– Малышка оставила свой приз как самому уникальному гостю автограф-сессии, – произнесла я, пытаясь успокоить девочку. Ей было лет восемь или девять. – Ты оставила это, – добавила я, вытаскивая из кармана ручку, которой подписывала книги.

От этой мысли у Мэдди засосало под ложечкой. По-прежнему прижимая большой палец к экрану телефона, она на цыпочках подошла к окну, опустила жалюзи и вышла из комнаты. Затем осторожно спустилась на кухню и, сев за барную стойку, открыла ноутбук. У нее наконец был доступ ко всем паролям к аккаунтам Эмили в социальных сетях. Теперь, даже без телефона дочери под рукой, Мэдди могла войти в чат. Она открыла в своем браузере страницу мессенджера, кликнула по соответствующей иконке на домашней странице Эмили, выбрала в меню в верхнем правом углу «Связь с устройством» и, когда появилась камера, направила телефон на QR-код на странице браузера.

Ее отец озадаченно посмотрел на меня. Кажется, он понял, что меня что-то мучило. Мне не нравилось быть такой прозрачной для других, но иногда было трудно сдерживать то, кем я была на самом деле. Отец и дочка молча сели в такси. По глазам мужчины я поняла, что он хотел сказать: «Ну ты и чудачка».

Осталось лишь дождаться, когда загрузятся сообщения. А вот и оно: красное сердечко. Самый частый контакт. На самом верху, даже выше, чем имя Рози. Мэдди хотелось рыдать, когда она прокручивала сообщения, полученные за недели и месяцы, – с шутками, подколами, флиртом, что не оставляло сомнений в характере объятий возле микроавтобуса, отнюдь не таких невинных. Текст сообщений ясно говорил о романтических отношениях, которые вот-вот перерастут в плотские, но, как с облегчением поняла Мэдди, еще не достигли кульминации. Джерри по-прежнему усиленно обхаживал Эмили: осыпал комплиментами, согревал лучами своего обожания, исполнял ее капризы, возил в разные места, покупал еду, сладости и алкоголь. Он был идеальным слушателем, без намека на осуждение, а после печального повествования о ее дерьмовой (по собственному выражению Эмили) жизни деликатно позволял себе тактичные советы.

Он закрыл дверь и назвал водителю адрес.

Мэдди бегло просмотрела сообщения, опасаясь, что ее могут задеть сказанные в запале слова дочери, и сосредоточилась на посланиях с намеком на секс.

– Возьми ручку, малышка, – настаивала я через окно машины. Я понимала, что страх в ее глазах был вызван разочарованием во мне. – Это тебе. Когда-нибудь ты станешь великой журналисткой.

Прости. Мы вовсе не должны что-то делать. По крайней мере, пока ты не будешь готова.


Девочка молча протянула руку и обхватила подарок тоненькими пальчиками.

И почти сразу:

– Простите, но нам надо ехать. Это была не лучшая идея, – сказал отец.

Ты просто такая красивая, такая потрясающая, такая роскошная, что мне невольно хочется тебя обнять. Неужели так трудно понять?
Эм, я безумно тебя хочу. Когда утром я открываю глаза, то сразу начинаю думать о тебе, а когда ложусь спать, моя последняя мысль тоже о тебе.


Я убрала руку, и такси поехало на север. Его красные огни смешались со светом от других машин и исчезли, как и моя надежда найти выход. Несмотря на то, что на моем теле было всего несколько мелких шрамов на спине, мне казалось, что оно разваливается на куски.

Голос Марты Уайли ножом пронзил меня сзади. Она приблизилась и раскрыла свой зеленый зонт.

Именно эти сообщения Мэдди специально увеличила, поскольку они разжигали и поддерживали пламя, пылавшее в ее груди, укрепляя желание идти до конца, а там будь что будет. Пока Мэдди не обнаружила эту переписку, у нее была лишь информация, полученная от посторонних людей, фотография сцены объятия и несколько подозрительных сообщений. Но теперь она убедилась во всем самолично: в патологической одержимости Джерри, в его вожделении и гнусных помыслах. В предательстве его многолетней дружбы с Дэном. И все это было здесь, на экране компьютера.

– Ты что, с ума сошла, Мирен? Ты не можешь вести себя подобным образом перед менеджерами книжных магазинов, понятно? И уж тем более преследовать читателей. Как тебе это в голову пришло? Это недопустимо. Тебе следовало бы…

– Да… Прости, – сказала я, пытаясь успокоить Марту. – Все эта фотография…

Прежде Мэдди никому не желала зла. Она всегда считалась уравновешенной, законопослушной, разумной и великодушной. Ненависть была для нее табу, она не находила смысла в столь сильной эмоции. Но теперь нашла. В душе внезапно поднялась мутная волна злобы. Мэдди была готова вцепиться Джерри в волосы, расцарапать ногтями его наглую рожу. Наэлектризованная ненавистью, она наконец осознала, какой невероятной энергией заряжает человека месть.

– Мне все равно, почему это произошло, но я рада, что ты сожалеешь. Я не потерплю еще одной такой выходки, Мирен. Я могу смириться с твоей стеснительностью, и я действительно ценю, что на презентациях ты изо всех сил стараешься выйти… из своей зоны комфорта. Но мне нужно, чтобы ты продавала книги. А это зависит от твоего образа. Ты не должна вести себя как истеричка. Или помешанная. Завтра у нас два интервью, одно из них в программе «Доброе утро, Америка». Тебе нужно быть… повеселее. Завтра я хочу видеть тебя смеющейся и отпускающей шутки.

Вместе с тем Мэдди понимала, что, если она не поостережется, пылающий в душе огонь может испепелить и ее тоже. Нужно было срочно найти способ отключить эмоции, чтобы иметь возможность все хладнокровно спланировать, но при этом не сердиться на дочь и в то драгоценное время, что им осталось провести вместе, чувствовать к ней лишь любовь и только любовь. Мэдди должна была оставаться беспристрастной и расчетливой, подобно профессиональному вору, планирующему ограбление, или писателю, работающему над очередным романом, или сценаристу, которому поручили написать сценарий триллера. Ну вот и все, внезапно пронеслось в голове, и сердце взволнованно екнуло.

– Интервью? – удивилась я. – Но я… Мне нужно возвращаться в редакцию.

Единственный способ пройти через все испытания. Итак, это будет ее роман – тот, что она всегда хотела написать.

– В редакцию? Мы продаем книг больше, чем когда-либо, Мирен. Мы не можем допустить, чтобы эта золотая жила иссякла.

– Согласно договору, у меня двенадцать презентаций. Это была последняя.

Глава 41

– Последняя? Ты с ума сошла? Должно быть, так, потому что другого объяснения я не вижу. Этот пункт прописывается в каждом договоре, просто чтобы вовлечь автора в рекламную кампанию, но… Чем больше презентаций и чем больше выступлений на телевидении, тем больше книг будет продано. В договоре также прописано, что автор обязуется участвовать во всех маркетинговых программах, организованных издательством для увеличения продаж в течение года после публикации. Книга только что вышла из печати. Это успех. Все говорят о ней. И все хотят видеть тебя.

Мэдди позвонила мне два дня спустя, попросив встретиться с ней в больнице. Когда зазвонил телефон и на экране высветилось ее имя, я была еще в офисе.

Я наклонила голову и посмотрела на фотографию. Я перестала слушать с того момента, когда Марта начала цитировать пункт договора.

– Мирен! Я вообще-то с тобой разговариваю.

– У меня есть план, – сказала она. – Давайте встретимся. Скажите, что вы плохо себя чувствуете и вам нужно в больницу. Приезжайте в больницу Университетского колледжа. Я сейчас там. Встретимся в отделении лучевой терапии.

– Мне нужно вернуться в редакцию. Я уже давно… Не чувствую себя живой, – громко сказала я, но отнюдь не Марте.

Я по-быстрому поискала в Интернете симптомы полуобморочного состояния из-за низкого кровяного давления, после чего подошла к Хейли и сообщила ей, что должна явиться в больницу Университетского колледжа на отложенный прием, которого я давно жду, и ехать нужно прямо сейчас.

– У тебя еще будет время туда вернуться, Мирен. – Она сильнее повысила голос. – Сейчас самое главное, чтобы ты сконцентрировалась на завтрашнем интервью. Ты уже знаешь, что наденешь?

– Господи! Похоже, у тебя все очень серьезно, – нахмурилась Хейли. – Мне показалось, что ты вот-вот упадешь в обморок.

– У меня слишком низкое кровяное давление, – объяснила я. – Они сделали тесты. По их мнению, это все сердце.

Я не могла оторвать взгляда от испуганных глаз Джины на снимке. Маленькие капли наперегонки сбегали по бумаге. Выражение ужаса на лице, закрытый тряпкой рот, завязанные за спиной руки, светлые волосы.

– Господи! – повторила Хейли, посмотрев на меня с неподдельным сочувствием. – Надеюсь, ты в порядке?

– Все из-за этой фотографии? Это просто неудачная шутка. Кто-то из твоих фанатов захотел подшутить над тобой, а ты поддалась. Забудь. Сегодня вечером ты поедешь домой. Примешь душ, отдохнешь, а утром я за тобой заеду. Не разочаровывай меня, Мирен. Мы многое поставили на эту книгу.

– У меня отверстие в сердце, – соврала я. – Врожденный порок.

Краем глаз я заметила, как она подняла руку, чтобы остановить такси, и несколько секунд спустя перед нами притормозила машина.

В школе у нас была ученица с отверстием в межпредсердной перегородке. Девочка периодически пропускала занятия для прохождения лечения, а в остальном выглядела почти здоровой. Вот почему я и выбрала себе в качестве отмазки это заболевание.

– Садись, Мирен. Я извинюсь за тебя перед хозяйкой магазина. Стыд-то какой. Завтра в восемь я у тебя.

Она открыла дверь. Я оторвала взгляд от фотографии и посмотрела на Марту Уайли. Она стояла в своем черном костюме с зеленым зонтом в руках и с серьезным выражением лица указывала мне на сиденье такси.

– Боже мой! – ахнула Хейли. – Мои соболезнования. А у тебя стоит кардиостимулятор?

– Чего ты ждешь? – раздраженно спросила она.

– Еще нет. Но они планируют его поставить, – заявила я.

Я насквозь промокла. Холод дождя отдавался такой же болью, как и мысль о том, что сейчас я сяду в такси, а завтра, накрашенная и веселая, буду рассказывать на всю страну о моем романе и о Кире Темплтон. Я обреченно вздохнула и шагнула к такси. Когда я давала согласие на написание книги, то даже представить себе не могла, какая бездна ждет меня после. Я и не думала, насколько отдалюсь от всего, чем была.

Что прозвучало не слишком правдоподобно, и я тут же пожалела о своих словах, но Хейли, похоже, ничего не заметила.

– Нам следует провести оценку рисков для здоровья и безопасности на рабочем месте, – сказала она.

– Рада, что ты начинаешь приходить в себя, – сказала она. – Нас ждут миллионы проданных книг, Мирен. Миллионы! К тому же у меня для тебя есть прекрасная новость. Я добилась, чтобы у тебя взяла интервью сама Опра. Опра Уинфри![2] Дата пока не определена, но это потрясающе. Это будет ошеломительный успех, Мирен!

– Конечно, – согласилась я и, кивнув на дверь, добавила: – Но если я хочу успеть на прием к врачу, нужно бежать прямо сейчас. Так мне можно идти?

Я снова посмотрела на снимок Джины. Такая слабая. Такая уязвимая. Такая… беззащитная. Ее взгляд был моим собственным. Ее глаза взывали о помощи. Душа требовала, чтобы я нашла ее.

– Конечно, – ответила Хейли. – Я сообщу Дэну.

Такси, которое я вызвала по пути к лифту, быстро доставило меня в больницу, где Мэдди уже ждала в вестибюле онкологического центра. Мэдди казалась бледной и измученной, но при этом явно воодушевленной. Я купила в больничном кафе два стаканчика чая с пряностями и две булочки с корицей, и мы с Мэдди прошли в маленький дворик, где сели на скамью под живописной ивой. И пока мы прихлебывали чай из картонных стаканчиков, слизывая сахар с губ, Мэдди поделилась со мной своим планом.

Сперва я решила, что она шутит, уж больно жизнерадостной она казалась.

Я остановилась прямо перед Мартой и произнесла:

– Это идеальное здание, – сказала она. – И он там не только работает – у него в кабинете есть диван, холодильник и прочее. Так что выбор вполне естественный. А кроме того, высота здания сто метров. Триста футов. Очевидно, этого более чем достаточно. Короче говоря, идеальная высота.

– Это была последняя презентация, Марта. Отмени все, о чем ты договорилась.

– Идеальная для чего?.. – осторожно спросила я.

От удивления она чуть не уронила зонт, но тут же вне себя от возмущения закричала:

– Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? – Мои слова явно оскорбили ее. – Завтра в восемь у тебя дома. Хватит нести чепуху.

– Идеальная высота, – подув на чай в стаканчике, буднично заявила Мэдди, – чтобы быть уверенным в летальном исходе и чтобы у тебя не оставалось слишком много времени на размышления, пока летишь вниз.

– Я все сказала, Марта, – заявила я.

У меня в горле встал ком. Она как будто растолковывала мне сюжет телевизионного триллера, а отнюдь не то, что должно произойти в реальной жизни. Впрочем, я быстро сообразила, что она говорит совершенно серьезно и со времени нашей последней встречи, похоже, успела все хорошенько обдумать.

– То есть?

– Мэдди, ты, наверное, шутишь, – перейдя на «ты», заявила я. – Это неправильно. Должен же быть какой-то другой способ.

– Если хочешь поговорить со мной, напиши на электронную почту.

– Нет, Тейт! – отрезала она. – Нет никакого другого способа. Я очень долго над этим размышляла. Да и в любом случае я рано или поздно умру.

– Но по контракту…

– Тем не менее ты, возможно, проживешь еще несколько лет. Возможно, с тобой все будет в порядке.

– Тейт… – Она покачала головой и после секундного колебания взяла меня за руку. – Меня постоянно мучают сильные боли.

– Мне плевать на контракт, – прервала я серьезным тоном, что окончательно вывело ее из себя.

– Все дело в твоей терапии. Разве нет? А она скоро закончится.

– Как ты смеешь?..

– Нет. Я не могу бесконечно лечиться, оттягивая неизбежное. Это не жизнь. И мое состояние будет лишь ухудшаться.

– Пока, Марта, – снова отрезала я, поняв, что она этого терпеть не может.

– Но Эмили наверняка стала бы возражать.

Не говоря больше ни слова, я повернулась и зашагала прочь под дождем.

– Ты права. Эмили стала бы возражать. Хотя она в любом случае меня потеряет. Я ее мать и знаю, что для нее лучше. Мой долг – позаботиться о ней. Уверяю тебя, это единственный способ сделать так, чтобы Эмили, погоревав, как все нормальные люди, могла спокойно жить дальше.

– Мирен! Вернись и сядь в машину!

– Получается, ты готова отдать жизнь за счастье дочери, – кивнула я.

Я вся тряслась, но не из-за себя. Из-за Джины. Кто бы ни оставил мне этот конверт, он дал сразу два повода к такой грубой выходке: спасение меня самой и, кто знает, спасение Джины. Издалека доносились крики Марты. Ее визг был похож на плач раскапризничавшегося ребенка.

– Да, – согласилась Мэдди. – Хотя кому нужна такая жизнь? Лично мне – нет. – Она помолчала. – Прости, но мы не должны впадать в уныние. Ведь таким образом я беру судьбу в свои руки. И теперь у меня есть цель. А значит, я жила не зря. Хочу оставить след на этой земле.

– Ты больная, Мирен! Слышишь?

– Я понимаю.

Казалось, это невозможно, но она заорала еще громче.

– Так ты согласна меня выслушать?

– Больная на всю голову! – завопила она в последний раз, когда я повернула за угол и окончательно потеряла ее из вида.

Я снова кивнула и терпеливо слушала, пока Мэдди излагала свою идею для «нашего сценария», как она это назвала. Основной план еще только в общих чертах, сказала она. Ей требовалась моя помощь – моя и Хелен, – чтобы написать, отрепетировать и исполнить задуманное. Это будет самая важная история из всех, что нам суждено сочинить, сказала она. Втроем мы способны сделать ее идеальной и избежать разных накладок.

Я задыхалась. Меня трясло. Я чувствовала, как до самых кончиков пальцев мной овладевает безумная идея найти Джину. Я остановилась и дала волю чувствам. Первыми пришли слезы. Затем сомнение.

Вызвав другое такси, я отвезла Мэдди домой и помогла лечь в постель. В такси она сидела с закрытыми глазами, тяжело дыша. Я видела, что ей очень больно, но она казалась умиротворенной. Гораздо более счастливой, чем раньше.

– Кто увез тебя, Джина? – сказала я фотографии. – Где ты?

Целых два дня я размышляла над ее планом. План был мрачным, но так или иначе решал проблему. Меня окончательно убедили слова Мэдди о потенциальном сроке, который мог получить Джерри. Два с половиной года! Что было бы ужасной несправедливостью по отношению к Эмили и вряд ли стало бы заслуженным наказанием за то, что Джерри сотворил со мной и Хелен. И одному Богу известно, со сколькими молоденькими девушками после того. Он был серийным абьюзером. Он был злом. Его следовало остановить. Но вдруг присяжные поверят Джерри, а не Эмили, если она, поддавшись на наши уговоры, согласится свидетельствовать против него на суде, и он, в свою очередь, обвинит ее во лжи? Мэдди была права. Мне претила сама мысль о том, что мы можем искалечить душу Эмили, испортить ей жизнь, запятнать репутацию – и все ради того, чтобы Джерри в конце концов оказался на свободе.

Тогда я еще не знала, какие драматичные события последуют за попыткой ответить на эти два простых вопроса.

В пятницу после работы мы с Хелен, купив пиццу «Маргарита» и хлебные палочки в «Пицца юнион» на вокзале Кингс-Кросс, поехали к Мэдди. Дэн еще днем уехал в Париж на конференцию, а Эмили ночевала у Рози, так что дом был в нашем полном распоряжении. Мы устроились за кухонным столом, поставили перед собой тарелки с пиццей и вооружились бумагой для заметок и ручками. Открыв ноутбук, Мэдди создала документ под названием «Материнская любовь. Первый черновой вариант».

Глава 4

Хелен согласилась принять участие в проекте, но при этом ужасно нервничала.

Манхэттен

– А что, если нас поймают?

23 апреля 2011

– Нам нужно постараться сделать все, чтобы такого не случилось.

– А вдруг не получится?

Тремя днями ранее

– Послушай. Сейчас мы просто сочиняем историю. Пишем сценарий, – вмешалась в разговор Мэдди. – Возможно, на том все и закончится. И, честно говоря, ты вполне можешь ограничиться участием в сегодняшней встрече. Тебя никто не заставляет.

Джим Шмоер

– А как насчет Тейт?

Правда всегда находит дорогу, чтобы все уничтожить.

– Ее тоже никто не неволит.



– Лично я в игре. И сделаю все, что скажешь, – решительно заявила я и получила в награду благодарный взгляд Мэдди. – Не волнуйся, Хел. Ты можешь сыграть совсем маленькую роль. А мы с Мэдди будем примами.

Профессор Джим Шмоер забрался на стол и перед удивленными и недоверчивыми взглядами шестидесяти двух студентов принялся читать заголовки утренних газет.

Мэдди одарила меня очередной теплой улыбкой, и мы начали писать. На данный момент мы отвели Хелен одну-единственную роль: следить за Эмили, причем в слежке не было ничего противозаконного, поскольку об этом попросила сама Мэдди. Теперь основной задачей Хелен было предотвратить преступление. Из нас троих она лучше подходила для того, чтобы вести наблюдение, поскольку Эмили не знала ни Хелен, ни ее автомобиля, а более гибкий график позволял ей уходить с работы к концу школьных занятий. Итак, всякий раз, как Эмили будет оставаться с Джерри наедине, мы должны будем помешать их свиданию, организовав нечто такое, что заставит Эмили пораньше вернуться домой. По нашему мнению, это не только не ставило под угрозу наш план, а, наоборот, могло сыграть нам на руку. Разочарование, которое почувствует Джерри, когда долгожданный приз уведут у него из-под носа, будет гарантией того, что в нужный момент он окажется у нас на крючке.

– Вчера во время протестов в Сирии от рук государственных органов безопасности погиб восемьдесят один человек, – громко прочитал он, заставив замолчать половину класса.

– Если увидите, что она собирается сесть к нему в автомобиль или остаться с ним наедине, сразу звоните мне. И я сделаю все, чтобы им помешать, – сказала нам Мэдди.

Несколько минут назад он, не говоря ни единого слова, вошел в аудиторию, оперся о стол, держа в руках газеты, которые обычно читал сразу по приходе, и стал молча ждать тишины. В тот день казалось, что все неважно. На улице ярко светило солнце, хотя утренний прогноз погоды обещал к вечеру сильный дождь. Весна, столь лучезарная, сколь и изменчивая, ощущалась во всем: и в свежей листве деревьев, и в воодушевленном настроении молодых людей, которые в эту субботу съехались со всех уголков страны на то, что в Колумбийском называлось «Субботы открытых дверей», – специальные дни, когда ученики последнего курса колледжа могли почувствовать себя студентами университета. Некоторые из них краем глаза видели, как он вошел, но решили еще несколько секунд не замечать его и дальше разговаривать. Они верили, что учеба в Колумбийском университете будет такой же легкой, как в их колледжах, и, возможно, поэтому не перестали знакомиться друг с другом, несмотря на то, что многие никогда больше не пересекут порога этих аудиторий.

– Как насчет Дэна? – спросила я и, так как Мэдди продолжала молча печатать, добавила: – А вдруг он все узнает?

Джим Шмоер знал, что в головах студентов первого курса журналистики еще не выветрилось абсурдное ощущение того, что мир – нечто для них постороннее, не имеющее ничего общего с университетской средой. Невозможно представить более серьезного заблуждения, особенно если речь идет о такой специальности, как журналистика, где действительность не только пронизывала каждое занятие, но и приводила в полнейший беспорядок конспекты и работы и зачастую даже выступала в роли преподавателя, которому, однако, не платили зарплату. Каждый день по всей стране реальность появлялась в киосках, стучалась в дома через экраны телевизоров, витала в воздухе на радиоволнах и, конечно, давала уроки в этой аудитории, которую иногда не стоило воспринимать как нечто чуждое.

– Каким образом он может узнать?

– При этом среди жертв, – спокойно продолжил Джим Шмоер, – оказалось два ребенка семи и трех лет, которые погибли в ходе перестрелки между полицией и манифестантами.

– Без понятия. Хотя бы от Хейли. Она следит за каждым моим шагом. Похоже, решила, что я в него втрескалась.

Услышав вторую часть, все застыли.

Мэдди, сразу перестав печатать, бросила на меня заинтригованный взгляд:

– Их звали Амира и Хамал. Хамал, трех лет, погиб от рук полицейского: пуля поразила мальчика, когда он бежал через дорогу вслед за матерью. Когда его сестра Амира вернулась за братом, булыжник, пущенный в сторону военных, попал ей в голову. Оба скончались на месте.

– Ты серьезно?

Установилась гробовая тишина. Джим произнес эти слова таким суровым тоном, что вся аудитория пораженно смолкла. Это выступление стоило ему двух электронных писем от родителей, выражавших свою обеспокоенность стилем колумбийского преподавания, который, по всей видимости, травмировал их детей. Они заявили, что еще раз обдумают, стоит ли им отдавать своих отпрысков на этот факультет.

– Ну да. Я хочу сказать, сперва она увидела, как я прячусь в вашем саду. А на следующий день застукала меня в его кабинете. Не уверена, заметила ли она пропажу ежедневника и фотографии, но, вообще-то, она ничего не упускает из виду.

– Итак, теперь, когда вы меня слушаете, позвольте задать вам один вопрос: кто читал сегодняшние выпуски ведущих газет?

– Думаю, это она в него втрескалась, – фыркнула Мэдди.

Только четыре человека подняли руки. Для «открытых дверей» ответ был вполне привычным. На таких занятиях профессор демонстрировал будущим студентам типичный день из «Введения в расследовательскую журналистику». С уже поступившими студентами ситуация менялась от курса к курсу, вплоть до четвертого, когда, войдя в аудиторию, его встречали студенты с критическим мышлением, начинающие журналисты, жаждущие правды. Его задача в этот момент состояла не столько в том, чтобы научить их чему-либо, сколько в том, чтобы зажечь в них страсть, привить отвращение ко лжи и вбить им в голову, что правда и факты – главное оружие против тиранов. Превратить их в цепных псов информации. Сделать так, чтобы их возмущало то, что некоторые истории оставались в тени. С второкурсниками, у которых Джим вел «Политическую журналистику», его личной целью было научить их ставить под сомнение любое заявление, исходящее из кабинетов пресс-служб партий, и превратить каждого студента в бомбу, способную взорвать любую речь, построенную на столпах лжи. Но все-таки любимым его курсом был четвертый, которому он открывал всю подноготную расследовательской журналистики. Выбрать тему и вытянуть из нее все внутренности. Найти темные пятна в ослепительном сиянии, которое пытались излучать корпорации, бизнесмены и политики.

– Мне тоже так показалось.

Джим продолжил:

– О’кей, нужно этим воспользоваться, – глубокомысленно кивнула Мэдди и, заметив мой озадаченный взгляд, объяснила: – Я отредактировала достаточно книг и понимаю, что любая потенциальная угроза заговору таит в себе скрытую возможность.

– Заговору… – Хелен содрогнулась и покачала головой.

– Ни в одной строке статьи о волнениях в Сирии и о печальном числе жертв, погибших от рук своего же правительства, которую опубликовала сегодня «Манхэттен пресс», не было упомянуто о двух детях. Как вы думаете, почему?

– Совсем как сцена из «Макбета». А мы те самые три ведьмы.

Один студент с левого конца ряда, уязвленный тем, что не читал утренние выпуски газет, несмотря на обещание родителям приложить все усилия, чтобы окупить средства, потраченные в эти выходные на длинный путь на машине из штата Мичиган, поднял руку.

– «Зло станет правдой, правда – злом»[7]. Ну и когда мы все трое встречаемся в следующий раз? – ухмыльнувшись, спросила я.

– Может, во вторник? На вересковой пустоши? – ехидно подхватила Мэдди.

– Чтобы избежать нездорового интереса и сенсационности?

– Холодновато будет. Как насчет того, чтобы встретиться у меня? Или у Хелен? А точнее, у моей соседки Клэр Генри. Что было бы идеально. Там нас никто не будет искать, – заметила я и, увидев, что Хелен смущенно ежится, осторожно спросила: – Хел, тебя что-то не устраивает?

Джим мотнул головой и с высоты своего стола указал на ничего не подозревавшую девушку с прямыми волосами справа от себя.

– Я просто… – Она перевела взгляд с меня на Мэдди и обратно на меня. – Я хочу в этом участвовать. Чтобы не дать ему испортить жизнь Эмили. Испортить жизнь кому-нибудь еще.

– Потому что… они не знали? – сымпровизировала она.

– Ну и?..

Профессор не удержал улыбки и указал на другого студента, который всего несколько секунд назад надрывался от смеха на последнем ряду.

– Но ведь это не киносценарий, да? А самый настоящий заговор. С целью совершения преступления. Если нас поймают, мы можем надолго загреметь в тюрьму.

– Я… Я не знаю, профессор…

– Не поймают, – успокоила ее Мэдди. – Уж мы постараемся. Вот почему мне и нужна ваша помощь.

– Хорошо, – ответил Джим и продолжил: – Ответ очень прост, и я хочу, чтобы вы запомнили его раз и навсегда. Нигде не говорится ни об одном из двух детей по одной очень простой причине: я только что их выдумал, – признался Джим, готовясь преподать им жизненный урок. – Только правда имеет значение и только правда должна появляться на страницах серьезных изданий. Простая и чистая правда. Поэтому мне нужно, чтобы вы смотрели на все критически. Миру нужно, чтобы вы воспринимали критически любую информацию. Чтобы, когда я говорил, что погибли два ребенка, вы открывали ваши экземпляры газет и проверяли, правда ли это. Чтобы, когда политик заявлял, что часть городского бюджета направлена на строительство детских площадок, вы самолично шли кататься на этих несчастных горках. Вы должны проверять все. Вы должны убедиться в том, что говорят. Потому что, если вы этого не делаете, вы не журналисты, а сообщники лжи.

Чтобы скрыть свою болезнь, Мэдди взяла на работе творческий отпуск якобы с целью поработать над креативной идеей. «Я поняла, что если не сделаю этого сейчас, то уже никогда не сделаю», – сказала она своему работодателю, что было чистой правдой.

От захватившего их волнения студенты затаили дыхание. Джима это не удивило. Перед каждым своим новым курсом он произносил одну и ту же речь, в глубине души надеясь, что однажды кто-нибудь разоблачит его обман с самого начала.

Мы писали наш сценарий при любой удобной возможности. Сославшись в офисе на назначенные мне процедуры, я сопровождала Мэдди в больницу на сеансы лучевой терапии или встречалась там с ней и Хелен после работы. У нас возникали новые идеи, на нашем пути вставали новые препятствия, мы отчаянно пытались заткнуть сюжетные дыры. В процессе написания мы поняли, что любые препятствия легче преодолевать с ходу, не откладывая дело в долгий ящик. Для чего нужно было вынести проблему на всеобщее рассмотрение и выдвигать самые разные идеи до тех пор, пока не появлялся подходящий вариант. Ведь если хорошенько пораскинуть мозгами, то решение рано или поздно найдется.

Когда в полдень занятие подошло к концу, шестьдесят два ученика аплодировали. Одни вышли из аудитории в полном убеждении поступать на журналистику, другие – уверенные в том, что пока не готовы с головой погружаться в эту профессию, основной принцип которой заключался в нескончаемом стремлении к борьбе.

Что касается Хелен, ее здорово увлек творческий процесс, и она быстро забыла о своих опасениях. Отличный аналитик, она занималась изучением всех юридических и медицинских аспектов. По ее словам, полицейские наверняка узнают из медицинской карты об опухоли мозга, что являлось определенной проблемой, и на ее обсуждение мы в результате потратили целую неделю. Мы твердо знали направление, в котором нужно двигаться, а также поставленную цель и никогда не упускали все это из виду. Мэдди не хотела терять ни единой секунды, поэтому даже тогда, когда она была еле живой после лучевой терапии и ее тошнило от химии, мы заезжали за ней на машине, отвозили на квартиру к Хелен и работали там до поздней ночи. Ну а Мэдди в случае чего всегда могла вздремнуть на диване. Когда она замолкала, я разворачивала ноутбук экраном к себе и начинала печатать. При этом Мэдди периодически ворочалась и даже садилась, откинувшись на подушки, чтобы подбросить какую-нибудь идею или дать указание, а затем снова засыпала.

Выйдя из университета, Джим увидел Стива Карлсона, декана факультета журналистики, который ждал его у статуи Джефферсона[3], украшавшей вход в здание.

– Ну что, Джим, как все прошло? – спросил он вместо приветствия.

Что касается меня, то в офисе я внимательно следила за Джерри, изучая его привычки, распорядок дня и то, кого он обычно принимал у себя в кабинете. В конце ноября мне удалось напроситься на вечеринку в баре вместе с Хейли и другими секретаршами. Оказавшись в баре, я постаралась сесть лицом к Джерри, чтобы было удобнее наблюдать, как часто он выходит на террасу выкурить сигарету, что именно и сколько он пил. В субботу в начале декабря мы устроили генеральную репетицию, причем я исполняла за Мэдди ее роль. Я вошла в офисное здание через подземную парковку в пальто Дэна, с его электронным пропуском и, чтобы избежать камер в лифте, направилась мимо тренажерного зала на лестницу, по которой поднялась прямо на крышу. Тем временем Хелен, топтавшаяся у входа, периодически заглядывала в вестибюль через стеклянную дверь, готовая войти внутрь в тот самый момент, когда Кевин, охранник, работавший по выходным, выйдет в вестибюль. Но он, похоже, прочно прилип к стулу в дежурной комнате, где, положив ноги на письменный стол и огромный пакет попкорна на колени, увлеченно смотрел «Строго по правилам».

Подготовка заняла у нас чуть больше двух месяцев. Приближался вечер рождественского корпоратива.

– Неплохо. Как и каждый год. Хотелось бы верить, что снова увижу некоторых из них, когда начнется курс.

Мы были готовы. Время пришло.

– Да, да… – ответил Стив, будто не слыша собеседника.

Часть шестая

– Что такое, Стив? Что-то случилось? – спросил Джим.

Глава 42

– Да так, ничего. Ты знаешь, как я тобой восхищаюсь. Я думаю, что твоя работа с этими ребятами необходима, и я ценю, что ты с нами.

– Кто это был?

Пятница, 9 декабря


– Поступили еще жалобы.

– От моих студентов?

– О, нет. Они в восторге. Ты неправильно меня понял.

Я пробиралась по забитому людьми бару к стеклянной двери на террасу. Настроение у всех было приподнятым, рождественское караоке в самом разгаре. Дэн и Хейли только что вполне прилично сработали под Элтона Джона и Кики Ди. А теперь он пел под Элвиса, расстегнув на груди рубашку и энергично вращая бедрами. Ну да, что-что, а петь он умел. У него по-прежнему был красивый голос, заставлявший в свое время мое сердце сладко млеть. У него по-прежнему была растрепанная челка и большие карие глаза, взгляд которых проникал в душу, не желая отпускать. Но как тогда, так и сейчас все это было сплошным позерством, и меня передернуло. Он наверняка выбрал песню Элвиса, чтобы оголить грудь и выпячивать пах в сторону молодых сотрудниц. Отчего хотелось блевать.

– Руководство?

Хотя, с другой стороны, сейчас это было именно то, что нужно. Я ошивалась неподалеку, наблюдая за Джерри, выбирая подходящий момент, пока он хлебал шабли прямо из горла – дешевые понты, которые должны были показать, что он важная шишка, исполнительный директор банка и для успешного человека вроде него дорогое вино – все равно что вода. Когда Дэн и Хейли спели заключительную фразу «Я не разобью тебе сердце» и передали микрофон конферансье, Джерри начал разминаться: сгибать, разгибать плечи и вращать головой. Затем, поставив бутылку на ближайший столик, он вышел вперед и взял микрофон. Все взгляды в переполненном баре были прикованы к нему и его непристойному представлению; коллеги мужского пола гоготали, складываясь пополам от смеха, женщины вежливо улыбались и, похоже, с трудом сдерживали желание хорошенько врезать ему коленом по яйцам. Никто не заметил, как я, осторожно подобравшись к бутылке, стремительным движением подняла ее со стола и поспешно сунула в расклешенный рукав зеленого шелкового платья макси.

Стив на секунду заколебался, подтверждая ответ.

– Да ладно, Стив. Хватит шутить.

Я подошла к двери, но, увидев несколько сотрудников из моего отдела, кучковавшихся снаружи в зоне для курения, остановилась и спряталась за висевшими в углу бара пальто. Убедившись, что на меня никто не смотрит, я вышла на свежий воздух, завернула за угол и, не выпуская из рук бутылку, забралась по узкой пожарной лестнице на крышу, поставила бутылку на землю и перевела дух.

– Это из-за твоей программы, которую ты записываешь по вечерам.

– Мой подкаст? Это мой личный проект. Он не имеет к факультету никакого отношения. Ты не можешь…

Отсюда открывался шикарный вид на город, но так высоко никто и никогда не забирался. Здесь не было отопления, нормального освещения и места для сидения, да и не каждый мог осилить подъем по узкой пожарной лестнице. Я снова взяла бутылку и придвинулась поближе к парапету, стараясь не думать, каково это – перегнуться через перила и упасть прямо на тротуар внизу. У меня затряслись поджилки, но я заставила себя подойти к самому краю. Крепко держась за перила, я присела за одним из наклонных световых окон и сунула бутылку в щель между окном и парапетом.

– Ты должен… прекратить свои нападки. Твои заявления… волнуют воду.

Сняв виниловую перчатку, я бросила ее в сумку кросс-боди, после чего спустилась по пожарной лестнице на террасу. Компания сотрудников моего отдела уже вернулась в бар, и я села за столик под навесом в курительной зоне. Терраса была нарядно освещена, вдоль решетки тянулась симпатичная светящаяся гирлянда, уличный обогреватель в виде рождественской ели испускал теплое янтарное сияние. Вскоре ко мне присоединились две секретарши с восемнадцатого этажа. Они шли, слегка покачиваясь на высоких каблуках и ежась от холода в тонких вечерних платьях. Девушки вежливо улыбнулись, закурили сигареты, о чем-то пошушукались и, докурив, быстро ушли.

– Теперь ты точно шутишь. Ради бога, мы преподаем журналистику. Моя программа оскорбляет чувства директоров?

Потом приходили и уходили еще какие-то люди. И вот наконец появился Джерри. Уже прилично набравшийся и разгоряченный, по-прежнему в расстегнутой рубашке. Он сунул в рот сигарету и, щелкнув зажигалкой, вытер потный лоб закатанным рукавом. Заметив меня, он секунду-другую смотрел в мою сторону, явно пытаясь идентифицировать.

– Наших спонсоров, Джим. Ты не можешь нападать на всех и каждого. Кое-что, о чем ты рассказываешь в подкасте, напрямую сказывается на бюджете факультета.

– Как насчет сигаретки? – слегка покачнувшись, предложил Джерри.

– Я сделаю вид, что не слышал ничего из того, что ты мне сейчас сказал, – ответил Джим, давая понять, что разговор окончен.

– Я только что покурила, – отказалась я.

– Итак… ну и кто ты такая? – нахмурился он.

– Джим… Я не прошу тебя прекратить вести этот подкаст. Я только прошу, чтобы ты пересмотрел его содержание.

– Тейт, – ответила я.

Профессор покачал головой.

– Пардон? – не слишком вежливо переспросил он.

– Джим, это всего лишь любительская программа, которую ты записываешь у себя дома. Разве она того стоит? Ты что-то с этого получаешь? Ты действительно хочешь, чтобы совет засыпали жалобами из-за твоих идей, которые никто даже не слушает?

– Меня зовут Тейт.

– Да это один из самых популярных подкастов среди наших студентов, Стив. Он служит им примером, в нем я показываю, каким должен быть настоящий журналист.

– Кейт?

– Послушайся моего совета, Джим. Брось это. Я знаю, что тебе необходимо чувствовать себя журналистом и что этот подкаст, как ты его называешь, помогает тебе поддерживать связь с миром, но… Поверь, мне больно это говорить, но ты скорее преподаватель, чем журналист. Поэтому ты больше не работаешь ни в одном издании. Оставь это. Ты добьешься только того, что тебя вышвырнут и отсюда.

– Тейт. Первая буква «Т». Ти, – облизав губы, повторила я и посмотрела на Джерри, не удержавшись от искушения увидеть хотя бы проблеск узнавания на его лице.

Джим не ответил, хотя в его голове кружились десятки различных оскорблений, которые он предпочел сдержать. Это был удар в спину.

Но мое имя ничего не говорило ему, ничего не значило для него. Я ничего не значила для него.

– Тейт? – осклабился он.

Когда-то он был главным редактором газеты «Геральд» и считался одним из лучших финансовых аналитиков. Однако после мягкого, но неизбежного поворота в сторону сенсационности ежедневных новостей, в разгар жестокой войны за все уменьшающееся число читателей печатных изданий, он был уволен без права на возражение. Он не поспевал за тем, что хотели читать люди, и в тот момент, когда мгновенность Интернета начала задавать скорость новостей, его серьезный стиль и привычка досконально проверять достоверность каждого факта оказались неинтересны для рынка.

– Да.

– Пока, Стив. Увидимся в понедельник, – сказал он.

– А у тебя есть галерея? – радостно фыркнул он.

– Послушай меня. Это ради твоего же блага, – ответил Стив вместо прощания.

– Очень смешно, – заметила я без тени улыбки.

– Я бы не отказался на нее посмотреть, – ухмыльнулся он.

Глава 5

– А ты хочешь?

Куинс

К удивлению Джерри, я поднялась с места, с призывной улыбкой подцепила подол платья двумя пальцами и слегка приподняла. А потом опустила. И снова приподняла. Хотела ли я? Почему бы и нет? Но я не улыбалась. И не была дружелюбной.

23 апреля 2011

– Эй, я хорошо знаю твой тип женщин, – слегка испуганно произнес он.

Тремя днями ранее

– Мой тип женщин?

Бен Миллер

– Ну да, динамщиц. Они сперва заводят, а потом посылают к хренам собачьим.

Никаких личных местоимений. Он был пьяным в хлам.

Боли все равно, ждешь ты ее или нет, видел ли ты ее только что или несколько лет назад, что ты не знаешь о ней. Она появляется на пороге, даже если ты никого не ждешь.

– О-о-о… – протянула я. – Выходит, я динамщица?



– Да.

Было уже одиннадцать часов вечера, когда Бен Миллер позвонил в дверь дома семьи Эрнандес – маленького деревянного строения в два этажа с москитными сетками на двери и ржавых оконных решетках. Внутри горел свет, из мусорного ведра торчало два полных черных пакета и третий полуоткрытый. Последний, по-видимому, стал жертвой жесткошерстного кота, который терся о ноги Бена, пока тот ждал, когда ему откроют. Небольшой садик перед домом больше походил на поле с картошкой. Желтоватая краска фасада потрескалась и местами обсыпалась, обнажив влажные листы ДСП.

– А ты, значит, у нас хрен собачий? – На сей раз я улыбалась.

Куинс был почти точной репрезентацией Америки в миниатюре: богатый и оживленный центр, где жили обеспеченные представители высокопоставленных должностей, бедные кварталы, густо заселенные иммигрантами со всего мира, и запущенные, кишащие преступностью районы. Округ Элмхерст можно было условно отнести ко второй категории, хотя от улицы к улице его принадлежность плясала между всеми тремя группами, размывая разграничительную линию. Смешение разных классов было бомбой замедленного действия, время от времени взрывавшейся каким-нибудь уличным ограблением. Некоторые смотрели на эти конфликты как на логичное следствие разницы уровней дохода соседей, живущих дверь в дверь друг от друга.

У Джерри отвисла челюсть. Он ожег меня злобным взглядом, затем сделал последнюю затяжку и бросил окурок на землю.

– Тебе конец, – попытался сказать он, но у него получилось «кнец».

Круто развернувшись, он открыл стеклянную дверь и вернулся в бар.

Миллер позвонил в звонок и несколько секунд спустя увидел перед собой недовольное лицо незнакомого мужчины с козлиной бородкой и в белой майке.

Убедившись, что он ушел, я достала из сумки новую виниловую перчатку, надела ее, подняла двумя пальцами окурок и спрятала в ладони. После чего снова забралась по пожарной лестнице на крышу и бросила окурок на землю рядом с двумя другими. Этого достаточно, решила я. Все прошло гладко. На сегодняшний вечер моя работа закончена.

– Дома ли Оскар и Хуана Эрнандес?

Глава 43

– Оскар! – крикнул тот. – Тут к тебе какой-то тип.

За окном гостиной была непроглядная тьма, хотя время еще не пришло. Мэдди приняла пару таблеток от головной боли, вернулась на диван и немножко подремала. Когда она проснулась, внутричерепное давление ослабло, однако на смену пришла всепоглощающая печаль. Что вполне предсказуемо. Но она ни секунды не колебалась. Ей вполне хватило времени на размышление во время планирования и периода подготовки к этому моменту, и теперь она была готова. Она чувствовала себя готовой. Все наконец сходилось. Ей только нужно было оставаться сильной.

Из дома послышался протестующий голос, выкрикивавший какие-то слова на испанском, которых Миллер не понял. Мужчина, открывший ему дверь, исчез в темноте, а Миллер стоял на пороге, совершенно раздавленный причиной своего визита. Он нервничал и сердился, как и в первый раз, когда пришел сюда после заявления об исчезновении Эллисон.

Мэдди сунула руку под подушку у себя под головой и вытащила телефон Эмили. Чуть раньше Мэдди купила новый «самсунг» и сим-карту из супермаркета, которую нельзя было активировать, по крайней мере без денег. План состоял в том, чтобы вытащить симку из телефона Эмили и вставить в новый телефон Мэдди. Но теперь этого и не требовалось, что оказалось даже к лучшему. Ведь в результате все сложилось на редкость органично, можно сказать, идеально. Не то чтобы ей нравилось наблюдать, как муж и дочь ссорятся, но, когда Дэн посадил Эмили под домашний арест и конфисковал ее телефон, Мэдди почувствовала, что все идет в нужном направлении. Телефон Эмили мог спокойно пропасть из кухонного шкафчика, куда его убрал Дэн. Однако ключевым моментом было то, чтобы к наступлению времени «Ч» и Эмили, и Дэн находились дома.

Тогда родители девочки приняли его с неохотой. Они подали заявление только по просьбе одного из преподавателей религиозной школы, где она училась, потому что Эллисон вот уже три дня как не появлялась на занятиях. Так как ни от нее, ни от ее семьи не было никаких вестей, сотрудники учреждения приняли соответствующие правилам меры. Хуана и Оскар объясняли поведение дочери тем, что она нередко сбегала из дома после семейных перепалок, но убеждали, что она всегда возвращалась через несколько дней, проведенных у парня, с которым встречалась на тот момент. Хотя все указывало на добровольный побег, Миллер следовал протоколу, установленному для случаев насильственных исчезновений. Он просмотрел записи камер видеонаблюдения, опросил знакомых и друзей, обошел все места, где она обычно бывала, включая часовню, где, по словам ее подруги, девушка обычно молилась. Миллер не нашел ни одной зацепки, кроме длинной истории баловства травкой и такого же длинного списка парней, с которыми у нее были отношения.

После того как Дэн отправился на офисную вечеринку, Мэдди пошла наверх успокоить рыдающую дочь. Эмили поссорилась с Дэном из-за чего-то, ставшего уже привычным: плохого поведения и хамства. Впрочем, через день ссора, скорее всего, забудется и Эмили, как всегда, побежит к отцу за советом. Однако прямо сейчас Мэдди, которой выпал отличный шанс утешить дочь, постучалась в дверь ее комнаты с чашкой горячего какао в руках.

Миллер допросил трех молодых людей Эллисон, и все как один свидетельствовали о халатности и безразличии со стороны семьи. Один из них, некий Рамиро Ортега, подкрепил версию родителей, рассказав, как они с Эллисон несколько дней непрерывно занимались любовью у него дома после очередной семейной ссоры. Ханна, ее подруга из школы, подтвердила эту историю, сказав, однако, что в глубине души Эллисон была хорошей девушкой и что в последнее время она изменилась. По ее словам, Эллисон уже давно ни с кем не встречалась и казалась абсолютно другим человеком: спокойной, тихой, почти ангельской. Миллер вспомнил слова Ханны: «Теперь она хорошая сестра».

– Я его ненавижу! – простонала Эмили; она лежала на кровати, размазывая слезы и тушь для ресниц. – Он худший отец на свете.



Поставив какао на прикроватный столик, Мэдди присела рядом с дочерью:

Оскар выплыл из дома, словно тень. Увидев Миллера у себя на пороге уже четвертый раз за эту неделю, он с раздражением цокнул.

– Эм, он любит тебя.

– Опять вы?

– Ну тогда он выбрал крайне странный способ это продемонстрировать.

– Сеньор Эрнандес, – серьезно произнес Миллер.

– Ты все поймешь, когда у тебя появятся собственные дети, – сказала Мэдди, неожиданно разрыдавшись при мысли о детях Эмили.

– Мам! – Эмили в испуге села на кровати и обвила мать руками. – Мамочка, не плачь. Все нормально. Мы с папой помиримся.

Из дома доносился зловонный запах. У Оскара Эрнандеса никогда не было стабильной работы. Он метался с одного места на другое: был механиком в мастерской, работал на заправочной станции, водил грузовик, осуществлял мелкие ремонтные работы на дому. Нельзя отрицать, что он был работящим: дни напролет он проводил вне дома, пытаясь заработать на жизнь. Но его ближайшее окружение неизбежно вовлекало его во всякие неприятности.

– Знаю. Знаю, что помиритесь. – Мэдди смахнула слезы и, удивленная подобной отзывчивостью, поцеловала Эмили, радуясь возможности обнять дочь, погладить ее по голове. – Эм, ты становишься взрослой, и твоему папе тяжело это принять, потому что ты для него навсегда останешься маленькой девочкой. Сейчас его поведение, возможно, тебя раздражает, но в один прекрасный день ты оглянешься и все поймешь. Не забывай, что он любит тебя и всегда будет любить, несмотря ни на что. И я тоже.

– Слушай, начальник. Она еще не вернулась, но мы позвоним, когда Эллисон будет дома. С ней всегда так. В последние годы она себе на уме. Не беспокойтесь. Мы знаем свою дочь. Она оторва, но она вернется. Все мы когда-то ненавидели своих родителей.

– А каково это – иметь детей? – спросила Эмили. – Неужели детей любят так же, как своих родителей?

Образ распятой Эллисон встал перед глазами Миллера. Он сглотнул и продолжил:

– Могу я войти и поговорить с вами и вашей женой?

– Ох, Эм! – Мэдди с трудом сдержала смех. – Ничто не может сравниться с любовью к детям. Ее невозможно выразить словами. Нет, детей любишь гораздо больше.

– Это обязательно? – удивился Оскар. – Мы смотрим телик. Уже одиннадцать, а завтра рано вставать на работу.

Миллер ничего не ответил, и отец его понял.

– Лично мне трудно представить, что я смогу полюбить кого-нибудь больше, чем вас с папочкой, – безапелляционно заявила Эмили, и у Мэдди больно сжалось сердце.

– Ладно. Проходите, – сказал он, наконец открыв москитную сетку.

А затем они лежали рядом на кровати и играли в игры.

Миллер последовал за Оскаром, который, проходя по коридору, не прекращал оправдываться:

– Каких четверых известных людей ты пригласила бы на обед? – спросила Мэдди.

– Видишь ли, дружище, травка у меня для личного потребления. Это законно. Мой шурин – любитель покурить, так что… Это свободная страна. Бог благословит Америку.

На что Эмили уверенно ответила:

– На этот счет вы можете быть спокойны… – ответил Миллер. – Я не ищу наркотики. Я ищу людей.

– Хуана, к нам снова полиция. Насчет Эллисон, – небрежно бросил отец на пороге гостиной.