Слышу, как Роберт шарит по кухонным шкафам, потом заглядывает в холодильник, и раздается характерный звон бутылки. Опять пьет.

Кажется, прошла целая вечность, когда все стихает. Может, вовсе и недолго, но у меня нет возможности следить за временем.

На потолке бьется о светильник бабочка, потом находит небольшое матовое окошко. Открыв его, я выпускаю ее на свободу в закатное небо, где ветерок уносит ее вдаль. Вот что мне нужно. Роберту меня не удержать.

Я прижимаюсь ухом к двери ванной. Тишина. Осторожно отодвигаю задвижку. Неужели она скрипит или мне кажется? Я так зла, что он осмелился явиться сюда. Испортил отпуск, устроил засаду, доказав, что все его заявления о том, что он изменился, – ложь. Хорошо, что я от него ушла. Ему давно пора понять, что пути назад нет. Я не хочу прятаться в собственной квартире, как испуганная мышь.

Я распахиваю дверь ванной, подхлестываемая храбростью. Двери террасы все еще открыты, ветер задувает шторы внутрь, на столе замечаю свой телефон. Диван пуст. Роберта в гостиной нет. Вижу его ноги, свисающие с кровати, и слышу храп. Роберт спит, лежа на спине, прижимая к груди мое свернутое платье. Я проникаюсь последним всплеском сочувствия, прежде чем гнев уносит его прочь.

– Роберт, проснись. Уходи.

Я крепко встряхиваю его. Он неуверенно шевелится, протирая затуманенные глаза, кажется, начинается похмелье. Он протягивает мне руку, но я ее отталкиваю.

– Хватит, я серьезно. Выметайся. Сейчас же.

По его лицу текут слезы, но я устала от сцен. Пусть делает все что хочет. Орет, рыдает, толкает – моих чувств это не меняет. Я ненавижу себя за то, что прячусь в ванной, за слабость, когда на самом деле слаб он, а не я.

Я иду через гостиную и, распахнув входную дверь, наблюдаю, как он пытается подняться на ноги. Удивляюсь, когда он идет к двери, но, выйдя, оборачивается. Я крепко держу дверь – ему нечего делать в моей квартире.

– Прости, Соф. За это и вообще за все.

Он запускает руки в песочного цвета волосы. На его щеках появляются ямочки, которые я когда-то так любила, он пытается тепло улыбнуться.

– Я докажу тебе, что могу измениться, обещаю.

– Не вижу смысла, Роберт. Твои дела меня больше не касаются.

– Как ты можешь так говорить, откуда этот холод? После всего, через что мы прошли вместе. После малыша. Ты совсем не вспоминаешь о нашем ребенке? – кричит он, в отчаянии повышая голос.

Меня ранят его слова. Я быстро теряю и энергию, и решительность. Почувствовав мою боль, беззащитность, он делает шаг ко мне, кладет руки на плечи и притягивает к себе. Я позволяю себя обнять. Его губы находят мои. Проходит доля секунды, и я соображаю, что происходит.

– Роберт, нет!

Я осторожно высвобождаюсь из его объятий, говоря тихо, но твердо:

– Ты прекрасно знаешь, что между нами все кончено. Отправляйся домой. Оставаться здесь нет смысла. Я не передумаю.

Сердце колотится от моего упорства, но я не чувствую за собой победы. Его лицо вспыхивает от ярости, и на мгновение я упираюсь в его ладонь, не двигаясь с места. Роберт не привык, что ему перечат, и потрясен до глубины души. Он пятится, раненый, удрученный, осознав наконец, что все кончено. Он поднимает голову, гордость не позволяет ему позориться дальше.

Я смотрю ему вслед: он уходит как ни в чем не бывало, быстро шагая по дорожке. Я выдыхаю с облегчением и с отвращением качаю головой. Касаюсь губ, и мне почти хочется расхохотаться, когда я вижу, как вдали исчезает трагический силуэт из прошлого. Я не сомневаюсь, что это было прощание. И чтобы убедиться, что это действительно так, я подам заявление в лондонскую полицию, чтобы он больше меня не тревожил. Запрещаю со мной так обращаться. Для него пути назад нет. Я двигаюсь только вперед.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь, прислонившись к дверному косяку, хотя чувствую слезы на глазах: свобода. Глядя в чернильно-черное небо, любуюсь, как облака окрашиваются в пастельные тона. Повернувшись, чтобы войти в дом, вижу под большим оливковым деревом в палисаднике фигуру, и сердце уходит в пятки.

Тео. Не знаю, давно ли он здесь стоит, судя по выражению его лица, достаточно давно. На этот раз я не прыгаю от радости, завидев его. Улыбка сползает у меня с лица, и я шагаю к нему.

– Тео, я объясню.

Он смотрит на меня, напряженно стиснув зубы, настороженно и с подозрением. Уверена, что с его точки зрения происходит что-то плохое, но мне нужно объяснить, что случилось.

– Тео, это не то, что ты думаешь. Роберт – мой бывший жених. Он приехал сюда. Но я сказала, чтобы он отправлялся домой…

Выражение лица Тео не меняется.

– Пожалуйста, все не так, как тебе кажется.

Я шагаю к Тео, а он пятится, все еще переваривая сцену, которой стал свидетелем.

– Я пришел сюда, потому что хотелось побыть с тобой, и вижу: ты занята с другим мужчиной.

Его голос невозможно узнать. Тихий нежный голос, которым он делился со мной самыми личными тайнами, исчез. Сейчас он холодный от ярости. Я для него предательница, в один миг подтвердившая его врожденное недоверие к женщинам.

– Пожалуйста, Тео, послушай меня. Это Роберт был в твоем саду вчера ночью. Шпионил за нами.

Меня снова тошнит, но на этот раз я беспокоюсь. У Тео есть причины сомневаться во мне – он даже не смотрит в мою сторону.

– Ты меня обманываешь, Софи, делаешь из меня дурака. Я тебе доверился, у меня к тебе возникли чувства. Зря я тебе поверил. Вдруг вижу тебя с человеком, который, по твоим словам, причинил тебе боль, а ты его целуешь. И слышу, как он говорит о вашем ребенке. А я об этом ничего не знаю. – В его голосе звучит боль.

– У меня нет ребенка, ты неправильно понял. И когда он меня поцеловал, я этого не хотела, и остановила его. Все это ошибка.

– Если вы семья, то тебе нельзя быть со мной.

Он с отвращением качает головой и собирается уходить.

Я расстроена: он не хочет меня понять.

– Тео, подожди!

Но он не останавливается.

Я же не нарочно. Какой смысл рассказывать Тео о выкидыше? Я говорила о смерти матери, он поведал о тяжелой утрате, но зачем ворошить прошлое? Какое ему дело до всей моей боли? Я начинаю сердиться. Меня нельзя судить за то, в чем я не виновата.

– Тео, выслушай меня!

Он останавливается и смотрит на море, куда угодно, только не на меня.

– Это не меняет моего отношения к тебе. Роберт для меня ничего не значит.

Тео наконец поворачивается и смотрит мне в глаза. Я хочу его удержать, исправить положение, сказать ему, что он ошибается.

– Софи, на то, чтобы понять, что мы собой представляем, времени никогда не хватает. Я думал, ты мне доверяешь. И начал доверять тебе. Но вот увидел тебя с другим. У вас семья. Я слышал, как он это сказал, и мне понятно, что я с тобой быть не могу.

Его слова – нож в сердце. Я знаю, чего ему стоит поверить женщине. Мать бросила его ради другого мужчины, и, благодаря неподвластным мне обстоятельствам, он считает предательницей меня.

– Но у тебя нет причины мне не доверять. У меня с ним ничего нет. Роберт – пьяница, и он остался в прошлом. С этим покончено. Верь мне.

– Я увидел этого человека, про которого ты сказала, что он плохой, и был готов тебя защитить, если он причинит тебе боль, а потом вы целовались. И ты стояла и улыбалась. Значит, не кончилось, как ты говоришь. Я должен идти.

Я чувствую, что силы меня покидают, вместо желания объясниться появляются слезы.

– Ладно, уходи, – говорю я ему вслед, в отчаянии, что он отказывается слушать.

Огонь, который зажегся между нами, погас. Как бы то ни было, все кончено. Он больше не верит мне. Я не убедила его, опасаясь силы своих чувств. Я сердита и расстроена и в сердцах бросаю ему вслед:

– Глупо было приезжать сюда, надеясь, что найду мамину картину. Кроме душевной боли, ничего не нашла. Мне очень жаль, что я ступила на эту землю.

Тео оборачивается, его глаза сверкают.

– Жаль, что ты так себя чувствуешь. Лично я никогда не пожалею, что встретил тебя. До свидания, Софи.

Он уходит, и я стою одна в расстроенных чувствах, с воспаленным от напряжения горлом, слезы текут ручьем. Я не хочу с ним расставаться. Он мне слишком дорог. И кричу ему вслед:

– Тео, я не это имела в виду. Не нас.

Но уже слишком поздно. Он глух к моим словам, я сама все испортила. Пусть уходит.

* * *

Солнце на прощание разбрасывает краски, словно затеяло на небесах уборку. У меня нет желания снимать закат на камеру: он пропитан такой грустью. Угасающие солнечные лучи сталкиваются с облаками, которые становятся ярко-оранжевыми, будто занялись пламенем. Мир выжжен дотла, он уступает место новой зарождающейся жизни. Будто с нуля.

Заново.

Я выжата как лимон. Отбросить бы чувства и погрузиться с головой в пучину горя, ни о чем не думая. Но у меня все взаимосвязано. Тео и Роберт заняли мои мысли и отвлекают от основной цели поездки: найти мамину картину, отдать последний долг. Я пишу Таше:

Софи: Привет, родная, как ты там? Поговорим? Ххх


Она, конечно, разозлится на Роберта, но мне нужно кому-то выговориться. А она единственная, кто знает все «прелести» наших взаимоотношений.

Таша: Все нормально. Продолжаю колоться. Гормоны скачут. Позвоню в пять xx.


Я путешествую в одиночку и не всегда могу поплакаться в Ташину жилетку, как бы ей ни хотелось мне помочь и стереть мою боль, так же, как я стараюсь помочь ей. Но если все пойдет по плану и боги услышат мои молитвы, у нее появится малыш, и на заботу обо мне времени останется меньше.

Несмотря на мою искреннюю надежду и ожидание хороших результатов от ее ЭКО, я скрываю боль потери собственного ребенка и мучаюсь: найду ли я когда-нибудь человека, с кем испытаю радость материнства. Тео уперт, не желает ни семьи, ни детей, позволяя прошлому формировать будущее. Но, несмотря на пережитую боль утраты, я не хочу отказываться от любви и рождения ребенка, если получится. Да, я такая, я этого хочу, и скрывать больше не собираюсь. От Роберта, Тео, от пристального взгляда смотревшего на меня человека.

Ни от кого.

* * *

Ташино лицо – воплощение шока. Она с широко раскрытыми голубыми глазами переваривает мой рассказ. Мы вместе плачем от грустных воспоминаний, навеянных визитом Роберта.

– Самое безумное то, что во время этого безобразия я наконец поняла, что больше его не боюсь. Да, ладно, пусть я пришла к такому выводу, прячась в ванной, но я возражала ему, когда мы были вместе. До этого я будто не замечала, насколько омерзительно он себя ведет. А когда увидела в Греции, вне привычной обстановки, его словно осветили прожектором. Так гадко.

– Поверить не могу! Нет, могу, конечно, но кем он себя вообразил? Надеюсь, он тебя пальцем не тронул.

Со стороны наш разговор может показаться сюрреалистичным. Но, произнеся все это вслух, я словно сбрасываю старую кожу и прихожу в себя.

– Нет. Ты бы мной гордилась. На меня как будто снизошло озарение. Может быть, Метони наконец заставил меня взглянуть на жизнь совсем по-другому, открыл мне глаза. Оскорбления Роберта, сколько бы их ни было, терпеть было нельзя. Я ненавижу себя за то, что закрывала на них глаза. Я заслуживаю лучшего, и смелость, когда-то меня покинувшая, возвращается. Приеду домой, напишу заявление в полицию, чтобы меня оградили от подобных визитов.

– Слава богу! – кричит Таша. – Конечно, ты заслуживаешь лучшего. Нам так тяжело было видеть твои мучения, зная, что это он виноват, но ты никого не слушала. Будто только сейчас поняла, какими могут быть нормальные взаимоотношения. А ты ходила на цыпочках, боясь его расстроить. Я была в ярости, что он появился на похоронах мамы Линс, но набраться наглости приехать в Грецию пьяным в стельку и шпионить около дома Тео – просто уму непостижимо!

– Ну, с Тео тоже покончено. Короче, не жизнь, а бардак.

– Тео, может, вернется?

– Не знаю, Таш. Мне нужно побыть одной. Ему тоже. Ты бы простила, если бы застала кого-то, целующегося со своим бывшим, и неважно, что этот поцелуй был непрошеным? Мне нужно подумать, хочу ли оставаться здесь.

– Ну половина твоего отпуска прошла. Может, вернешься? Ты уже достаточно натерпелась. И увидишь, что уготовила тебе судьба.

– Ой, подарков судьбы и ду́хов, сбивающих с толку, было более чем достаточно. Думаешь, все имеет смысл, а на самом деле – нет. Классический пример – татуировка…

– Кстати, о тату. Должна признаться, что в твоем каталоге событий – это самое странное.

– Видишь, это главное. Я приезжаю сюда, чтобы найти мамину картину, а теперь посмотри, что получается. Картину я до сих пор не нашла, а все остальное превратилось черт знает во что.

– Конечно, все это требует много сил, но поскольку я очень эмоциональна, до следующей атаки гормонов скажу: с Робертом ты разделалась, а все остальное утрясется. Кроме картины. С ней непросто. Но найдешь ты ее или нет, возвращайся домой. И отдохни. Я тебя люблю, но выглядишь ты ужасно.

Как хорошо, когда есть с кем поделиться. Я не одна, Таша всегда рядом и выслушает без осуждения. Жаль только, что мы за сотни миль друг от друга, а не сидим бок о бок. Но, может, это вторая часть моего пробуждения – нужно научиться справляться с бедами самой, не полагаясь на Ташу.

События последней недели истощили мои силы. Неоконченных дел невпроворот: Тео, мамина картина… руки чешутся хоть чем-то заняться.

Как все сложно! Ни на что нет сил. Меня знобит и кидает в жар, горло распухло. После разговора с Ташей я ложусь и закрываю глаза.

Перед глазами, как мучительная заставка, плывет мамина фотография с Тони Джовинацци. Человек на заднем плане делает то, что у него получается лучше всего, – смотрит. Нужно его найти, но прежде пусть Тони пришлет фото. А почему не звонит Дмитрий из галереи в Пилосе? Мне жарко, я в поту, будто у меня лихорадка. Я погружаюсь в сон. В бреду меня тревожат вспышки лиц, людей и картин. Они сталкиваются в видениях, галлюцинациях, преследуют меня часами и не отпускают.

Меня тошнит, желудок сводит судорогой, и я, пошатываясь, иду в ванную, потом доползаю до кровати, чтобы снова видеть тревожные сны.

Я не остановлюсь, пока картина не будет у меня в руках. Она для меня слишком важна.

В конце концов, после нескольких часов бессонницы, я забываюсь глубоким сном. Погружаюсь во мрак.

Глава 19

Открыв глаза, я первым делом вижу потолок. Несколько блаженных секунд забытья перед тем, как память возвращается, я понятия не имею, что не так и почему у меня болит сердце. А потом, как в мультике со скалы падает тяжеленный камень, приходит осознание, сдавливая мою грудь тисками.

Я заболела и потеряла два дня поездки, не узнав про смотревшего на меня человека, не говоря уже о маминой картине, да и не выяснив отношений с Тео. Лихорадка перешла в кишечную инфекцию, или просто так мой организм отреагировал на стресс. На этот раз я спряталась, и мне помог сон. Я попыталась поесть, и съеденное тут же вышло обратно. Меня шатает, и желудок пуст, но, по крайней мере, не тошнит. Тело избавилось от яда, накопившегося от общения с Робертом.

Я хватаю телефон – наверное, пропустила важные звонки. Злюсь на себя за то, что так долго болела.

Боже, у Таши сегодня сканирование. Неужели пропустила? В календаре вижу, что у меня еще час до ее видеозвонка. И сколько дней осталось до возвращения домой. Всего десять, и я должна найти зацепку и отыскать мамину картину. Время бежит быстро.

Но прежде всего я должна быть там, ради Таши, ведь она всегда со мной, сколько себя помню.

В моем доме стоит затхлый запах, и я открываю двери на террасу, впуская свежесть. Снаружи воздух чист и прохладен, пахнет сырой землей. Ночью шел дождь, вчера, вероятно, тоже. Откуда мне знать – я спала как убитая.

Я слушаю голосовое сообщение и любуюсь видом. Душа уходит в пятки: сообщение от Дмитрия из галереи в Пилосе. Он просит меня связаться с ним как можно скорее.

Надо же, я ждала его звонка больше недели, а теперь дело срочное?

Тем не менее я сразу отвечаю, и он берет трубку.

– Yiássas, Дмитрий? Это Софи Кинлок.

– Kaliméra, Софи. Итак, со слов помощницы я понял, что вы ищете картину, и Тони Джовинацци тоже прислал мне сообщение, чтобы я с вами связался.

– Да, это трудно описать по телефону, но, если учесть, что в продаже она не появлялась, картина может до сих пор находиться в Метони, если она вообще цела. Мне просто нужна помощь или подсказка, куда двинуться дальше.

– Мои соболезнования по поводу смерти вашей матери. Оригиналы ее картин мы не продавали, хотя копии да. Но, кажется, мне есть что рассказать. Несколько лет назад какой-то человек приносил картину, чтобы сделать для нее рамку. Я вспомнил о ней, потому что она была без подписи художника – только инициалы «М. Е.». Я было подумал, что подделка, но, клянусь, это была работа вашей матери. Я уверен в этом, потому что она была моей самой любимой художницей. Но, насколько помню, тот человек не сказал, кто автор, а без этого не узнаешь, действительно ли картина принадлежит кисти вашей матери. Я никогда не упоминал об этой работе, потому что он заявил, что это картина неизвестного автора, и я о ней забыл. Мы поместили ее в рамку. У нас есть такая услуга. Картина поразительна: море, скала, выступающая из песка. И человек шагает вперед.

Мое сердце от радости готово выпрыгнуть из груди, несмотря на усталость из-за болезни. Он описывает именно ту мамину работу, которую я ищу. Однажды она была в нескольких милях отсюда, но где она сейчас и у кого?

– Дмитрий, это она! – взволнованно визжу я. – На моей фотокопии тоже нет подписи, но мы точно говорим об одной и той же картине. Хотя мамины инициалы не М. Е.

Я с нетерпением жду ответа на следующий вопрос, и у меня пересыхает во рту.

– Кто же заказал рамку для картины? Вы помните?

Он вздыхает.

– Вот тут и начинаются трудности. Дело происходило лет двадцать назад, а то и раньше, тогда все документы были бумажными. Позднее сведения внесли в компьютер, а сами бумаги уничтожили. Я искал данные с тех пор, как узнал о вас и ваших поисках, но, мне очень жаль, этих записей не оказалось. Без имени покупателя или художника найти ничего невозможно.

– А не могли бы вы описать, кто принес картину? Может, помните какие-то детали, откуда тот человек?

Я отчаянно пытаюсь зацепиться хоть за что-то. Кажется, что этот разговор закончится впустую. Чувствую, что на сотню шагов отстаю в этой бешеной гонке, но хочу получить хоть что-нибудь от своей сумасбродной поездки.

– Я тогда с ним не работал, только поступил сюда. И вспомнил я этот случай исключительно из-за картины – такая прекрасная, она запечатлелась у меня в памяти, однако того человека я совсем не помню. Извините. И помочь ничем не могу.

Я совершенно измучена. Картина, вернее, возможное решение почти было у меня в руках, а через несколько мгновений оно отброшено. Если Дмитрий не может откопать клочок бумаги многолетней давности, чтобы указать мне на владельца, то я снова в тупике.

Осталось проверить лишь один смутный след – разыскать смотревшего на меня человека, но у меня до сих пор нет письма Тони с фотографией.

Я пытаюсь подытожить немногочисленные зацепки, не понимая, почему на маминой картине, которую я ищу, случайные инициалы. У меня есть скомканная, размытая фотокопия картины, которая может находиться в Метони, а может, и нет, и я жду письма, чтобы получить расплывчатый портрет мужчины с пристальным взглядом на фотографии с моей матерью. Не так много для продолжения поиска. Но это все, что у меня осталось.

Глава 20

Ноги Таши подняты на подставки, и только больничная простыня защищает ее скромность.

– Держу пари, это не египетский хлопок. Прекрасное начало недели! – заявляет она, сминая край своего покрывала, которое даже через экран кажется колючим.

– Унизительная поза… хотя, Таша, тебе вроде очень удобно.

Знакомый рисунок на больничной ширме возвращает меня к воспоминаниям о четырехчасовом марафоне химиотерапии с мамой, химические вещества проникают в ее кровь, пытаясь бороться с безнадегой. Мы знали, что лечение направлено на то, чтобы оттянуть время, подольше побыть вместе.

Теперь моя очередь поддержать лучшую подругу.

– Умоляю, отвлеки меня от матки и поведай, что делается в мире.

Таша поправляет подушку под головой, и мы ждем, пока медсестра просканирует яичники, чтобы проверить количество фолликулов, готовых к забору яйцеклеток, который запланирован на следующий день после моего возвращения из Греции.

– Ну и многое, и ничего особенного. О, вчера лил дождь.

– Как я рада, – смеется она. – Если у меня нет солнца, то будет справедливо, если ты тоже его упустишь. Учитывая, что моя шейка матки сейчас обнажена, положена же мне хоть какая-то компенсация.

– Последняя новость такая: мамина картина находится или раньше была у кого-то из местных жителей, так как ее привозили в ближайший городок, чтобы вставить в рамку.

Услышав это, Таша ахает, но я останавливаю ее, не желая слишком беспокоить.

– Но на картине нет маминой подписи – или она подписана кем-то другим, – никаких документов, подтверждающих, что это ее работа, не сохранилось, хотя я почти уверена, что речь идет о картине, которую я ищу. Дмитрий, владелец галереи, видевший ее, не помнит имени заказчика. Так что человек, принесший картину, остается загадкой. Никто его не знает. Все это произошло много лет назад. Таким образом, известно следующее: какого-то человека когда-то видели с маминой картиной. Вряд ли это что-то дает.

– Но, значит, когда-то картина была где-то в той местности? – с надеждой спрашивает она.

– Этим человеком мог быть кто угодно, и он мог даже не жить в Пилосе, не говоря уже о Метони. Дверь в тайну будто приоткрывается чуть-чуть, а потом захлопывается перед носом.

– Но ты приближаешься к разгадке, Соф.

– Что-то не похоже. Я не нашла таращившегося на меня человека, потому что меня несколько дней выворачивало наизнанку, и Тони до сих пор не прислал фотографию, так что не могу никого спросить, кто это. Вселенная будто подтолкнула меня в нужном направлении, а сейчас, похоже, велит бросить гиблое дело.

– Не смей опускать руки. Позвони этому Тони, как-там-его, и настаивай: пусть немедленно пришлет фотографию. К черту реверансы. Ты почти у цели, так что действуй!

– Ладно!

Я подношу ладони к экрану.

– Успокойся, пожалуйста, Таша, помни, для чего мы здесь собрались.

Она вздыхает и укладывает ноги поудобнее.

– Мне кажется, я тут целую вечность. Не только сегодня, а за последние три года.

– Знаю, Таш. Нужно верить, что там, наверху, сделают для нас доброе дело.

– Неужели это говоришь ты, отрицающая веру в сверхъестественное? Твои слова звучат почти как молитва.

– У тебя несносная слоновья память. Ты ничего не забываешь.

– Хорошо, что не слоновьи бедра. Кстати о бедрах, ты уже начала правильно питаться? Вид как у доходяги.

– У меня все в порядке, если честно. Расстройство желудка прошло, так что обещаю: вернусь к пахлаве, как только, так сразу.

– Твоя книга о вкусной и здоровой пище должна называться «Рыба: лучшие блюда для разбитого сердца».

– Отстань.

Я не могу удержаться от хихиканья, даже если смеются надо мной.

– Я исчерпала запасы бесплатных морепродуктов. До сих пор не знаю, что делать с Тео, так что решила не делать ничего.

– Отличный выбор. И пусть жизненно важное ускользает из рук. Лучше не придумаешь!

– Послушай, чужие «тараканы» – дело до того сложное, что лезть туда себе дороже. А я уже скоро уезжаю, и останется лишь смутное воспоминание. И не ты ли мне советовала все бросить, а теперь предлагаешь продолжать.

– «Подводная страсть» – эротический блокбастер от автора бестселлеров шеф-повара Софи Кинлок.

– Ладно, я вешаю трубку.

– Не-е-ет! Я не это имела в виду. Ну, может, немного. Ты всю жизнь будешь делать все, что я скажу? Нельзя же кричать: «жизнь слишком коротка», а потом выбросить на помойку самое дорогое. Если у вас любовь, вы либо отдаетесь ей до конца, либо проводите остаток жизни, сожалея о том, что упустили. Все просто.

Как ни досадно, она права. Разговаривая с ней, между глупостями и подколками я словно смотрюсь в зеркало. От себя не убежишь, зеркальное отражение не позволит. Она не позволит.

– Просто задумайся над этим, Соф. Разве теперь, после того, что произошло с Робертом, ты не заслуживаешь счастья, и не важно, сколько оно продлится? Даже если это курортная интрижка.

Я улыбаюсь.

– Где ты набралась этой мудрости?

Она откровенно хохочет, готовясь напомнить мне одну из дурацких шуток нашего детства.

– От твоей мамы и крошки Иисуса, конечно!

Глава 21

Вечер блаженно тихий. Я сижу в пустом баре на побережье в противоположном от дома Тео конце деревни. На столе стоит мезе – тарелка с закусками – и пробуждает дремлющий аппетит. Я ем осторожно, не желая будоражить болезнь. Острые ломтики колбасы из Мани, маленькие палочки куриного сувлаки со сладким зеленым перцем и гарнир из картофеля, посыпанного орегано. Заказать что-то легкое практически невозможно. Я потягиваю из ледяного матового стакана газированную воду, наслаждаясь покоем, несмотря на тревогу о Тео, стучащую в сердце.

Размышляя о положительных сдвигах у Таши, я по-прежнему надеюсь, что на этот раз у них с Ангусом все получится. Когда я вернусь, сбор и имплантация пройдут, как и планировалось, и созреет большое количество яйцеклеток.

Следуя совету Таши, звоню Тони и прошу прислать фотографию, и чувствую, что хоть немного держу пальцы на пульсе поисков, в которых застопорилась. Он извиняется, что задержался с письмом, так как снова уезжал, но обещает отсканировать фото вечером. Я проверяю электронную почту чуть ли не каждую секунду, но пока ничего нет.

Даже в такой пикантной позе Таша дает дельные советы, смысл которых доходит и до меня. Я собираюсь поговорить с Тео, хочет он меня выслушать или нет, и попытаться решить проблему. Я рада, что освободилась от влияния Роберта. Нездоровые отношения, бывшие между нами нормой, теперь меня поражают до глубины души. Сейчас я смотрю на них с новой точки зрения. Роберт настолько меня запугал, что я разучилась не бояться. Но я вновь обрела голос, и меня будут слушать.

Заявление в лондонскую полицию написано для того, чтобы к моему возвращению Роберт получил судебный запрет и больше не смел меня преследовать. Я твердо намерена изменить свою жизнь.

Море спокойно, и я, разумеется, смотрю на причал, где на легкой волне мягко покачивается лодка Тео. Вспоминаю первый совместный обед на море, замок, церковь в Пилосе. Плеск воды погружает меня в созерцательную медитацию: приходят разные мысли, и я позволяю им ненадолго задержаться, а потом отпускаю дрейфовать в наступающий вечер.

Появляются завсегдатаи и садятся перед кафе на берегу, они довольно далеко и меня не тревожат. Некоторые из них местные, есть несколько приезжих. Местные мне кивают и улыбаются. Я вежливо киваю в ответ. Кто-то видел меня у Кристины или наслышан про «драму» с морским ежом.

С тех пор, кажется, прошла целая жизнь, а не пара недель. Хочется определенности в отношениях с Тео: конец – так конец. Без него мне еще хуже, мое чувство к нему оказалось сильнее, чем я думала.

Но у меня осталось мало времени, чтобы выяснить, где мамина картина.

И приехала я сюда в первую очередь чтобы ее найти. Я рада вернуться к цели.

* * *

– Софи!

Я слышу знакомый голос Кристины и, повернувшись, вижу ее за столиком у таверны брата. Я была так погружена в размышления, что не заметила, где оказалась. Она ужинает там же, где мы с ней были в мой первый вечер в Греции.

– Пожалуйста, посиди со мной. Я тебя сто лет не видела.

Отказать не могу, она такая добрая и гостеприимная. Я легко соглашаюсь на небольшой бокал вина, прежде чем идти на поиски Тео. Кристина принимает меня в радушные объятия. Сегодня вечером она одета в цвета моря: бирюзовые шаровары и зеленовато-синюю блузу. Взяв с соседнего стола бокал, она наливает мне вина. Мы чокаемся, и она достает сигарету. Я отклоняю ее предложение закурить, все еще ощущая слабость после болезни.

– Опять грустные глаза, Софи. Как в первый день. Потом вроде положение исправилось, и вот опять.

Она тянется через стол и сжимает мою руку.

– Расскажи, что случилось.

Я не знаю, с чего начать и какой долей недавних событий поделиться.

Делаю глоток прохладного белого вина, и меня от него тошнит, поэтому быстро возвращаю бокал на стол.

– Эти дни мне дались нелегко… – начинаю я, собираясь кратко упомянуть о нежеланном визите Роберта и, как следствие, разрыве между мной и Тео. Я инстинктивно чувствую, что Кристине можно доверять.

– Представь, Роберт, тот мужчина, с которым у меня были ужасные отношения, появился здесь и устроил мне сцену перед домом. Не беспокойся, в квартире все цело, кроме наших с Тео отношений. И я не уверена, что смогу что-то исправить. Все это было омерзительно.

– Это ужасно. Мне очень жаль. Скажи, он твой бойфренд?

– Нет! Мы расстались больше полугода назад. Но он не захотел меня отпускать и выследил здесь.

Я ненавижу, что мне приходится с этим разбираться. Тео предполагает, что мы с Робертом до сих пор вместе, после того, что он, по его мнению, увидел.

– Тео понял все неправильно. Он услышал, как Роберт говорит о моем ребенке, – продолжаю я.

Боль, что мне приходится произносить эти слова, и горе, которое за ними кроется, отнимают у меня силы.

– В прошлом году я потеряла ребенка. Но боль не отпускает до сих пор, а Тео этого не понимает. Ты же знаешь, он не собирается заводить семью.

Кристина кивает и затягивается сигаретой, потом ее тушит. Над столом вьется дымок, почти фимиам, и снова провоцирует тошноту. На лице Кристины мелькает грусть.

– Мне ли не знать эту боль. У меня тоже умер ребенок. Роды были очень тяжелыми. Он родился спящим. Врачи допустили ошибку, и он не выжил.

Теперь моя очередь ее успокаивать. Я держу ее руки и смотрю в глаза, полные слез.

– Мы назвали его Георгиосом. Не успел он появиться на свет, как пришлось с ним попрощаться.

Не представляю, как жить с такой мучительной сердечной болью. Как жестоко пройти через все опасности, и, дождавшись радостного момента рождения, потерять все надежды. Хуже и быть не может.

– Мне очень жаль, Кристина. Все это так ужасно.

– Муки были ни на что не похожи. Мать не должна пережить дитя. Но у меня Александр, сын, и большая семья, Кристоф, племянник, другие… мне повезло. Георгиос навсегда останется сокровищем на небесах и в сердце.

Она грустно улыбается и наполняет бокал:

– За ангелочков, которые слишком рано получили крылья.

Какой горький трогательный тост. Я благодарна, что Кристина поделилась со мной дорогими воспоминаниями. Вокруг живет горе, подстерегая за каждым поворотом, кто-то скрывает его за годами боли, у иных оно свежее, но страдания никуда не денутся. И у каждого из нас свой чемодан тоски.

На столе блестят остатки ужина. Мерцающая свеча озаряет маслянистый осадок, отбрасывая на посуду теплый свет. Я грустно улыбаюсь Кристине.

– Спасибо, что рассказала про сына. Делиться таким далеко не просто. Многие хранят это в тайне.

– Он навеки останется в нашей семье, как и ты теперь, так что вы родня. Когда я делюсь с другими, с годами горе постепенно уходит. Ты меня понимаешь. Ты навсегда останешься матерью тому, кого потеряла.

Над морем собираются видимые в лунном свете тучи. Влажный воздух густеет, и вдали над водой эхом отдаются тихие раскаты грома.

Кристина вытирает глаза и меняет тему разговора:

– А что ты хочешь от Тео? Он два дня не приносит в таверну рыбу. Никто его не видел.

Новость о том, что Тео забросил работу, меня пугает. Я понимаю, как ужасно все закончилось между нами, но очевидное подтверждение его переживаний подстегивает меня к разговору. Сегодня же.

– Я тут приболела, но поговорю с ним и все выясню.

– Мне понятно, что он тебе небезразличен. Кристоф говорит, что Тео тоже питает к тебе чувства. Если овчинка стоит выделки, ты все преодолеешь. Я предупреждала, что с Тео общаться непросто. Когда-то жизнь обошлась с ним сурово, а теперь он платит тем же. Боюсь, в его душе не осталось места для боли. И в твоем тоже. Будь осторожна за двоих.

Ну вот, еще одно предупреждение. Я просто хочу, чтобы меня выслушали. Мне неподвластно влиять на наши отношения. Но если его суждение затмит обида, значит, так тому и быть.

Я извиняюсь и направляюсь в туалет. По пути замечаю Кристофа, обслуживающего клиентов у барной стойки. Он расплывается в улыбке и распахивает объятия.

– Как моя девочка?

Он берет меня за руки и внимательно всматривается в лицо.

– Хм, не лучше моего друга. Как же нам это поправить?

– Ты разговаривал с Тео? – спрашиваю я, осторожно прощупывая, как он.

– Только переписывался. Он никого не хочет видеть и работать тоже. В таверне подают только souvlaki, одно мясо. Рыбы нет. Пожалуйста, осчастливь его, чтобы нам всем полакомиться сардинами!

Я не могу удержаться от смеха, и память возвращает меня к первому поцелую: Тео целует меня в щеку, а я держу ведерко с рыбой.

Океан и его богатства служили фоном и реквизитом для наших встреч. Но теперь море отказывается от своей щедрости, наказывая деревню из-за меня. Из-за Роберта.

– Тео чуть проговорился о твоем мужчине, который приезжал. Тео ревнив, ранить его очень легко. Он только притворяется сильным, но я знаю, что он по тебе вздыхает.

Мне очень жаль, что из-за меня страдает целая деревня.

– Роберт мне никто, он негодяй, он давно ушел из моей жизни. Нужно, чтобы Тео в это поверил.

– Все уладится. Некоторые люди опасны, но сразу ведь не разберешь, нужно время.

«Опасны…» Мария предупреждала меня о Роберте, а я решила, что о Тео. Еще одна причина не слушать никаких предсказаний и не обращать внимания на придуманные знаки от ду́хов.

На кухне звенит колокольчик, и Кристоф возвращается к работе, обещая в другой раз поговорить со мной подольше. Я обхожу деревянную стойку бара и ругаю себя за то, что позволяю страшилкам затуманить мне мозги. Когда я только приехала, они соответствовали уязвимому состоянию моей души. Но все изменилось. Я найду Тео и избавлюсь от них раз и навсегда, чтобы собраться с силами и найти несчастную картину.

Прислонившись к стене, я жду своей очереди в туалет. Из кухни раздается звон кастрюль, доносится духовая музыка, гул разговоров посетителей. Звуки вьются вокруг меня, я чувствую запахи готовящихся блюд, воздух наполнен ароматами специй.

Над морем сверкает оранжевый зигзаг молнии, от раската грома я вздрагиваю. По коже бегут мурашки, нервы натянуты как струна. Снова вздрагиваю от звука сушилки.

В дверях таверны появляется силуэт. Мужчина медленно приближается ко мне, свет постепенно обнажает черты его лица. Он.

Он шагает из тени, как тот человек на маминой картине. Я возвращаюсь и неожиданно оказываюсь лицом к лицу с таращившимся на меня мужчиной, который оживил схваченный мамой образ на ее утраченной работе. Стоя напротив, он широко раскрывает глаза. Они зеленые – и кажутся знакомыми. Как у человека на картине. В его глазах то же глубокое удивление и шок, которые нервировали меня во время танца в первый вечер в Метони.

– K-k-kalispéra, – заикаюсь я, надеясь рассеять его враждебную манеру.

Он смотрит на меня ясными глазами и заламывает руки. Мы невольно продолжаем стоять друг против друга, и он бормочет что-то неразборчивое.

Тишину нарушает еще один удар грома, от молнии мигают лампочки.

Мужчина медленно лезет в карман, достает четки, прижимает их к груди, словно они его защитят. И, не отрывая от меня глаз, уходит к бару. Я вдруг понимаю, что стою, задержав дыхание, и меня знобит. Он резко останавливается и открывает рот, чтобы заговорить со мной.

Я готова услышать, что делаю не так, причину его странного взгляда, и сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но вместо этого он грустно качает головой. На его глаза наворачиваются слезы, смывая выражение лица. Он стоит передо мной с поникшими плечами, словно расписываясь в собственном поражении.

– Пожалуйста, – прошу я. – Мне надо с вами поговорить. Я пытаюсь найти мамину картину, может быть, вы ее знали. Линдси Кинлок? Я видела вас вместе на фотографии. Пожалуйста, поговорите со мной. Мне нужна помощь.

Я в отчаянии, и слова куда-то проваливаются, когда я пытаюсь добиться ответа. Но он продолжает смотреть в пол, а потом медленно поднимает голову. В его глазах, оттеняя зеленый цвет, стоят слезы.

И снова в мысли вторгается эхо маминой картины. Силуэт мужчины на ее картине с зелеными крапинками в глазах, – человек передо мной сфотографирован рядом с матерью много лет назад в Афинах. Не он ли запечатлен на картине? Нужно, чтобы он мне ответил. Но он резко отворачивается и стремительно выбегает из таверны. Я замираю как статуя.

Чем я его так огорчила и почему он мне не отвечает? Нужно узнать, кто он. Кристоф занят посетителями, поэтому я бегу к столику Кристины, пока тот человек снова не исчез.

– Кристина, кто это?

Я указываю на удаляющуюся по дороге фигуру. Он идет вялой походкой с поникшей головой, четки мелькают на запястье.

– Ты про кого?

Она вытягивает шею, чтобы понять, кого я имею в виду.

– Это Григориу. Григор. Отец Тео.

Глава 22

Проходя мимо баров и ресторанов, я пытаюсь привести в порядок спутанные мысли. Знал ли отец Тео мою маму двадцать лет назад? Не он ли изображен на картине? Ничего не понимаю.

Я поспешно извинилась и попрощалась с Кристиной, пожелав ей хорошо провести вечер, и ушла, чтобы, уединившись, все обдумать. Нужно найти Тео, теперь это еще важнее, чем раньше.

Спрыгнув на песок, я чувствую: вода манит меня к Тео, как мифические сирены. Недоумеваю, почему отец Тео, Григор, так на меня смотрит. И чуть не плачет. Может, прознал о нашей с Тео ссоре и расстроен тем, что у нас ничего не ладится. Тогда я его понимаю – я чувствую то же самое. Краснею от стыда, что спорила с Тео, подобрав слова похлеще.

Я сажусь на песок и кладу подбородок на колени, улучив минуту полюбоваться природой. Пейзаж завораживает – у него своя волшебная сила. Но моя магия затерялась где-то в песке.

Шторм на море стихает, надеюсь, и мои расстроенные чувства улягутся так же легко. Стихии будто влияют на настроение, природа вмешивается в эмоции, искажает и усиливает их.

Я закрываю глаза и представляю себя здесь с мамой. Что бы она посоветовала? Слышу ее голос: «Доверься сердцу, куда бы оно ни вело». Сюда меня привела сентиментальность: хотелось найти кусочек маминой жизни, будто это что-нибудь изменит. Маму не воскресить, и горя с плеч не скинуть. Но я почему-то не могу все оставить.

Мысль о картине заставляет вновь проверить почту, прежде чем браться за поиски Тео. К моему восторгу, Тони Джовинацци наконец прислал скан фотографии, где он вместе с мамой. И на заднем плане – как я теперь знаю – Григор, отец Тео. Одна тайна раскрыта – личность пристально смотревшего на меня человека. Но она потянула за собой тысячу других вопросов.

Я машинально смотрю в сторону понтона. Подняв голову, вглядываюсь во тьму. От лодки Тео исходит теплый свет. Значит, на нижней палубе горит фонарь. Мне нужно увидеться с Тео. Откладывать больше нельзя. Я вскакиваю и отряхиваю песок с одежды. Если он там, нам нужно поговорить. Немедленно.

* * *

На лодке нет двери, поэтому стучу костяшками пальцев по боковой обвязке понтона.

Снизу слышится возня, и у меня частит пульс. Тео поднимается из рулевой рубки. Его лицо озаряется радостью, но тут же мрачнеет, и он стискивает зубы.

– Тео, я…

Я не знаю, что сказать, и замолкаю. Меня, как прежде, завораживает его взгляд. Мне тут же хочется прижаться к нему, поцеловать, вернуть былое, беззаботно смеяться. Разогнать сгустившийся мрак.

Тишину подчеркивает отдаленный металлический звон церковных колоколов. Десять вечера. Тео проводит рукой по спутанным волосам, он небрит и неухожен. Несмотря на боль на его лице и мою жалость, меня тянет к нему сильнее, чем прежде. Я почти ощущаю, как эта сила витает в воздухе, но не уверена, чувствует ли он то же самое.

– Не знаю, смогу ли я, Софи.

Я поражена, что он готов так легко сдаться только потому, что боится трудностей. Наверное, хочет спрятаться, но я устала скрывать проблемы или их избегать.

– Тео, я хочу объяснить то, что, по-моему, ты неправильно понял.

Он шагает навстречу и протягивает руку, помогая подняться на борт.

Моя рука скрывается в его ладони, и от соприкосновения пробегает искра. Знаю, что он тоже это чувствует. Я быстро убираю пальцы, чтобы желание не спутывало мысли.

Мы сидим на корме, напротив друг друга, и я вижу сети, в беспорядке разбросанные по палубе, спутанные и завязанные узлами. Буйки тоже разбросаны, веревки истертые и размотанные. В углу пустые пивные бутылки, палуба пропахла солеными водорослями. Я делаю глубокий вдох.

– Как я тебе говорила, Роберт – мой бывший жених, – начинаю я, и Тео заметно напрягается при упоминании имени. – И поверь мне, между нами давно все кончено, несколько месяцев назад, но он не хочет меня отпустить – ты же видел. У меня нет к нему никаких чувств. Да, он поцеловал меня, но это была ошибка. Мне жаль, что ты думаешь, будто я допустила этот поцелуй, но ты должен мне поверить: я не хочу видеть этого человека. Он приехал сюда, чтобы испортить мне жизнь, – и у него получилось.

Я ловлю взгляд Тео. Выражение его лица трудно прочитать, но я продолжаю:

– Я хочу рассказать тебе правду. Мы были вместе шесть с половиной лет, я забеременела, но через несколько недель потеряла ребенка. Выкидыш. Я очень переживала, но, как ни странно, стала лучше понимать, что отношения между нами нездоровые. Я не рассказала тебе о ребенке, потому что говорить об этом больно, о таком вообще мало кто рассказывает. Не знаю почему. А еще ты говорил, что не хочешь иметь семью и детей, и я подумала, что ты не поймешь меня и тебе до этого нет дела. Может, мне не хотелось, чтобы ты сильно меня жалел.

Я замечаю, что Тео расправил плечи и сел прямее, переваривая рассказ о моих настоящих взаимоотношениях с Робертом в противовес тому, что нарисовало его воображение.

– После ухода от Роберта я вернулась к матери. Потом она заболела. Остальное ты знаешь. Ты сердишься за то, что я не рассказала тебе всего, но говорить об этом нелегко. По крайней мере, для меня. И не хотелось портить наши отношения. Мы прекрасно проводили время вместе, такая связь редко встречается. Я боялась, что, если что-нибудь расскажу, ты сочтешь меня слабой и осудишь за то, что я забеременела от такого ужасного человека, а не ушла от него раньше. Веришь? Я сама себя ругаю.

Он поднимает руку с колена в знак протеста, но я продолжаю, отчаянно желая высказать все, что накопилось.

– Я не слабая. Я не пошла у него на поводу, не стала такой, как он хотел, но получила жестокий урок. Прошлого не изменить, но я не позволю ему влиять на настоящее. Ты должен мне поверить, Тео. Я тебя не обманывала. Мне грустно, что ты так подумал. Это правда. Тот поцелуй был ошибкой, и я на него не ответила. Не знаю, что между нами будет дальше, но я приехала в Метони, чтобы найти мамину картину, и не хочу отвлекаться от дела.

Тео пристально наблюдает, как я выкладываю правду, вставляя недостающие драгоценные фрагменты в мозаику, которые привели нас к недопониманию. Я чувствую себя свободнее, словно сижу на пепле прошлого, возрождаюсь, как феникс, готовая сделать новый шаг в будущее. С Тео или без него.