– Главное – ври про возраст, – сказала подруга, и я решила попробовать.

Съемки проходили в темном старом промышленном здании в районе Западного Голливуда. Я волновалась по поводу того, чтобы не попасть в какую-нибудь неприятную ситуацию, но в душе понимала, что сделать это надо. Гостиная показалась безвкусной: повсюду были разбросаны подушки, а в центре стояли диван и пара стульев. К счастью, фотограф оказался профессионалом и даже придавал мне смелости и старался научить позировать во всевозможных пикантных позах. Он рассказал, что в японских журналах запрещено размещать фотографии, на которых видны интимные зоны, и я успокоилась. Сниматься полуобнаженной – гораздо лучше, чем другая альтернатива. Фотосессия прошла успешно, хотя я чувствовала себя странно. Я никогда больше не делала фотографии ню для японских журналов.

Этот опыт стал моим первым шагом на пути к работе фотомоделью.

Вскоре после того, как мои фотографии начали печать в Японии, журнал Oui предложил мне сотрудничество – его импортировал журнал Playboy из Франции для привлечения молодых читателей. Деятельность этого журнала была официальной, поэтому мне необходимо было подписать обязательство о воздержании от предъявления претензий – в нем было указано, что как несовершеннолетняя я могу показать только ложбинку между грудей для фото на обложку, а позировать обнаженной мне запрещено. Я была полностью согласна на эти условия.

Во время одной сессии мне очень повезло поработать с известным фотографом Филиппом Диксоном. Он предложил посотрудничать с ним для нового выпуска, где нужны были фотографии в купальном костюме. Меня это предложение немного смутило, потому что мое тело было далеко от идеала – нет тонкой талии, немного полновата, но Филипп сделал так, что выглядела я как настоящая красотка. Тогда мне пришла в голову идея – пока я учусь актерскому мастерству, могу работать моделью. Это было лучше, чем искать другую постоянную работу, чтобы содержать себя.

Я пошла в модельное агентство Elite Model Management со снимками Филиппа и парой портретных фото, со мной сразу же заключили контракт. Радости не было предела, хотя поначалу я не получала каких-то важных заказов: то фото для газетных объявлений в универмагах, то постер для фильма – например, для ужастика «Я плюю на ваши могилы» (1978). Денег со съемок было достаточно для моего скромного быта.

Это может показаться забавным, но именно работа моделью позволила мне почувствовать запах успеха, пробудила самоуважение и профессионализм и придавала мне сил. Это был мир со своими правилами игры, где важно, как я выгляжу и какой у меня размер одежды. Из этого можно сделать вывод, что главная моя ценность заключалась в привлекательности.

Я бросила театральный кружок – оказалось очень неудобно каждый раз встречать там Тома, к тому же было неприятно однажды услышать: «Ты недостаточно хороша, чтобы стать актрисой». Для кого-то самым страшным является прослушивание на роль, для меня же – неспособность оправдать чужие ожидания. В детстве мне всегда говорили бросать, если не получается, не давали возможности дойти до конца, и я не знала о таком понятии, как упорство. Но сегодня я без капли сомнения хочу сказать всем, кто желает реализоваться как актер: «Заявите о себе в классе, открывайте для себя что-то новое повышайте самооценку! Подумайте, в чем ваша особенность, и начните узнавать себя!»

Папа и Морган, которому исполнилось уже двенадцать, жили в Оушенсайде[32]. Мы с Фредди решили поехать к ним на Рождество. Когда подъезжали к самому дому, мое сердце сжалось от увиденного. Маленькая, унылая и невзрачная квартирка, но состояние папы было еще хуже – жуткое, как и вся обстановка в доме. Есть люди, на которых смотришь и даже не замечаешь, как им плохо, но по опухшему лицу отца, его сутулой осанке и блуждающим глазам стало ясно сразу – с ним что-то не так.

Помню этот рождественский ужин – как мы все сидим за столом, и я чувствую себя очень одиноко, оттого что мы проводим отпуск только с папой и братом, без других членов нашей семьи. Фредди, как я потом поняла, был всего на несколько лет моложе папы, и поэтому испытывал неловкость, но он так вел себя не первый раз. Фредди можно назвать типичным жителем Миннесоты со скандинавскими корнями: тихий, практичный, закрытый. Не то чтобы я ему была безразлична, просто он не из тех, кто показывает свои чувства. Я была единственной за столом, кто пытался хоть как-то разрядить обстановку.

В качестве рождественского подарка папа презентовал мне случайный плакат, который не имел отношения ни ко мне, ни к нему. Он стал много пить, поэтому я беспокоилась за Моргана. Мне было страшно представить, как Дэнни о нем заботится, если учесть, что он постоянно пьян. Я смущенно рассказывала о разных событиях, которые произошли со мной, постепенно осознавая, что папа старался отводить от меня взгляд и не знал, что сказать в ответ.

Самым мучительным было не то, что Дэнни не был моим биологическим отцом, а то, что он не показывал свою любовь ко мне. Я жалею, что тогда не потянулась к нему, не взяла за руку, не посмотрела ему в глаза, не сказала, что он был и будет моим отцом с самого начала и до самого конца, а главное – что я люблю его.

Вскоре после нашего возвращения в Лос-Анджелес мне сообщили, что Дэнни в больнице, у него разрыв печени. В ту ночь он попытался сам доехать до отделения скорой помощи, но не смог: его нашли в машине – лежавшим на баранке без сознания. К счастью, это было недалеко от больницы, и его быстро госпитализировали. Он оправился после этого случая, но врач сказал, что у него хронические алкоголизм и панкреатит, поэтому ему немедленно необходимо прекратить пить. Отец был просто в ярости от такого заявления и начал угрожать врачу всем, чем мог, настаивая, чтобы тот не вносил эту информацию в его медицинскую карту. Наверное, выглядел он зловеще, потому что врач в итоге отменил свой диагноз, добавив при этом, что ему противопоказано употреблять красное мясо, после чего папа сразу же открыл счет в местной мясной лавке. Позже Морган сказал мне, что он начал есть еще больше красного мяса, чем раньше. Если ему что-то запрещали, он начинал делать это чаще и в больших количествах. Кажется, Дэнни хотел покончить с собой как можно скорее, он много раз говорил мне, что хочет умереть. У меня разрывается сердце, когда я думаю, каково было Моргану в двенадцать лет услышать от родного отца, что он хочет покончить с собой.

Год спустя в Нью-Мексико именно Морган нашел нашего отца в гараже. Он лежал на руле машины с работающим двигателем, после того как покончил с собой. Ему было тридцать шесть.

Я разрыдалась, когда узнала об этом. В тот момент мы с Фредди сидели за обеденным столом.

– Нет смысла плакать – ты ничего не можешь сделать, а случившееся уже не изменить, – сказал мне Фредди совершенно спокойным тоном.

Тогда он не подошел, чтобы хоть как-то утешить, не обнял, не сказал, что любит меня и что все будет хорошо.

Похороны в Розуэлле были сущим кошмаром. Вместо общей скорби началась ругань между семьями мамы и папы. Дело в том, что перед смертью отца родители вместе провели выходные, поэтому восемь его братьев и сестер были убеждены, что Джинни являлась непосредственной причиной его смерти. Были различные версии – начиная с того, что она довела его до самоубийства, и заканчивая предположением, что Джинни оставила его пьяным в машине, зная, что произойдет дальше. Дело дошло до подозрения в преднамеренном убийстве, и семья отца начала угрожать сдать Джинни полиции. Ситуация была просто отвратительной. Диана потом рассказывала, что даже ее муж, мой дядя Джордж, был уверен, что в случившемся виновата Джинни.

Правда заключалась в том, что, скорее всего, отец спланировал свою смерть до последней детали. Уровень алкоголя в крови был настолько высок, что его смерть можно было расценить как несчастный случай. Страховая компания вряд ли могла назвать это самоубийством – уж слишком он был пьян, следовательно, они обязаны сделать страховую выплату, которую папа собирался оставить Моргану. Я гарантирую, что отец провел расчеты и точно знал, сколько должен выпить, чтобы все произошло как надо. Это была его последняя афера – «на дорожку», так сказать. И, конечно, он хотел поскорее покончить с болью, которая стала для него невыносимой. Он понимал, что всех нас подвел, и, думаю, в глубине души верил, что так лучше.

Тем временем в доме моей бабушки мамины сестры без особого энтузиазма, но все же сплотились вокруг Джинни, чтобы проявить хоть какую-то солидарность. Мама включила режим жертвы, безудержно плача и желая быть в центре разворачивающейся трагедии. Она настаивала на одном костюме Дэнни для похорон, а Марджи, сестра моего отца, хотела, чтобы он был в другом, коричневом костюме, который выбрала она. С этого момента ситуация еще больше обострилась, Марджи отправилась в дом отца, забрала все ценное и спрятала от Джинни. Потом похоронное бюро предоставило машины для семьи, и мама настаивала на том, чтобы сесть в одну из них. Семья отца была в ярости.

– Она же больше не его жена, что она вообще здесь делает? – спросила сестра папы.

Ну и так далее. Казалось, что семья моего отца гневается не только на мою мать, но и на меня, будто я была продолжением Джинни. (На самом деле за все время пребывания там мы общались всего один раз – и это был спор из-за того, что я надену на похороны.) Все знали, что Дэнни не был моим биологическим отцом, и в какой-то момент мне показалось, что это имеет огромное значение. Являюсь ли я вообще частью этой семьи? Может быть, я была слишком чувствительна, но я чувствовала себя нежеланной. Это нормально, что я здесь? Не здесь, на этих похоронах, а здесь, на этой земле. Это нормально, что я вообще родилась?

Мой отец умер в октябре. В ноябре мне исполнилось восемнадцать. В феврале следующего года я вышла замуж за Фредди. Это было очень запутанное и напряженное время, и наша свадьба показала, насколько спонтанным было решение жениться. Диана и Джордж были единственными моими родственниками, которые присутствовали на церемонии. В тот день на мне были винтажное платье и вуаль с вплетенными в нее цветами. Местом церемонии стала какая-то маленькая испанская церковь в Лос-Анджелесе, не помню где.

Часть II

Процветание

Глава 8

Пока мой брак близился к разводу, в моей жизни произошел ряд изменений, что в дальнейшем отразилось на перспективах карьеры. И первым таким событием была встреча с Джоном Касабланкасом – легендарным основателем сети модельных агентств Elite. Он взял меня вместе с другими девушками в Нью-Йорк. Поездка была безумно волнительной. Меня привезли в этот город, помогли обустроиться, заплатили за новые портретные фото, специально сделанные для модной индустрии в Нью-Йорке. После чего оправили на кастинги и встречи с потенциальными клиентами. Сам город был огромный и устрашающий. А как в нем воняло! До сих пор помню момент, когда впервые в районе Манхэттена увидела пар, поднимающийся из канализации. Я представила, будто там настоящий подземный мир, где днем и ночью пылает огонь.

Фредди поехал со мной, и у меня по этому поводу были смешанные чувства. Было страшно ехать в Манхэттен совершенно одной. Но с другой стороны – я волновалась, что у ребят из группы Фредди The Kats во время его отсутствия дела пойдут не очень хорошо. Конечно же, он сообщил остальным о своей поездке в Нью-Йорк, и они договорились о других концертах. Я переживала за Фредди, так как он поставил все на мою карту. Тем временем я была вне себя от радости, черт возьми! Появилась возможность покинуть неприятный мир – мир моего прошлого – и шагнуть в яркий мир успеха, где, как мне казалось, все живут счастливой, нормальной жизнью. (Ага!) Мы с Фредди развивались в разных направлениях, и вскоре начали отдаляться друг от друга.

В Нью-Йорке я провела несколько месяцев. За это время мне удалось получить роль в рекламе, после чего мы переехали в маленькую квартиру в районе Верхний Вест-Сайд. В последний день съемок я почувствовала знакомое мне стеснение в теле, что указывало на развитие почечной недостаточности. Но я старалась внушить себе, что все дело в слишком ярком свете софитов.

По нашему графику мы должны были вернуться в Лос-Анджелес на следующий день. Во время приземления самолета мое тело стало отекать, мне казалось, что я надуваюсь, как воздушный шар. Фредди не знал, что делать, но, к счастью, из аэропорта я смогла дозвониться до моей тети. Вместе с ней мы направились в отделение скорой помощи при Калифорнийском университете. В моем теле скопилось так много жидкости, что от отеков у меня остались растяжки на ногах.

Этот приступ был другим. В тот момент об этой болезни знали уже достаточно, чтобы не держать меня в больнице несколько месяцев. Как только мне стало лучше, меня отправили домой, дав при этом большую дозу преднизона[33]. Было и еще одно отличие: раньше приступы являлись следствием измен моего отца, а на этот раз изменила я. Мой организм не смог скрыть это, как бы я ни старалась.

В ночь перед нашей свадьбой, вместо того чтобы репетировать клятву, я болтала по телефону с парнем, с которым познакомилась на съемочной площадке. И сбежала со своего девичника, отправившись к нему домой.

Почему я так поступила? Почему просто не пошла к человеку, с которым собиралась провести остаток жизни, и не поделилась своими сомнениями? Потому что не могла смириться с мыслью, что выхожу замуж только затем, чтобы не думать о смерти моего отца. И понимала, что пути назад нет. Я не могла отказаться от замужества, но сорвать его могла.

Вот только это не срыв, если о нем никто не знает. В конечном итоге получилось так, что я сделала хуже только самой себе.

Через несколько месяцев в моей жизни случилось еще одно большое событие – проба для телесериала «Главный госпиталь»[34]. Я никогда не смотрела мыльные оперы, но понимала, насколько важна эта проба. Начну с того, что этот сериал был лучшим на дневном телевидении. Кроме того, о «Главном госпитале» много писали в прессе, поскольку актриса Джини Френсис, сыгравшая знаменитую Лауру Спенсер, собиралась покинуть телесериал. А знаменитая актриса Элизабет Тейлор собиралась сняться в эпизодической роли. Я очень волновалась, когда стала читать про эту мыльную оперу. На тот момент ее уже в течение двадцати лет показывали по телевизору. Я представила себя у бассейна на Кингз-роуд читающей сценарий моей соседке по дому Настасье Кински. Это помогло мне перестать бояться. Мне нравилась моя роль: Джеки Темплтон – резкая, серьезная и отважная девушка, работающая репортером. Им хотелось видеть кого-то наподобие Марго Киддер, которая играла Лоис Лейн в фильме «Супермен»[35]. Этот фильм был очень популярен несколько лет назад. У меня были темные волосы, зеленые глаза и кое-что еще, а именно – хрипловатый голос, в котором было что-то убедительное. Наверное, эта легкая сиплость одновременно подчеркивает твердость и слабость характера.

И я получила роль, испытывая при этом радостную эйфорию и страх. Джеки Темплтон должна была стать для меня действительно важной ролью. Вообще, играть в мыльной опере – большой труд, который отличается от работы в других телевизионных программах и фильмах. Только в мыльных операх актер должен заучить тридцать страниц текста, чтобы отснять все это в один день. Возможно, нам могли бы давать сценарий примерно за два дня, но существовал организационный предел того, сколько диалогов можно реально подготовить за день вперед. На выходные могли дать несколько сценариев сразу, чтобы понять, как развивается сюжет. А обычно было так: вот ваши сцены – разберитесь с ними.

Оно того стоило. Впервые за всю свою жизнь я знала, что конкретно могу себе позволить купить из еды или одежды, хватит ли мне денег, чтобы оплатить коммунальные услуги и аренду квартиры. Когда я начала сниматься в телесериале, мне было стыдно приезжать на студию на своем стареньком «Фольксвагене». Поэтому я парковалась на ближайшей улице, а потом шла пешком вдоль ворот. Помню, как мне стало неловко, когда один из охранников спросил:

– Вы знаете, что парковаться можно на нашей парковке, да?

И я поняла, что он видел меня в машине. Первой покупкой, когда я накопила достаточно денег, стала новая серебристая «Хонда Аккорд». И меня переполняла гордость, когда я проезжала мимо охранника, чтобы припарковать автомобиль.

«Главный госпиталь» стал для меня школой жизни, в которой для начала нужно было разобраться. И риска здесь было намного больше. Я понимала, что мыльная опера могла изменить мою жизнь к лучшему. Не хотелось, чтобы люди видели во мне слабость. Со стороны казалось, что я добивалась всего, чего хотела, но в это время мой внутренний компас искал направление, чтобы преодолеть неуверенность в себе. И я начала пить.

В течение дня у нас всегда было свободное время, пока записывали кадры с другими героями. Но этого времени было недостаточно, чтобы выйти из здания и куда-нибудь сходить. Поэтому я проводила время с Энтони Гири – он играл Люка Спенсера. Когда нам не нужно было на съемочную площадку, мы сидели у него в гримерке. Энтони всегда ходил с каким-нибудь ликером, который он смешивал с кока-колой, чтобы никто не заметил. Я никогда не отказывалась выпить с ним – как-никак он был звездой этого сериала. И получается, если звезды себе такое позволяют – значит, это нормально.

Дома у нас с Фредди не было ничего из спиртного, кроме обычного пива. Проблема была в том, что, как только я начинала пить, остановиться было сложно. Не было у меня внутреннего голоса, который говорил бы: «Достаточно, Деми». Не было ограничений. Однажды мы с Фредди отправились на концерт новой музыкальной группы New Wave. Я выпила один коктейль, затем взяла еще и еще. Когда концерт закончился, мы прошли за кулисы, где у меня завязался разговор с кем-то из группы. А потом я потеряла сознание. Помню, что после этого Фредди кричал на меня. Понятия не имею, что я ему ответила, должно быть, что-то неприятное.

– Убирайся отсюда! – закричал он. – Убирайся к чертовой матери!

Это быстро отрезвило меня. Все повернулись в нашу сторону, когда Фредди потащил меня к двери. Подобное унижение, связанное с выпивкой, было первым.

Одно дело – когда ты вечером выпиваешь в клубе, а другое – когда занимаешься этим на работе.

Меня вместе с другими звездами «Главного госпиталя» пригласили на пресс-конференцию для преданной аудитории телесериала. Все началось в самолете, когда я начала заказывать напитки у стюардессы, потом добралась до отеля и осушила весь мини-бар. Я была так пьяна, когда началась пресс-конференция, что не могла стоять на ногах.

На следующий день я чувствовала себя ужасно. Зависимость от алкоголя вызывала в памяти моих родителей и делала нас похожими, напоминая о месте, откуда я пришла, а я не хотела возвращаться назад, – только вперед, в будущее, которое себе представляла. И я резко бросила пить.

Приступ номер три случился сразу после того, как мне исполнилось двадцать, в 1982-м, тогда я как раз проходила прослушивание на роль в моем первом фильме и в конечном итоге ее получила. Я всегда мечтала сниматься в большом кино, поэтому было очень волнительно осознавать, что я буду играть в картине «Во всем виноват Рио». У меня впервые в жизни появился паспорт, поскольку съемки проходили в другой стране. Это была огромная студия под руководством знаменитого режиссера Стэнли Донена, который создал такие культовые кинофильмы, как «Поющие под дождем», «Чертовы янки», «Шарада». Знаменитая Валери Харпер должна была сыграть мою мать, а я буквально росла на телесериалах с ее участием, таких как «Шоу Мэри Тайлер Мур» и «Рода». Моего отца играл Майкл Кейн, но я тогда еще не понимала, что мне выпала возможность работать с одним из величайших актеров всех времен, я просто была очень взволнована. Я договорилась о трехмесячном перерыве для себя в съемках «Главного госпиталя», чтобы сняться в фильме.

Я отправилась в Бразилию с чувством, которое испытывала уже не раз, – жизнь с чистого листа. Со мной происходило что-то совершенно новое. Мне понравился принцип работы: если что-то не получалось отснять с первого раза, мы шли дальше по сценарию – нам не давали сразу исправить сцену. А если все получалось? Ну что ж, в этом случае просто наслаждаешься моментом, потому что все закончится раньше, чем успеешь оглянуться.

Мы остановились в большом отеле на пляже Ипанема и в первый же вечер встретились за ужином. Там были Майкл Кейн, его жена Шакира, элегантная, экзотичная и утонченная – действительно что-то особенное для восприятия обычного ребенка из Нью-Мексико. Джозеф Болонья, другой исполнитель главной мужской роли, был настоящим джентльменом и относился ко мне с особым вниманием. Хотя, по правде говоря, все старались сделать так, чтобы я чувствовала себя комфортно. Меня переполняло волнение, но я держала все внутри, пытаясь выглядеть спокойной и соответствовать их ожиданиям. Я сказала себе: «Не облажайся. Сиди спокойно, смотри и учись».

Что же касается фильма, то это было воплощение самых грязных фантазий развратного старика, его бы ни за что не стали снимать сегодня, а тогда это считалось нормальным. Я играла семнадцатилетнюю девушку, которая с лучшей подругой проводила каникулы в Рио. Во время этих каникул подруга соблазняла моего отца. Джозеф Болонья играл друга моего отца, а я была актрисой второго плана. Главной героиней была Мишель Джонсон – молодая модель, которую вытащили из никому не известного города Финикса в штате Аризона. Мне кажется, что главным козырем на кастинге была ее грудь, но в то время это было само собой разумеющимся. Она показалась мне совершенно невинной. И несмотря на то, что я была лишь немного старше, я чувствовала себя старухой по сравнению с ней.

Во время съемок я познакомилась с классной местной девушкой по имени Зезе, она просто так участвовала в массовых сценах. Зезе была из богатой семьи, хорошо образована и прекрасно говорила по-английски. Мы стали друзьями и весело проводили свободное время – она показывала мне окрестности Рио, водила в рестораны и знакомила со своими друзьями. Вместе с ними я начала ходить на вечеринки, и это было просто потрясающе.

Без Фредди я была собой – никто не знал о моем прошлом, так что я могла без какого-либо давления пробовать понять себя и то, кем я хочу стать. Это было пробуждение во многих отношениях, которое, к моему сожалению, сопровождалось большим количеством кокаина. Пока я была в Бразилии, я чуть не сожгла свои ноздри этой штукой.

Меня поселили в очень хорошем отеле и давали суточные, так что жить было легко, а стало еще легче, когда Зезе сказала, что я могу снять меблированную квартиру. Она помогла мне найти отличный вариант с видом на пляж. Мы подружились с Питером – молодым парнем, который работал во второй съемочной группе фильма, и он стал моим соседом по квартире. Мы с Питером поделили арендную плату пополам, и я откладывала некоторое количество карманных денег на кокаин. Его покупали мои бразильские друзья – они знали, где искать хорошие наркотики. Казалось, что все в Рио нюхали кокаин и пили – по иронии судьбы, за исключением меня. Я не пила, потому что знала, что не смогу себя контролировать, что это небезопасно для меня. Но при этом я даже не задумывалась о последствиях употребления кокаина. В моем ошибочном понимании, это помогало мне чувствовать себя бодрой, полной сил и творчества – в чем же проблема? Тем более что у меня было достаточно денег, чтобы обеспечить себя всем необходимым, а в фильме у меня была относительно небольшая роль, следовательно, оставалось больше свободного времени, чтобы отдыхать.

Эта сказка длилась несколько месяцев. Зезе стала моим другом на всю жизнь, мы до сих пор поддерживаем связь. А в те дни мы все время тусовалась вместе с Питером, Зезе и ее другом Паоло, красивым бразильским мальчиком. Мы веселились в нашей квартире, ходили на пляж и гуляли по городу. Я как-то даже забыла, что была замужем, вплоть до того момента, пока однажды ночью не оказалась в постели с Питером. (Мы оба сразу поняли, что это ошибка, да и случилось это всего лишь один раз.) У меня были настоящие приключения, я набирала популярность, делая карьеру, и никогда не чувствовала себя настолько свободной.

Свобода, которую я ощутила благодаря наркотикам, вместе с моей молодостью, дерзостью и беспечностью подтолкнула меня выйти за рамки привычного. Предполагалось, что в фильме будет сцена, где моя героиня летит на дельтаплане, но из-за страховки продюсеры настаивали на дублере. Питер был вторым режиссером, и я предложила ему: «Давай я это сделаю сама, без каскадера». Моя идея могла стоить ему работы, могла поставить фильм под угрозу. Но она сработала, несмотря на то что появилась благодаря безрассудству, подпитанному наркотиками. Я натянула ремни, побежала прямо к краю скалы – и вот передо мной уже невероятный вид Атлантического океана.

Глава 9

Несмотря на все мои похождения в Бразилии, у меня все же было какое-то представление о честности. Человек, которым я хотела стать, не должен был врать. Вернувшись со съемок, я была полна решимости рассказать Фредди всю правду и взять на себя ответственность за все, что сделала. Я призналась в том, что произошло с Питером, и сказала, что наши отношения зашли в тупик.

Фредди был в ярости из-за того, что я подвела его в нашем браке. Мне хотелось поступить правильно при разводе, поэтому я согласилась платить ему алименты в течение года. Впрочем, он недолго оставался один. Еще в самом начале наших отношений он давал уроки игры на гитаре, чтобы подзаработать, и одной из его учениц была четырнадцатилетняя сестра его друга. Я сразу заметила, что между Фредди и Рене что-то есть, несмотря на то что он вдвое старше.

– Держу пари, если мы с Фредди расстанемся, вы будете вместе, – сказала я однажды в шутку.

Рене смутило это высказывание, а Фредди очень сильно разозлился, что я расстроила ее, но, как только мы с Фредди развелись, они стали парой и по сей день ею являются.

Развод был моей идеей, однако после него я чувствовала себя брошенной на произвол судьбы. Один друг одолжил мне свою квартиру в Марина-дель-Рей, и я ночевала там, пока не нашла себе жилье. Именно в этом месте мне исполнился двадцать один год.

Я не была по-настоящему близка ни с кем из «Главного госпиталя» и вернулась только для того, чтобы отработать оставшуюся часть контракта после возвращения из Бразилии. Потом я взяла второй отпуск, чтобы сняться еще в одном фильме, но с ним ничего не вышло. К этому моменту меня вычеркнули из предстоящей сюжетной линии «Главного госпиталя». И у меня не осталось ничего, чтобы отвлечься от своих мыслей.

Я снова начала пить, и за этим последовали сложные времена. Однако перед миром я представала такой же, как всегда, – бодрой, уверенной, смелой. Кстати, купила мотоцикл «Кавасаки» и носилась на нем по всему Лос-Анджелесу без шлема и прав.

Мое легкое влечение к кокаину переросло в зависимость. Я никогда бы не подумала, что назову себя наркоманкой. Я получала порции кокаина от дантиста – хорошие порции, если учесть, что его тогда днем с огнем было не сыскать. Позже я стала получать кокаин через моего бизнес-менеджера. Мне кажется невероятным, что человек, консультировавший меня по финансовым вопросам, ни разу не обратил мое внимание на то, сколько я трачу на наркотики, однако он и сам любил ими побаловаться. В конце концов я расторгла наше соглашение с ним, но не раньше, чем потратила большую часть своих денег.

К счастью, я получила главную роль в фильме «Только большое чувство» – это была молодежная романтическая комедия студии Columbia Pictures. Я играла молодую певицу из ночного клуба, а Джон Крайер – девятнадцатилетнего фотографа, который влюбляется в нее. Это была его первая роль в кино. В реальной жизни Джон тоже влюбился в меня, и во время съемок он благодаря мне потерял свою невинность. Неприятно думать о том, как бессердечно я относилась к его чувствам, ведь я украла у него то, что могло бы быть таким важным и прекрасным. Тогда я была не в том состоянии, чтобы заботиться о чьих-то чувствах, мне хватало своих проблем. У меня был период, когда моя жизнь наполнялась бессмысленностью, я не помнила, как просыпалась, не знала, где нахожусь, долго вспоминала, должна ли идти на съемки через час или нет. Потом, конечно, приходилось кому-то звонить и просить, чтобы меня забрали. В общем, все было как в тумане.

Крэйг Баумгартен, руководитель студии Columbia Pictures, взял меня под свое крыло, когда у нас завязался серьезный роман. Он на некоторое время уезжал и предложил мне остаться в его доме, и я очень насторожилась, когда он пригласил меня осмотреть его. Тот факт, что я не спала с ним, а он не подталкивал меня к этому, много значил. Кажется, он искренне любил меня, но с его стороны все же было безумием позволить мне остаться в его огромном доме на Беверли-Хиллз. И еще большим безумием был момент, когда он дал мне ключи от «Ягуара» его жены. Тогда он сказал, чтобы я взяла машину и просто покаталась, так я и сделала, радуясь возможности с шиком проехать через весь Лос-Анджелес. Слава богу, я не разбила эту машину.

Чуть позже я отправилась искать новый дом. Постоянные переезды казались мне сущим кошмаром, мне хотелось иметь свое гнездышко. И я нашла идеальную крошечную двухкомнатную квартиру с черно-белым линолеумом на полу в кухне. Фасад дома был полностью скрыт забором, увитым вьющимися виноградными лозами, располагался дом очень уединенно и внутри был безупречно чистым. Мне там очень понравилось. У меня никогда не было дивана в гостиной, и во второй спальне лежал только матрас на полу, но дом стал тем местом, куда я могла вложить свою энергию и где испытывала чувство независимости. Это было первое место, которое стало только моим.

Как и следовало ожидать, через несколько недель после переезда на моем пороге появилась мать со своим новым молодым парнем и Морганом. Она сказала, что им нужно где-нибудь пожить, пока она ищет квартиру. Джинни оказалась еще хуже, чем раньше. Они остались в моем крошечном домике на несколько недель, но я знала, что если позволю им задержаться еще немного, то никогда не вытащу их оттуда. Я бы не возражала, если бы это был только Морган. Думаю, что мои подруги тоже, ведь ему было уже шестнадцать, и из хрупкого маленького мальчика, которого я знала, он превратился в настоящего красавца. Теперь он учился в военной школе Розуэлла. И хотел, чтобы в его жизни присутствовали систематичность и здравомыслие, что я отлично понимала.

И я сказала Джинни, что пришло время собирать чемоданы и покинуть мой дом.

Мне позвонила мой агент Хильди Готлиб и сообщила, что компания Sony хочет, чтобы я прошла прослушивание для нового фильма Джона Хьюза – этот человек сделал себе громкое имя благодаря нескольким фильмам о подростках: «16 свечей», «Клуб “Завтрак”», «Ох уж эта наука!». Утром в день прослушивания я села на мотоцикл и поехала на студию, где Хьюз проводил общий кастинг. Я отлично справилась, но, как мне показалось, Хьюза это не впечатлило, поэтому на роль я могла не рассчитывать.

Удаляясь, я услышала сзади торопливые шаги.

– Мисс, мисс, – раздался чей-то голос.

Но я не остановилась, полагая, что этот парень зовет какую-то другую мисс. Я спускалась вниз по лестнице, когда он догнал меня, тяжело дыша.

– Вы – актриса?

– А кто спрашивает?

– Джоэл Шумахер, мой босс.

Джоэл будет еще много лет снова и снова рассказывать эту историю, после того как журнал Vanity Fair процитировал его в статье 1991 года, где он упомянул девушку-вспышку, бегущую вниз по лестнице. У девушки были длинные черные волосы до талии, и она обладала невероятной красотой, как молодая скаковая лошадь. Поэтому он послал за ней своего помощника и попросил почитать роль Джулс в его новом фильме от Columbia Picture под названием «Огни святого Эльма».

Джулс, как и следовало ожидать, была тусовщицей с кокаиновой зависимостью. Она (выпускница Джорджтаунского университета) и семеро ее друзей пытались найти свое призвание во взрослом мире. Они регулярно встречались в баре «Огни святого Эльма». В фильме была особая атмосфера, он должен был стать действительно чем-то особенным. Казалось, что вслед за фильмами Джона Хьюза, которые были так популярны, на экране появилось целое новое поколение. В «Огнях святого Эльма» снимались Роб Лоу, Эмилио Эстевес, Элли Шиди, Джадд Нельсон, Мэр Уиннингэм, Эндрю Маккарти и я.

Память, особенно одурманенная кокаином, – странная штука. По словам Роба, у нас был страстный роман, а я смутно помню только одну опрометчивую ночь, проведенную вместе. Несмотря на это, все равно приятно, что он комплиментарно описывал нашу молодость. По правде говоря, я поладила со всеми актерами этого фильма, а с некоторыми мы продолжаем общаться до сих пор, но лишь одного человека я могла тогда выделить – это был Эмилио.

Мы познакомились в день проб, и у нас сразу завязался разговор. Он обладал спокойной уверенностью, что меня очень в нем привлекало, был сдержанным, но в то же время с отличным чувством юмора. И мне очень нравилась его внешность: золотистые волосы, проницательные голубые глаза, прекрасные черты лица и широкая грудь. Когда начались репетиции, мы стали встречаться.

Эмилио был дисциплинированным человеком, пил только по случаю, не курил и не принимал наркотики, поэтому я старалась скрыть мою темную сторону. В то время в Лос-Анджелес переехала Зезе, и мы стали жить вместе, а следовательно, еще больше употреблять наркотиков, но, если честно, больше стала употреблять именно я – примерно восьмую часть унции[36] каждые два дня.

Наверное, обо мне поползли слухи, поскольку однажды я пришла на примерку, и внезапно в гардеробе появился Джоэл Шумахер со словами:

– Если я хоть раз увижу, что ты нетрезва, уволю!

Это прозвучало очень громко и в присутствии моих коллег. Затем он развернулся и вышел из комнаты. Мне будто дали пощечину – то, как Джоэл отчитал меня на глазах у всех, было унизительно, и мне стало настолько стыдно, что я почувствовала физическую боль.

Вскоре после этого случая позвонил Крейг Баумгартен, который «одолжил» мне свой дом и до сих пор вроде как присматривал за мной. По крайней мере, отчасти потому, что у него был профессиональный интерес к съемкам фильма «Огни святого Эльма». Однажды он подошел и твердо, но с какой-то таинственной ноткой сказал:

– Смотри, план таков. В Редондо-Бич есть одно местечко, тебе необходимо завтра быть там. Приезжай, если не будешь умирать к тому моменту. Тебя будут ждать.

Я не знала этого места, но он дал мне адрес. Говорил он серьезно – я это поняла, когда его ассистентка сообщила, что встреча назначена на следующее утро и она сама отвезет меня туда.

В этот день я уже планировала поужинать с Тимом Ван Паттеном и его другом в суши-ресторане на Мелроуз. Мы познакомились с Тимом на съемках пилотной серии сериала, который так никогда и не вышел. Сначала я старалась не пить алкоголь – это было моим правилом, но, наблюдая, как Тимми и его друг выпивают, подумала: «Какого черта?»

Одна рюмка за другой, и вот я уже в соседнем баре и рассказываю Тимми разные шутки, например, о влиянии алкоголя на кокаин, а потом вскользь произношу:

– Я – наркоманка.

Наверное, мне показалось, что это хорошая шутка, но шуткой здесь и не пахло. Я никогда раньше не признавалась в этом себе, и я заплакала, резко перестав смеяться, ведь это была чистая правда.

Должно быть, он отвез меня домой, потому что последнее, что я помню, – как лежу на полу в ванной, а Зезе пищит как сумасшедшая от такой находки.

– Во мне сидит демон, и я должна его вытащить! – бормотала я ей.

Зезе удалось уговорить меня лечь в постель – должно быть, она была ужасно напугана.

Проснувшись на следующее утро, я вспомнила о назначенной встрече. Однако, не раздумывая, пошла на поиски остатков кокаина. Это было то, что я съела на завтрак. Помощница Баумгартена подобрала меня и отвезла по адресу в Редондо-Бич. Это оказалась больница. Я отчетливо помню, как поднималась на лифте и шла по длинному коридору к вывеске с надписью: «Реабилитационный центр для алкоголиков».

Моя внутренняя реакция была: «Нет, с алкоголем проблемы у моей мамы, а я – наркоманка». Но мне было приказано явиться в реабилитационный центр, пока я не умерла, и, возможно, я понимала, что это нужно сделать, но еще больше я хотела защитить свою карьеру.

В 1984 году курсы реабилитации были не сильно развиты. Клиника Бетти Форд[37], которая для многих является лучшей в этой сфере, открылась только два года назад. В моей клинике Редондо-Бич многие пациенты пили всю свою жизнь, и у них было много историй на этот счет, которыми можно было поделиться. Я такими достижениями, конечно, похвастаться не могла, мне ведь был всего двадцать один год, однако с алкоголизмом я боролась уже три года, а наркозависимость у меня была в течение двух лет, и это не значило, что мои проблемы были незначительными. Когда начальница приемного отделения сказала мне, что их программа продлится тридцать дней, я была в шоке. Тридцать дней! С моей работой это было просто несовместимо.

– Через шесть дней у меня начинаются съемки.

– И что же важнее – съемки или ваша жизнь?

– Конечно, съемки.

– Никаких съемок не будет, если не сохранить жизнь.

Меня намеревались положить в клинику в тот же день. Я была просто вне себя от страха и попросилась выйти в туалет. В кабинке я нервно рылась в сумочке в поисках колы, чтобы промочить горло. Затем вернулась в кабинет и сказала, что не могу не сняться в этом фильме, ведь это все, что у меня осталось.

Я не знаю, было ли по мне видно, что для меня это важно, но, изучив мое лицо за пару минут, она сказала:

– Останьтесь хотя бы на ночь.

Персонал клиники явно планировал госпитализировать меня в тот же день, поскольку была уже собрана сумка с самыми необходимыми вещами, которых мне должно было хватить на месяц, – наверное, это сделала ассистентка. Подход этой клиники был продуман до мельчайших подробностей, поэтому даже если бы вы и хотели возразить или найти отговорку, они все равно нашли бы способ решить проблему. Можно сказать, что пациента загоняли в угол.

На следующий день меня снова вызвали в приемное отделение – там сидели Джоэл Шумахер и еще два продюсера фильма. Мне и в голову не приходило, что за всем этим стоят они. Какое им дело, буду я сниматься в их фильме или нет? Ведь я была никем, это был всего третий студийный фильм с моим участием. Более того, нас было семеро в актерском составе, что меняла я? Но они, по-видимому, приехали, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, – как я понимаю, у них был план. Я могла начать сниматься после пятнадцати дней воздержания, а также при условии выполнения требований и задач, которые обычно можно разрешить за тридцать дней. И еще после клиники в течение съемок со мной должен был находиться консультант (24/7).

По сей день я верю, что здесь не обошлось без божественного вмешательства. Сомневаюсь, что я бы прошла курс лечения, если бы мне пришлось отказаться от фильма. Просто я недостаточно ценила себя, но фильм, поставленный на карту, и таких людей, как Крейг Баумгартен и Джоэл Шумахер, я подвести не могла. Теперь у меня было что-то гораздо большее, чем я сама.

Так я и сделала – выполняла абсолютно все, что от меня требовалось. Согласившись на такое сотрудничество, я должна была много работать. Я ходила на групповые и индивидуальные консультации, на собрания анонимных алкоголиков, полностью прошла 12-ступенчатую программу восстановления. Был даже семейный сеанс, на котором присутствовали моя мать и брат. Мне пришлось излить свою обиду на Джинни, но и в этой обстановке было ясно, что она не способна по-матерински понять меня. Так что я просто сделала все, что требовалось, и покончила с этим. Забавно вспоминать, как мне пришлось извиняться за проблемы, которые я могла бы причинить ей из-за моей зависимости.

Пятнадцать дней спустя я пошла на репетицию вместе с моим заботливым консультантом. Эта женщина подстраивалась под все условия моего «освобождения» из реабилитационного центра, оставалась со мной днем и ночью, пока мы снимали дубли в разных местах Вашингтона, округ Колумбия, и вокруг кампуса Мэрилендского университета, который мы считали Джорджтаунским. Она была очаровательна, и забота, с которой она ко мне относилась, напоминала мне время, когда я жила с бабушкой в Розуэлле. Снова у меня появилось это драгоценное успокаивающее чувство – кто-то заботится обо мне, кого-то волнует то, как я живу. Шумахер больше не стал останавливаться на моих проблемах и сосредоточился на мне как на актрисе – это было лучшее, что он мог сделать. Крейг и Джоэл поступили удивительно великодушно, поддержав меня.