Встаю и собираюсь уйти, но он меня окликает, держа в руке Пруста:

– Надеюсь, все получится.

От библиотеки до ее офиса минут двадцать-тридцать пешком, он рядом с полицейским участком Паддингтон Грин. Толкаю дверь, и секретарь на входе, увидев меня, замирает. Жестом показываю, что я здесь без злого умысла.

– Все хорошо, – успокаиваю я ее, – у меня назначена встреча.

Я отдаю себе отчет, что мой голос вовсе не соответствует внешности. Одежде Себа ночь далась тяжело; оглядев себя, я впервые замечаю следы пепла на животе и уголь под ногтями и на ладонях. Интересно, трогал ли я лицо и есть ли на нем теперь боевая раскраска? На автомате начинаю отряхиваться, и в этот момент что-то сыплется у меня со спины прямо на ковер. Веточки, трава – все то, что успело налипнуть.

– Встреча с… – Женщина складывает на груди руки.

– Джанин. Каллен.

Она сверяется с компьютером и затем немного расслабляется.

– Она подойдет через пару минут. Присаживайтесь, мистер…

– Шют. Только не как клоун, а как в слове «парашют».

Шутка ее не впечатлила, и она указывает мне на ряд из стульев, обитых потертой, обтрепанной по краям синей тканью.

– Садитесь.

На кофейном столике аккуратная стопка из журналов. Сажусь и просматриваю их. «Журнал солиситора». «Газета правового общества». «Юрист». «Журнал юрисконсульта». «Лигал Экшн Груп». Нет ничего, что было бы хоть немного интересно читать посетителю. Пролистываю несколько старых выпусков газеты и останавливаюсь на статье одного барристера, который жалуется на размер оплаты услуг государственных адвокатов. Подзаголовок «Юрист за полцены» оказывается самым интересным из всего, что есть в статье.

Двадцать минут проходят, как в замедленной съемке, и вот в дверях появляется Джен.

– Ксандер. Если честно, не ожидала, что вы придете, – говорит она; одной рукой она тащит за собой чемодан на колесах, а другой – держит несколько сумок, набитых документами. Волосы собраны в короткую бронзовую косу. И все те же веснушки, как будто от изумления рассыпавшиеся по лицу.

– Сам не ожидал, – отвечаю я.

Встаю, чтобы пожать ей руку, но тут же вспоминаю, что моя-то вся грязная. Ее руки заняты, поэтому мой жест, слава богу, остается незамеченным.

– Проходите. – Она ведет меня через остекленную дверь за столом секретаря.

Мы заходим, и свет автоматически включается. Думаю, не помочь ли ей с сумками, но не знаю, каковы теперь правила этикета. Из примечательного в офисе разве что бардак. Повсюду разбросаны папки с документами: на полу, на полках, на обоих столах в противоположных углах комнаты.

– Садитесь, если найдете где.

Сажусь и жду, когда она тоже сядет.

– Тот коп, Конвэй, да? У него ведь зуб на вас, я права? Чем вы ему насолили?

– Не знаю, – пожимаю я плечами, – но с Блэйк я лучше поладил.

– Ага. В общем, про ваш следующий разговор. Они дали нам чуть больше документов на ознакомление, поэтому в этот раз мы, вероятно, сможем давать развернутые комментарии – в зависимости, конечно.

– В зависимости от чего? – озадаченно переспрашиваю я.

– От вашей версии событий.

Смотрю на нее, ожидая, что она скажет что-то еще, но она, похоже, ждет того же от меня. Наконец она закидывает за ухо непослушную прядь и снимает с ручки колпачок.

– Ну так что?

– Что?

– Какова ваша версия?

– Моя версия такова, что я этого не делал.

– Сойдет для начала. – Она поднимает на меня взгляд. – Ну а дальше? Почему вы оказались в доме? Когда вы оказались в доме? Вы все еще твердо настаиваете на всем, что рассказали на прошлой неделе, или придумали что-нибудь?

Я ошарашен ее прямотой, но, видимо, по-другому она не может.

– Мне начинает казаться, что все было так, как они говорят. Тридцать лет назад, – отвечаю я.

– Ладно. И вы говорите, что действительно видели, как ее тогда убили?

– Думаю, да.

– Думаете?

– Послушайте, это нелегко. Моя память… мою жизнь в течение всех этих лет не назовешь идеальной. – Я чувствую, как внутри у меня нарастает буря.

– Понимаю, правда, но я все-таки должна знать. Почему вы повторяете «я думаю»?

– Потому что я не уверен, что это все не мое воображение. Но ведь я так отчетливо вспомнил все детали. Я видел, как ее убили. Уверен в этом. Я только не знаю…

– Вероятно, вам еще тогда в полиции показывали ее фотографии, раз уж вы так близко с ней были знакомы?

– Нет, – отвечаю, – я не знал, что она мертва. Как минимум я не помню, чтобы знал. Мог ли я совершить это?

– Что? – спрашивает она.

– Это мог бы совершить я.

Она откладывает в сторону ручку и серьезно глядит на меня.

– Коли так, продолжайте отвечать «без комментариев». Ни слова больше. Но вот вам мое мнение: с тем, что им теперь известно, «без комментариев» для вас не прокатит. Нам сошло с рук в первый раз, мы разыграли карту с не переданной нам информацией. Но теперь в вашем деле стоит включить защиту, уж поверьте. Как можно раньше и основательнее. Поэтому спрошу еще раз. Вы уверены, что это был кто-то другой?

Обдумываю ее слова. То, что говорил вчера Себ, все еще похоже на правду. Я не мог этого сделать, если любил ее, ведь так? Сейчас, припертый к стенке, я готов сражаться, но в то время насилие мне было чуждо. Я ненавидел его. Я всегда считал, что насилие – это потерявшая управление машина; когда вы теряете контроль над эмоциями, вы просто пассажир в собственном теле.

И все-таки мои воспоминания сейчас подавлены, размазаны, называй как хочешь. Не то чтобы стерты напрочь – они превратились в коллаж. Одни фрагменты – яркие и дерзкие, другие – темные и обрывочные. Этот контраст выводит меня из равновесия. Воспоминания не перетекают одно в другое, они бродят вокруг, как сновидения.

– Уверен, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит она. – Как вы оказались в том доме? Вас пригласила внутрь покойная?

Покойная. От этого слова берет оторопь. Она была человеком.

– Я не уверен.

– Вам надо подумать? – спрашивает она. – Зачем вы были там?

У меня есть ответ, но я не уверен в том, как это прозвучит.

Я жил тогда на улице. Было холодно… мне нужен был день или два, чтобы привести себя в порядок. А Грейс нашла меня и дала запасной ключ. Сказала, я могу у нее помыться. Вот, наверное, зачем я был там.

Вспоминаю о ключе, который находился у меня в момент ареста. Что с ним случилось потом, я не знаю.

Джанин удивленно смотрит на меня.

– Ну и что? Разве, в конце концов, она сама не уехала?

– Я не знаю. Не помню, чтобы было именно так, как рассказываю. В моей голове это не ее, а просто пустой дом, в который я забрался, потому что мне негде было переночевать. Я даже не ожидал, что он будет пустым, но оказался именно таким. Ну, то есть, я думаю, дверь была не заперта.

Все это время она записывала мои слова, но тут вдруг прекратила.

– Ума не приложу, как мне быть с тем, что вы рассказываете, мистер Шют. Так у вас был ключ или же дверь была не заперта?

– Я не знаю.

Чувствую, как к щекам приливает кровь и они краснеют.

Она вздыхает.

– Ладно, Ксандер. Мой совет вам – стойте на «без комментариев». Возможно, нам придется пойти по психиатрической линии. Я знаю, полиция посчитала, что вас можно допрашивать, но мне это теперь кажется неправильным.

– Психиатрической? И вы туда же? Я не сумасшедший. Я не пойду к психиатру.

– Вам решать, но тут все серьезно. Они собираются обвинить вас в убийстве. Тут все серьезно, вам грозит пожизненное.

– Обвинить? Они обвинят меня? – не могу поверить я. – Я думал, они сочтут, что улик недостаточно.

– Мы должны быть готовы к этому варианту.

– Но я думал, вы сказали, у них ничего нет.

– Это было до того, как они обыскали дом Себастиана. Теперь у них кое-что появилось. И дело пахнет жареным.

– Но Себ остановил их. Он сказал, ордер был неправильный.

– Что ж, им хватило времени.

Глава тридцать шестая

Четверг

Консультацию с Джен мы завершаем уже к полудню. Смотрю, как она, закончив записывать, отмечает какие-то фразы желтым маркером. Чувствую, что я в компетентных руках, но знаю, что даже компетентные руки не способны на волшебство.

– Спасибо, Джен, – говорю я и собираюсь уйти. – Многое нужно обдумать, но через пару дней, когда я подумаю, у меня будут ответы получше.

Прямо сейчас мне слишком многое нужно осмыслить. Я себя знаю. Надо найти какое-то место, отбросить все, что навесил на меня внешний мир, и ясно порассуждать. У меня получится, времени достаточно. В дверях я оборачиваюсь и вижу, что Джен удивленно смотрит на меня.

– Куда вы? – интересуется она.

– Назад. Домой. Или к Себу.

– У нас встреча.

– Мы ведь закончили, разве нет?

– Не со мной. С полицией.

– Что? Сейчас?

– Да, сейчас, Ксандер. Вы в порядке? – спрашивает она, поднимаясь.

– Простите. Я не… А я знал об этом? – говорю я.

Комната вокруг меня как будто накренилась набок.

– Сегодня они хотят снова расспросить вас по поводу новых улик. Вот почему вы здесь. Они назначили встречу.

Сердце на мгновение замирает.

– Допрос? Я не готов к допросу. Какие новые улики? О чем они меня спросят? – Я закидываю ее вопросами, чувствуя, как внутри расползается паника.

– Стоп. Мы ведь решили. «Без комментариев». Не знаю, что там за новые улики, которые нашли при обыске, но это не важно. В голове у вас полный туман по части подробностей, и отвечать по существу вам нельзя.

– Нет никакого тумана, – возражаю я, следуя за ней в сторону выхода. – Вы должны понять: то, что я помню, я помню хорошо. Я просто… просто не знаю, помню ли я то, что видел, или же то, что думаю, что видел.

– И когда именно видели.

– Думаю, я видел, как ее убили. Ведь этого мне говорить не стоит, да? Сами сказали, если не скажу ничего, буду выглядеть ужасно.

Волочусь за ней по тротуару и останавливаюсь рядом, когда она жестом подзывает проезжающее мимо такси.

– Полицейский участок Паддингтон Грин, – говорит она, забираясь внутрь.

Таксист разочарованно фыркает, поняв, что много не заработает, а затем морщится, когда видит, как я залезаю следом.

– Итак, Ксандер. Под запись вы не должны говорить фразу «Я не уверен, возможно, это был я». Даже мне, по-хорошему, не должны. Я на грани нарушения профессиональной этики. Скажете такое на допросе – даже суда, вероятно, не будет.

Такси отъезжает.

– Но я же передумал. Говорил вам. Уверен, это не я. Я не мог этого сделать.

Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

– Когда подозреваемого в убийстве спрашивают, убил ли он человека, невиновный отвечает «Я не убивал», а не «Я не мог убить». Чувствуете разницу?

Знаю, что она права, но в моем неадвокатском мире между черным и белым есть еще масса оттенков. Какая-то часть меня уверена: расскажи я все, как должно, с контекстом, они бы поняли, что я имею в виду. Как минимум это всегда остается в моем арсенале. Я умею говорить логично, четко и искренне.

– Тогда без комментариев, – заключаю я.

Такси со скрипом тормозит, и мы выходим. Джен вручает водителю то, что кажется слишком щедрой оплатой за столь короткое путешествие, и захлопывает дверцу. По дороге она продолжает меня инструктировать:

– Ксандер, поверьте. Что бы там ни происходило в этой вашей голове, вы должны сосредоточиться. Соберите все крупицы внимания, которое у вас осталось. Вам оно пригодится.

Я киваю, а когда мы заходим внутрь, с восхищением наблюдаю за тем, как Джен спокойно и уверенно договаривается с пунктом пропуска. Нас учтиво провожают в комнату, и, пока мы ожидаем, Джен снова повторяет со мной те два слова, что я должен твердить.

– Помните, эти ребята – ублюдки. Они могут вести себя по-панибратски, но вам они не друзья. Они здесь, чтобы вздернуть вас. Они будут талдычить, что вам самому решать, следовать или нет моим советам. Что это вас будут судить. А еще вот это: «Не хотите ли изложить под запись вашу версию событий?» Они испробуют все. Их цель – заставить вас почувствовать себя глупо из-за этих ваших «без комментариев». Послушайте меня внимательно: чтобы оставить себе хоть малейшую надежду не провести ближайшие двадцать или тридцать лет по ту сторону забора, делайте, как я говорю. Без. Гребаных. Комментариев. Усекли?

Киваю.

– Я хочу услышать слова, Ксандер.

– Без гребаных комментариев, – отвечаю я.

Она реагирует. Легкое движение уголками рта – достаточное, чтобы распознать улыбку.

Когда Конвэй приходит забрать нас, он выглядит нервозным. Кажется, из-за присутствия Джен он сам не свой.

– Дуйте за мной, Ксандер, – бросает он.

«По-панибратски». Джен смотрит на меня, будто произнося: «Ну я же говорила».

Идем за ним в комнату для допросов, Блэйк уже там. Она встает, пожимает нам руки.

– Вам принести воды? – спрашивает она.

Мы оба мотаем головами, и, как только садимся, включают запись. Блэйк произносит вступление, затем повторяет предостережение. На этот раз слова громом гремят в моих ушах: «Вы имеете право ничего не говорить, но навредите своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство…»

– Мой клиент воспользуется правом хранить молчание на протяжение всего допроса, – говорит Джен со скучающим видом, который на самом деле выдает уверенность.

– Это, безусловно, ваше право, – говорит Конвэй. – Вы можете последовать совету солиситора, но, в конечном счете, это всего лишь совет. Не ее будут судить…

Джен подмечает что-то и быстро встревает:

– Судить, офицер? Вы предъявляете мистеру Шюту обвинение?

– Ну, мы пока этого не знаем, да? Зависит от того, как пройдет допрос.

– Разве? – спрашивает она. – Вы же знаете, что если у вас достаточно улик, чтобы предъявить моему клиенту обвинение, то этого допроса и вовсе не должно быть.

Конвэй ерзает на стуле, ослабляет воротник. Эти танцы ему явно даются плоховато.

– Прекрасно знаю, мисс Каллен. Итак, как мы и говорили, есть несколько вопросов, по которым мы хотели бы услышать ваши комментарии.

Жду, пока Блэйк роется в папке с документами. Она явно чем-то недовольна, но я не могу с точностью описать ее вид. Смущенный? Раздраженный?

– Возвращаясь к нашему последнему разговору, хотел бы уточнить, удалось ли вам подумать над ответом на вопрос, знакома ли вам жертва – Мишель Макинтош, – спрашивает Конвэй.

Слово «жертва» тяжело повисает в воздухе. Бросаю взгляд на Джен – она еле заметно качает головой.

– Я не знал ее, – отвечаю я.

– Хотела бы еще раз напомнить вам о моем совете, мистер Шют. – Голос у Джен дрожит.

– Вы с ней были в отношениях?

Делаю вдох. Ужасно хочется разъяснить этот момент. Эта часть моей истории безобидна. Но взгляд у Джен стальной.

– Без комментариев, – отвечаю я.

Джен по-прежнему сидит, но уже более расслабленно.

– Вообще-то, отрицать нет большого смысла. Во время вашего последнего допроса офицеры провели обыск по адресу, указанному в залоге, и нашли кое-что интересное. Под запись: показываю подозреваемому вещдок РГ/девять, подборка фотографий. Посмотрите на эти снимки, мистер Шют. На них вы вместе с покойной. Просто чтобы вы знали: это лишь малая часть из тех, что у нас есть.

Я не знал, что у Себа были фотографии. Конечно, какие-то у него должны были оставаться. Вспоминаю про фото на камине.

– Это вопрос, офицер? – уточняет Джен.

– Нет, вопрос в том, готовы ли вы признать, что между вами были отношения? – раздраженно бурчит Конвэй.

Я не знаю, как может «навредить моей защите», если я признаю это, но я следую ее совету.

– Без комментариев.

– Ладно. Тогда будем по-плохому. Вещдок РГ/десять – это письмо, написанное от руки на светло-голубом листке из блокнота.

Взглянув на него, сразу вспоминаю. В каждому углу значки «инь» и «ян». Это была фирменная бумага Грейс. Она всегда писала мне только на ней.

– Узнаете это письмо?

Мое письмо. Откуда у них мое письмо? И тут припоминаю: вещи, что Себ хранил на чердаке. Должно быть, забрали оттуда. Думаю про деньги, и меня осеняет мысль, что они же могли забрать и доллары. Впрочем, Себ был уверен, что нет.

– Офицер, я полагаю, это забрали в ходе обыска, совершенного без соответствующего ордера, – встревает Джен.

– Об этом можем поспорить чуть позже, мисс Каллен. А теперь позвольте просто спросить вас, мистер Шют, вы узнаете письмо?

– Без комментариев.

Я с трудом борюсь с желанием все объяснить.

– Я сейчас зачитаю вам. На письме стоит дата: второе ноября восемьдесят девятого. «Дорогой Ксандер, – написано там, – я не уверена, отправлю в итоге тебе это письмо, или же оно разделит судьбу остальных, которые я начинала писать, но затем комкала и выбрасывала. Хочу, чтобы ты знал: я никогда не хотела причинить тебе боль, пусть даже все получилось так, что мы снова и снова лишь причиняем боль друг другу. На этот раз…»

Меня как по щелчку переносит на три десятилетия назад. Я не помню письма и того, что в нем написано, но я помню все остальное. Что носил тогда старый твидовый пиджак из магазина секонд-хенд. Сигареты «Консулэйт», которые курил. Помню яблочно-белые стены в комнате, в которой читал это письмо. Помню чувство, как внутри все сжалось. Безнадега.

– Стойте, – говорю я. – Да. Я знал ее. У нас были отношения.

Джен сердится, но больше на Конвэя, чем на меня.

– Судя по письму, ваши отношения завершились по ее решению, так сказать, – заявляет он.

– Да, – отвечаю я сквозь зубы.

– Что вы чувствовали в тот момент? – интересуется он.

– Я снова повторю вам свой совет, мистер Шют.

– Все в порядке, Джен. Я чувствовал то, что чувствовал бы любой другой. Я любил ее. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Но это было выше моих сил.

Я говорил то, с чем сам еще не до конца свыкся.

– Какой интересный оборот вы использовали, мистер Шют, да?

– Это вопрос? – возникает Джен.

Вжавшись в кресло, она нервно ерзает.

– Сейчас будет, мисс. Видите ли, по адресу, указанному в вашем залоге, мы также обнаружили это. На дне картонной коробки, которую вынесли с чердака. Это ваш почерк? Для аудиозаписи: показываю подозреваемому улику РГ/одиннадцать, письмо без даты.

Смотрю на то, что он мне показывает. Оно все еще в полицейском целлофановом пакете, но почерк я легко могу различить. Это мой почерк, точнее, каким он был.

– Без комментариев, – отвечаю я.

– Если вы отрицаете, что это ваш почерк, мы легко сможем привлечь графолога – тем более что в конце указано ваше имя. В этом письме вы используете то же выражение, что и произнесли сейчас. «Это выше моих сил» – так вы пишете в своем письме покойной.

Напрягаю память, но там сплошной туман. Смотрю на Джен – она в бешенстве. Слава богу, пока я пытаюсь ухватиться хоть за какие-то воспоминания, Джен сама начинает говорить:

– Во-первых, офицер, глядя на письмо, могу сказать, что оно адресовано не покойной, а некой Мэйбл. И во-вторых, если письмо обнаружили по этому адресу, очевидно, что оно не дошло до Мэйбл, кем бы она ни была, поэтому не понимаю, какое отношение оно может иметь к делу.

Конвэй и бровью не повел; самодовольное выражение на его лице начинает меня беспокоить.

– Вообще-то, мисс Каллен, в письме, которое, как уже признал ваш клиент, он получил от покойной, она подписалась Мэйбл. Это вы так ее ласково называли?

– Да, – отвечаю я; пусть Джен и стреляет в меня глазами, выбора у меня нет. Я собираюсь признать это.

– Мы верим, что вы хотели отправить письмо, но по какой-то причине не сделали этого. Вы пишете, что не можете ее отпустить. Пишете, что это выше ваших сил. И вы пишете это один, два… пять раз: это выше ваших сил. Что вы имели в виду?

Воспоминания об этом письме вспыхивают в голове во всех красках. Что-то мне эта фраза напомнила. В то время она могла значить больше или меньше того, чем кажется на первый взгляд, но вот больше или меньше – сейчас не определить. Кажется, она могла быть шуткой. Однако в ней присутствует сентиментальность, которая не вполне подобает шутке.

– Это была шутка, – говорю я.

– Не похоже на шутку, – впервые включается в разговор Блэйк.

Конвэй с укором смотрит на нее.

– Не прямо шутка-шутка. Шутка, понятная только нам, вот только я уже не вспомню, о чем она.

Джен вся извивается, как будто стремится выскочить из собственного тела.

– Хочу напомнить вам о совете, мистер Шют.

– Без комментариев, – говорю я.

– Хорошо. Но для вашего понимания – я продолжу задавать вопросы.

То немногое тепло, которое еще остается в комнате, сдавливает меня. Воздух подступает к горлу, я больше всего хочу теперь выйти. Бросаю взгляд на Блэйк, на ней ни капельки пота. И Конвэй чувствует себя совершенно комфортно. Вокруг меня же комната будто продолжает сворачиваться.

– Ладно. Давайте для разнообразия сменим пластинку. Хочу спросить вас о деньгах. Под запись: показываю подозреваемому вещдок РТГ/шесть, копию выписки с банковского счета в долларах США. Вы согласны, что на этой выписке указаны ваше имя и имя покойной – Мишель Макинтош?

Глаза Джен округляются, но я не считываю почему.

– Без комментариев, – отвечаю, хватая воздух ртом.

– Что ж, они все равно есть на документе. И, как мы упоминали на прошлом допросе, можно констатировать, что двести пятьдесят три тысячи долларов и двадцать центов исчезли с этого счета за две недели до ее смерти. Вы можете сказать нам, кто снял наличными всю эту сумму?

– Без комментариев.

– Это, вероятно, были вы или она, поскольку счет совместный. Это была она?

– Без комментариев.

– Это были вы?

– Без комментариев.

– Мы навели справки после прошлого разговора, и, согласно записям видеокамер банка, деньги сняли вы. По какой причине? Она давала согласие на снятие?

– Без комментариев.

– Вообще-то мы знаем, что она не подписывала заявку на снятие денег. Итак, мой вопрос: зачем вы сняли деньги перед ее смертью?

Во рту у меня все пересохло, отчаянно хочется сглотнуть. Но не решаюсь: столь жадный глоток будет похож на мультяшный жест.

– У вас были проблемы с деньгами, мистер Шют?

– Без комментариев.

– Надеюсь, вы поймете, если я скажу, что вы похожи на человека, у которого проблемы с деньгами.

– Это не вопрос, – вставляет Джен до того, как я успеваю произнести свои два слова.

– Ладно, тогда вопрос. Что вы с ними сделали?

– Достаточно. Прошу на этом сделать перерыв в допросе.

Я не до конца понимаю, почему Джен так переживает из-за этих вопросов, но я и сам больше всего хочу остановиться. Мне нужно выбраться из этой комнаты, хотя бы на несколько минут. Ослабляю воротник и набираю полные легкие этого липкого воздуха.

– Конечно, – усмехается Конвэй. – Мы приостанавливаем допрос, чтобы позволить вам проконсультироваться с солиситором, мистер Шют. На моих часах четырнадцать тридцать девять.

Глава тридцать седьмая

Четверг

– Почему вы остановили допрос? – спрашиваю я у нее.

Кажется, я сам знаю почему: вот только слишком потерян, чтобы принять это. Я шел прямо ко дну. Каждый вопрос был как камень, каждый ответ как еще один шаг к погибели. От этой бесцветной комнаты мне становится дурно. Дышать все еще неимоверно тяжело.

– Я должна уточнить, – говорит она серьезно. – Деньги. Что с ними случилось?

– Что?

– Деньги. Что вы с ними сделали? Куда потратили? – спрашивает она.

По голосу слышно, что терпение ее, похоже, висит над пропастью на самом кончике ногтя.

– У меня их нет, – наконец выдавливаю я.

– Только мозги не надо пудрить. – Она смеряет меня взглядом. – Я знаю, что у вас при себе нет двухсот пятидесяти тысяч долларов. Но что с ними стало? Куда вы их потратили? Катер? Ренуар? Казино?

– Вы не понимаете. Я оставил их.

Джен прищуривается, словно я заговорил каким-то шифром.

– Ксандер, – она склоняет голову набок, – о чем вы? Оставили где, на счете?

– Нет. В сундуке. У Себа.

Услышав это, она медленно сползает на стул у стенки.

– Ксандер. Что вы со мной делаете? Пожалуйста, скажите, что они все еще там.

– Не могу. Их нет.

– И что теперь, сидеть и плакать? Нет у нас времени. Вы должны найти деньги до суда, или этот парень распнет вас.

– Я пытаюсь. – Мысли крутятся вокруг Нины, но я вовсе не уверен, что она захочет помочь мне. – А это правда так важно?

Она снова встает и смотрит на меня.

– Вот вы говорите, зачем мне убивать того, кого я любил. А они отвечают, на то есть четверть миллиона причин.

– Понимаю. Но в действительности какая разница, есть деньги или нет?

– Ладно. Смотрите. Вы взяли деньги?

– Вы же знаете, что да.

– Откуда нам знать, что вы ее не убивали из-за денег? То есть как мы можем это доказать?

– Я не убивал ее, – отвечаю я, но обвинение выбивает меня из колеи. В меня швыряют словами «убить» и «убийство», словно игральными картами. Каждый раз, когда я их слышу, передо мной возникает ее лицо, застывшее на фото.

– Я знаю. Но просветите меня. Как доказать, что вы не убивали ее из-за денег?

– Так по мне видно: деньги – последнее, что меня интересует. Не найдете никого безразличнее к деньгам.

Чувствую, как к шее подступает шар. Гляжу на нее, и вдруг уже она перестает представляться моим союзником, как раньше.

– Ну и как же нам доказать, что деньги вас не интересуют?

– Джен? Взгляните на меня. Я выпускник Кембриджа. Я бы мог зарабатывать деньги. Я бы мог иметь больше денег, чем мне на самом деле нужно. Но мне неинтересно. Я сбежал от всего этого. И вот где я оказался, – показываю ей свои покрытые грязью ладони.

Она даже не смотрит на них.

– Даже будь у вас фигова туча денег, как нам доказать, что они вам неинтересны?

Этот вопрос – словно луч света, что просеивает тьму.

– Если мы покажем их в целости и сохранности после тридцати лет, – вздыхаю я.

– А мы сможем это сделать? Или продолжим «без комментариев»?

– Я не знаю, где они. Понимаю, звучит неправдоподобно, но это так. Их нет.

– Тогда без комментариев, Ксандер.

Она встает и направляется к двери.

– И умоляю вас, Ксандер, отвечайте «без комментариев» на все вопросы. А не только на те, что вам не нравятся.

Быстро киваю в ответ:

– Знаю. Простите.

Допрос возобновляется. Снова повторяются формальные вводные. Разглядываю Конвэя, пытаясь найти хоть намек на какое-то изменение в его поведении, однако по лицу ничего сказать нельзя. Блэйк, напротив, будто ожесточилась. Больше никаких полуулыбок. То ли показывает, что отрекается от меня, то ли хочет потрафить Конвэю.

– Итак, мистер Шют, вернемся к тому, на чем остановились, когда вы ушли консультироваться с солиситором. Вы удовлетворены временем, которое вам предоставили на консультацию?

– Да, – отвечаю я.

Джен сверкает глазами, и я тут же пытаюсь исправиться:

– Без комментариев.

– Так что вы сделали с деньгами, мистер Шют?

– Без комментариев.

– Как вам известно, мы узнали об этом деле благодаря вашему заявлению о совершенном убийстве молодой женщины. Вы помните, как рассказали нам, что по адресу Фарм-стрит, 42Б произошло убийство?

– Без комментариев.

– Вы согласны с тем, что раз молодую женщину и правда убили в квартире 42Б, то было бы логично предположить, что вы там были?

– Без комментариев.

– Что вы там делали?

– Без комментариев.

– Как вы попали в дом? Вас пригласили?

– Без комментариев.

– Или вы незаконно вломились?

– Я не вломился, – отвечаю я, не в силах сопротивляться.

– Так как же вы попали внутрь?

– Без комментариев, – отвечаю я, несмотря на жгучее желание сказать что-то в свою защиту.

– Вообще-то, мы не считаем, что вы незаконно вломились в дом. Никаких упоминаний незаконного проникновения нет. Полиция в то время не смогла с уверенностью квалифицировать это как убийство. Судмедэксперт сделал запись о смерти от несчастного случая. Однако, мистер Шют, это ведь не был несчастный случай?

– Нет, – отвечаю я.

Джен в негодовании бьет ладонью по столу.

– Я видел, как ее убили, – продолжаю я.

Я не могу отрицать. Об этом я уже говорил полиции раньше.

– Да. Вы рассказали нам об этом, когда вас допрашивали насчет убийства Сквайра. Итак, кто, по-вашему, убил ее, если не вы?