Кого им еще в старшие дочери подавай? Мать Терезу?

В общем, этот июнь у семейства О’Лири выдался довольно унылым. Я очень вежливо сказала, мол, нет, спасибо, мне не хочется замечательно отдохнуть со всей семьей в Россморе. С еще более подчеркнутой вежливостью уточнила: нет, я не считаю, что своим отношением проявляю к родителям черную неблагодарность, просто не горю желанием гулять по берегу реки, пробираться сквозь колючие заросли или следить за тем, чтобы Катриона с Джастином не свернули себе шею в парке аттракционов. И нет, я не думаю, что за две недели смогу завести там чудесных друзей. И стоит родителям сказать лишь одно слово, я тут же перестану действовать им на нервы и умчусь в Нью-Йорк, к своей заветной закусочной, блинчикам и рогаликам.

А они попросили меня выкинуть это, пожалуйста, из головы, потому что такому просто не бывать.

Тогда я поднялась к себе в комнату, заперла дверь от Катрионы и Джастина и посмотрела в зеркало. Я не была дурнушкой: обычное лицо без лишней растительности или прыщей. Не была и красоткой. Просто девушка с приятной внешностью – такая понравилась бы всем посетителям закусочной, вдобавок я отличалась хорошей памятью, я бы легко запомнила предпочтения людей и быстро выучила бы, кто предпочитает капучино, а кто любит класть побольше джема на тост.

Я редко включала радио, чаще ставлю CD-диски. Было бы хорошо обзавестись собственным дешевеньким телевизором, но папа сказал, что он деньги не печатает и хватит мне дурить. Короче, я попала на радиопередачу, где какая-то старая калоша раздавала слушателям советы. Знаете, в этой якобы молодежной манере с модными словечками, которые вечно вставляются не к месту. Так вот ведущей написала одна чокнутая девчонка, пожаловалась на то, что ее мать – грымза с паранойей, никуда ее не пускает и вечно все запрещает. Я про себя зевнула: «Еще одна несчастная», но мне стало интересно, с чего девчонка решила, что эта старушенция с радио может сказать ей что-нибудь полезное.

А старушенция согласилась, да-да, очень жаль, что разные поколения не понимают друг друга, но у этой проблемы есть решение. Да уж конечно, подумала я, как не быть, и предположила, что ведущая скажет: смирись, уступи, не спорь, помечтай о чем-нибудь другом.

Но вместо этого прозвучало: «Милая, твоя мать чувствует себя одинокой, одинокой и растерянной, откройся ей, сделай ее своей союзницей».

Да уж, совет – зашибись. Стоило разоткровенничаться с мамой, она уже через две минуты спрашивала: «А не заговариваешь ли ты мне тут зубы, дорогая?»

«Расскажи своей маме о своих тревогах и переживаниях, поинтересуйся тем, что беспокоит ее. Может быть, сразу ничего не выйдет, милая, но со временем она откроется. Матери подростков могут казаться уверенными в себе, но на деле часто сами не свои от переживаний и растерянности. Прояви к ней интерес, хотя бы изобрази его поначалу, потом и правда им проникнешься. Ты в шаге от того, чтобы сделать маму своей лучшей подругой. Со временем ваша притворная дружба перерастет в настоящую…»

В каком только мире живут эти стариканы? Подумать только – и ведь ей платят немалые деньги за то, чтобы она несла по радио всю эту пургу. Тоже мне советчица выискалась!

Дальше старушенция перешла к двум лучшим подругам, которые крепко поссорились. Посоветовала той, что ей написала, сделать первый шаг – протянуть руку и сказать: «Послушай, я не хочу ссориться…» Совет, конечно, неплохой, но, похоже, она его где-то вычитала. Одинокие и растерянные матери. Ха-ха.

Мама с папой поругались. Мы все это поняли: слишком уж вежливыми они были за ужином. Я не знала, из-за чего вышла ссора, меня это особенно и не интересовало.

– Катриона, убери локти со стола. Прояви уважение к матери, которая приготовила для нас всех столько вкусной еды…

– Дети, не галдите. У отца был долгий и очень тяжелый день…

Меня правда не заботило, из-за чего родители поссорились. У них случались такие охлаждения в отношениях. Но это пройдет. Я делала вид, что ничего не замечаю. Катриона с Джастином, у которых на двоих мозгов едва ли наберется чайная ложка, разумеется, никакого вида не делали и лезли с вопросами.

– Вы с папой поссорились? – поинтересовалась Катриона.

– Нет, милая, что ты, конечно нет, – отозвалась мама жутким дребезжащим голосом.

– Пап, вы теперь разведетесь? – спросил Джастин.

– Нет, Джастин, ешь, не отвлекайся, – ответил папа.

– А с кем из вас я останусь? – не отставал Джастин, переводя беспокойный взгляд с одного родителя на другого.

– Не пори ерунды, Джастин, как могут родители с таким чудесным сыном, как ты, даже задумываться о разводе? – сказала я с сарказмом, но Джастин его не уловил.

– Ну тогда ладно, – счастливо выдохнул он и накинулся на остатки ужина.

Я помогла маме сложить посуду в посудомойку.

– Ты молодец, Лаки, – проговорила она.

– Что тут поделаешь? Мужчины… – вздохнула я.

Мама вдруг посмотрела на меня, и мне показалось, что у нее в глазах блеснули слезы. Но я не собиралась сходить с ума и превращать ее в свою лучшую подругу, как советовала старушенция с радио.

Следующим утром папа сказал, что я замечательная дочь, и, поскольку в последние недели он называл меня не иначе как наказанием свыше, я забеспокоилась, что родители действительно решили разойтись.

Поэтому я ничего не сказала. У меня все лучше получалось неопределенно пожимать плечами.

На следующий день папа не пришел к ужину, а мама со своей сестрой закрылись в столовой. Я попыталась погреть уши, но заметила, что Катриона занимается тем же самым, поэтому велела ей подняться к себе и не позориться, подслушивая чужие разговоры.

Папа пришел домой очень поздно. У дверей родительской спальни ничего услышать не удалось. Внутри стояла полная тишина.

Назавтра я решила попробовать кое-что новое. Дни стали серыми и похожими друг на друга, потому что противостояние в нашей семье затягивалось.

Мама работала в бутике детской одежды: она брала только утренние смены, так что днем уже возвращалась домой и надзирала за всеми. Дел у меня не было, и я пошла к ней в бутик (нам строго-настрого запрещали называть его магазином). Как и все старики, она сразу разнервничалась, увидев, что кто-то из домашних пришел к ней на работу. Сразу решила, что случилось что-то плохое.

Я сказала ей, что все в полном порядке, просто неподалеку открылась кафешка со вкусной пастой, и, может, она будет не против там вместе пообедать. Ее лицо буквально просияло.

За обедом мама сказала:

– Лаки, в этом году тебе трудно заставить себя поехать с нами в Россмор.

Я еще не говорила ей, что ни при каком раскладе не поеду в столь унылое подобие отпуска. Почему-то вспомнилась та старушенция с радио, которая уверяла, что матери чувствуют себя одинокими и растерянными. Стоило рискнуть, если я хотела добиться желаемого.

– Тебе, наверное, тоже это все нелегко дается, мам, – сказала я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом:

– Да, Лаки, временами бывает нелегко. – Она замолчала, словно собираясь сказать что-то очень важное.

Я ждала и гадала, что она скажет: что папа до смерти ей надоел, что она завела молодого любовника или что я могу поехать в Нью-Йорк… Но мама сказала нечто совершенно иное.

– Знаешь, рано или поздно все обязательно наладится, – произнесла она наконец.

Это было так пресно и бессмысленно – я даже не знала, что ответить, поэтому выдавила из себя:

– Наверное, ты права, мам.

Она улыбнулась и похлопала меня по руке, отчего макароны с моей вилки шлепнулись обратно в тарелку. Мне казалось, если это все, что мама может сказать, жизнь кончена, и всю дорогу домой я пинала перед собой камень, что было той еще глупостью: я исцарапала носки новых туфель.

Мама собиралась за покупками, но я сказала, что у меня дела. Побоялась, что, если пойдем вместе, еще прибью ее ненароком в супермаркете. Так что я осталась дома, легла в кровать и подумала, как жаль, что я не сорокатрехлетняя древность, у которой вся жизнь уже позади. Включила радио: передавали что-то занудное про Джеймса Джойса и сумасшедших иностранцев, которые приперлись сюда из-за него.

Потом какая-то молодая репортерша брала интервью у девчонки-американки, которая проводила свой шестнадцатый день рождения, таскаясь с матерью по всем местам, упомянутым в «Улиссе». Да уж, подумала я, даже моя больная на голову мамаша – а уж у нее точно не все дома – ни за что не втравила бы меня в подобное.

И эта девчонка, Джун, с итальянской фамилией – Арпино или что-то вроде того, – сказала, что у нее есть родственники в Ирландии по фамилии О’Лири и что они родом из – чтоб ему пусто было – Россмора, как и мы, и переехали на Северную кольцевую дорогу, как и папина семья. И тут я подумала. А что, если она мне какая-нибудь дальняя сестра?

Что, если Джун Арпино и ее семья – это мой шанс добраться до Нью-Йорка и устроиться на работу в закусочную?

Я прилипла к приемнику и затаила дыхание. Выяснилось, что девчонка остановилась в одной из тех дешевых гостиниц, которые смахивают на восточноевропейскую тюрьму. Я позвонила на радиостанцию, где мне сказали, что этой девчонки, Джун Арпино, в студии нет и что интервью было взято несколько часов назад, однако мне дали телефон гостиницы, предупредив, что туда, похоже, названивает и собирается приехать полстраны.

Подумать только! Может, всем двинувшимся в гостиницу тоже нужна от Джун работа в закусочной? Люди – странные существа.

Тогда и мне туда надо. Хоть ради смеха.

В дверь постучали – мама. Она сказала, что искала себе юбку, но ни одна почему-то не подошла, поэтому она купила юбку мне. Юбка оказалась довольно симпатичной, из розового бархата, ничего похожего на вещи, которые она покупала обычно, – их постеснялись бы носить даже приютские сироты в девятнадцатом веке.

– Из папиной семьи, случайно, никто не уезжал в Америку, может, кто-нибудь с Северной кольцевой дороги? – спросила я.

– Было дело, его дядя уехал за океан, не снеся оскорбления или чего-то еще, никто уже и не помнит, что там случилось. Где эти родственники, теперь неизвестно, так что, милая, с планами по работе в закусочной они тебе, боюсь, не помощники.

На мамином лице было искреннее сожаление.

– Мне кажется, я их нашла, – призналась я и рассказала все.

Она, как ни странно, заинтересовалась и обрадовалась. Даже воодушевилась.

– Давай съездим, – поддержала она меня.

Гостиница оказалась ужасной – что внутри, что снаружи. Переполненной людьми. Там была даже противная двоюродная родня с папиной стороны, представляете? Все возбужденно перекрикивались. А посреди творящегося вокруг бедлама стояли две американки, по-видимому Джун и ее мать.

Джун была вылитая я, мы походили на сестер. И на ней оказалась розовая бархатная юбка. Мама выдала галдящей компании жуткие личные подробности того, как они с отцом поссорились, а он так и не извинился, – ей до смерти надоело постоянно мириться первой.

Тут в разговор неожиданно вклинилась мама Джун, заявив, что, если бы было можно переиграть жизнь заново, она уж лучше бы извинилась перед отцом Джун: вдруг он не ушел бы тогда к молодой потаскухе, которая родила ему двоих детей…

Мы с Джун разговаривали только между собой, лишь бы не слушать все эти древние воспоминания. Конечно, она была меня на целый год моложе, но это никак не проявлялось – американки взрослеют быстрее. Мы всё думали, как же поразительно, что мы оказались родственниками, хотя даже не подозревали о существовании друг друга.

Мама по мобильнику позвонила папе; когда спустя полчаса он приехал, то первым делом извинился за свой скверный характер, и мама при всех его поцеловала. Через считаные минуты он уже пожимал руки своим родственникам и говорил, что мама – лучшая жена в мире.

Джун была классная.

Я сказала ей, что у меня в комнате две кровати, поэтому, если она хочет, пусть поживет там. Можно даже съездить в этот кретинский Россмор с волшебным источником, который, как считается, работает без осечек. Мама сказала, что хочет перекинуться со святой покровительницей этого источника парой фраз, потому что первый муж, которого она ей послала, оказался не очень. Может, этот муж был пробным, а настоящий еще не объявился? В ее возрасте подобные слова не лезли ни в какие рамки, но мы с Джун это пережили.

Мама Джун сказала, что они, конечно, могут поменять билеты на самолет и устроить себе каникулы с нами, а после поездки в Россмор забрать меня в Нью-Йорк. Они знают одну потрясающую закусочную, где я могла бы поработать. Очень приличное семейное заведение.

Мама с папой поначалу сомневались, но Джун шепотом посоветовала намекнуть им, что иначе я отправлюсь на Кипр или Майорку и уж там оторвусь по полной. Это заставило родителей серьезно задуматься. Правда, окончательно они ничего не решили. Придется их еще поуламывать, но я не сомневалась, что с моей новой сестрицей Джун все обязательно получится.

Я поймала на себе мамин слезливый взгляд.

– Мам, ты что, перебрала? – забеспокоилась я.

– Вовсе нет. Ты помнишь, что я сказала тебе сегодня утром, Лаки? – спросила она тоном, до ужаса напоминающим тон Мэри Поппинс.

Мы с Джун уже обсудили, что самый простой способ осчастливить матерей – это говорить с ними на одном языке. Они не понимают, что вы, как попугай, повторяете их же слова.

– Ты сказала, что рано или поздно все обязательно наладится, – ответила я.

Мама просияла от радости:

– Надо же, запомнила! Ты и правда моя лучшая подруга, Лаки. Я буду страшно скучать, когда ты уедешь в Америку.

Я улыбнулась в ответ. Это была непростая, многозначащая улыбка.

Во-первых, это была улыбка огромного облегчения. Я выиграла и еду в Нью-Йорк работать в закусочной. Мама только что не сказала это прямо.

Во-вторых, это была дружеская улыбка. По словам старушенции с радио, такая улыбка может творить чудеса. Поначалу притворная, потом она будет идти от чистого сердца. Удивительная это штука – взросление, время летит незаметно.

Я почувствовала, что больше не притворяюсь.

И когда сказала маме, что она тоже моя лучшая подруга, я так и думала. Я ничего из себя не строила. Я действительно так думала.

Наверное, я все-таки везучая и имя теперь менять без надобности.

Глава 11

Ну вот скажите, почему…

Часть первая

Эмер

Ну вот скажите, почему я решила, что будет здорово купить электронные часы с огромным экраном и цифрами, которые видно из гостиницы «Россмор»? Почему не могла приобрести себе компактный дорожный будильник, как все нормальные люди, а не водружать рядом с кроватью громоздкую штукенцию размером с обеденную тарелку со сменяющимися каждую минуту красными цифрами?

Я не свожу с нее взгляд уже четыре с половиной минуты: время сменилось с 9:08 на 9:13. Смутно помню, что завела будильник на 9:30. Вроде бы. План заключался в том, что если встану в полдесятого, то уже к десяти успею принять душ, одеться, выпить чашку кофе и выйти из дому.

И сегодня крайне важно выйти из дому в приличном виде. У меня собеседование по поводу долгожданной работы: хочу устроиться директором в художественную галерею «От всей души» – потрясающее место, куда я столько лет мечтала попасть. Однако, несмотря на наличие всех необходимых дипломов и сертификатов, меня постоянно кто-нибудь опережал. А сейчас парень, который последние три года там всем заправлял, уехал в Австралию. И на сегодня у меня назначено собеседование.

Ну вот и скажите, почему было не лечь спать пораньше, трезвой и в одиночестве?

Я не могу пошевелиться: боюсь его разбудить.

Вдруг подумает, что я намекаю еще на один заход. Буду лежать неподвижно, пока не почувствую, что будильник вот-вот сработает. Когда он наконец взорвется оглушительной трелью, вскочу с кровати, чтобы его отключить, и тут же метнусь в ванную.

На мне, разумеется, ни клочка одежды, поэтому действовать придется быстро. Никакого праздного ожидания, пока шипучая таблетка не избавит от головной боли, а кофеварка, издавая успокаивающие звуки и ароматы, не приготовит кофе, – такая роскошь непозволительна. Нет, все нужно обставить технично, по-деловому. Словно не может быть ничего обыденнее, чем пригласить к себе таксиста и переспать с ним.

Ну вот скажите, почему я не попрощалась с ним в машине, как это сделали бы девяносто девять процентов населения? Почему поступила иначе?

Склоняюсь к тому, что во всем виноват вчерашний прием. Вино там было совершенно жуткое, притом крепкое, да настолько, что оно едва не обдирало горло. Никаких закусок, разумеется, не предполагалось. Даже печенья или чипсов. Попав в желудок, алкоголь сразу начал свою черную работу, проникая в сосуды, органы, мышцы, постепенно и неумолимо поднимаясь к мозгу, чтобы напрочь его парализовать. Все дело было именно в этом, ну и, конечно, в том, что я терпеть не могла Монику, ту самую женщину, на чей показ картин пришла.

Я всегда ее терпеть не могла, невзлюбила еще во времена нашей учебы в художественном училище, задолго до того, как она глупо строила глазки Кену в мой день рождения, за праздничным столом, который я оплатила. Зная, что Кен мне нравится.

Теперь я ненавижу эту ее манеру улыбаться одним ртом, а не глазами. Ненавижу, как ее повсюду окружают вниманием, чествуют, восхваляют и что за ее работами выстраиваются очереди потенциальных покупателей. Все, как одна, картины были помечены красными точками в знак того, что они проданы. Словно ее сентиментально-пошлую мазню покрыли пятна кори.

Ну и почему я туда отправилась, спросите вы меня. Почему не осталась дома и не занялась подготовкой к собеседованию? И действительно, почему?

Тогда пойти показалось логичным. Я хотела показать Монике: меня так просто не запугать, я ей не завидую и мне плевать на то, что они с Кеном друзья. А может, и больше чем друзья. Не важно.

Кроме того, в преддверии собеседования я поменяла прическу и купила новый льняной пиджак, который можно носить под мое выходное замшевое пальто. Вот и решила их выгулять. Кену не повредит увидеть, как потрясающе я выгляжу.

Моя затея оказалась провальной. Если Кен этим утром в отношении меня хоть что-то и испытывает, так это огромное облегчение оттого, что его типично канадская осторожность вкупе с прагматичностью одержали верх над зарождавшейся ко мне симпатией. Кен этим утром проснулся с чувством облегчения. В отличие от меня. Я проснулась с таксистом в своей постели.

С края кровати, где я лежала, открывался вид на льняной пиджак, который спереди был сплошь залит красным вином. На него опрокинули полбутылки, не меньше. Могу предположить, что стало с моей дорогущей прической. В зеркало этим утром я еще не смотрела, но волосы наверняка превратились в воронье гнездо.

Если бы не дрянное вино, открытие выставки вышло бы совсем тоскливое. Я о том, что картины были ужасными, – это видели все. Когда я получу должность в галерее «От всей души» (теперь уже если я получу там должность), то не допущу демонстрации таких работ. Они никому не понравились. Посетители, что-то там бормоча и говоря правильные слова, покупали их лишь потому, что хотели остаться в хороших отношениях с Тони, который владеет галереей. Тони, может быть, однажды поможет им тоже выставиться, если они правильно разыграют свои карты.

Моника вела себя просто отвратительно, хамила мне и задиралась. Неудивительно, что я напилась. Похоже, ей было сложно удержать в памяти мое имя. Его нетрудно запомнить, даже двоечник справился бы с именем Эмер. Не сказать, что Эмер – это какое-то редкое или зубодробительное имя.

Но Монике оно отчего-то никак не давалось. Ей приходилось ломать голову всякий раз, когда она представляла меня людям.

– Верите или нет, но эта леди – моя сокурсница по художественному училищу, – щебетала она.

Как будто я была древней старухой, а она юной девушкой и никто не принял бы нас за ровесниц.

Ладно тебе, Моника. Нам всем по тридцать одному – тебе, Кену и мне. Никто из нас не обзавелся семьей.

Кен преподает рисование в школе, ты малюешь слащавые пастели, я занимаюсь администрированием в учреждениях культуры. В это самое утро я вполне могу получить потрясающее место в одной из лучших художественных галерей страны. Должность называется «директор», хотя обязанности можно скорее описать как кураторские.

Я страшно хочу получить эту работу. Ну вот скажите, почему я ввязалась в такую историю?

Я даже пошевелиться не могу, не говоря уже о том, чтобы подняться, привести себя в порядок и попытаться сгладить последствия случившегося. О господи, я только что заметила на своем пиджаке, помимо следов от вина, еще и пятна от спагетти!

Ну да, естественно, потом мы направились в паста-бар. Вместо того чтобы как нормальный человек поехать домой на автобусе, я запищала от восторга, когда Кен предложил посидеть там тесной компанией. Моника, ясное дело, тоже присоединилась и со словами, что будет весело, прихватила с собой из галереи Тони и кучу ужасно крикливого народа в придачу. Хотя, как выяснилось, вероятнее всего, самой крикливой оказалась я. Ко мне подошел один из официантов и подарил бутылку вина в благодарность за то, что я когда-то нарисовала вывеску для велосипедной мастерской его отца. Моника решила, что это смешно до колик. Представить только – Эмер разрисовывает вывески для мастерских, поразительно, талант, каких еще поискать!

В один момент Кен будто бы шепнул мне, чтобы я не обращала на нее внимания, ведь она нарочно меня заводит.

– Зачем? – спросила я.

– Из зависти.

Или мне это только показалось. Он мог подобное произнести, но с таким же успехом я могла сама все выдумать. Честно говоря, события вечера вспоминаются с трудом. В памяти всплывает смутная картинка: официанты выстроились в шеренгу и хором поют «By the Rivers of Babylon»[21], а я начинаю подпевать. И мне кажется, что все думают, какая я классная. Но возможно, они думали что-то совсем другое.

А как мы расплатились? Мы вообще расплатились? Боже, хоть бы мы расплатились.

Ах да. Вспомнила. Кен сказал, что соберет с каждого по десятке, и все решили, что это отличнейшая идея, и только я, ненадолго протрезвев, возразила, что так мы счет не покроем и надо скидываться по пятнашке. Кен, по-моему, ответил, что это глупости и он не против заплатить за удовольствие со мной увидеться. Моника все услышала, совсем не обрадовалась и до тошноты сладеньким детским голоском заявила, что ее-то, понятное дело, в расчет можно не брать, все-таки она весь вечер поила нас своим чудесным вином в галерее. Тут вспылил Тони, заметив, что вином в тот вечер в галерее мы, вообще-то, заливались за его счет. Боюсь, здесь в разговор встряла я, ляпнув, что вино было настолько отвратительным, что им бы стоило постесняться выставлять его гостям. Кен поспешно расплатился своей «Визой» и потянул всех к выходу.

От свежего воздуха закружилась голова, и больше всего захотелось, чтобы Кен отвез меня домой и просто позаботился обо мне, напоил молоком, водой, или что там еще в моем состоянии стоило выпить. Но какое там. Госпожа Моника, разумеется, настояла на том, чтобы он отвез домой ее, а нам было не по пути. Кен поймал мне такси, застегнул мое выходное замшевое пальто и попросил водителя присмотреть за мной, потому что я – необыкновенная.

Надо сказать, таксист присмотрел за мной как следует.

Но как бы мне ни хотелось обвинить в своем грехопадении Кена, он тут ни при чем. Он не просил таксиста идти ко мне домой и ложиться со мной в кровать. Нет, к большому сожалению, в случившемся нет его вины. В какой-то степени она, похоже, лежит на мне.

Но почему? Ну вот скажите, почему? Я не имею привычки спать с незнакомцами, да я ни разу в жизни еще так не поступала. Может, дело в том, что я расстроилась из-за Кена? Или таксист оказался настойчивым? И понравился мне?

Думай, Эмер. Думай и постарайся вспомнить, что произошло по пути домой. Только думай молча. Не разбуди его.

Молодой, лет двадцати с небольшим. Из-за худого заостренного лица немного напоминает лиса. Подлого, хитрого лиса, выжидающего удачного момента.

– Похоже, вечерок у вас удался на славу, – сказал он, когда я завалилась на сиденье такси и торопливо выпрямилась, чтобы помахать Кену на прощание, притворяясь куда более трезвой, чем была на самом деле.

– Да хреновый у меня получился вечер, если так уж интересно, – холодно ответила я.

– И что не понравилось? – спросил он.

– Что я вообще туда пошла. Что пила это дешевое вино, разговаривала с этой навязчивой девицей, смотрела на ее чудовищную мазню.

– Да уж, звучит ужасно, – отозвался таксист.

Мне его жалость пришлась не по душе.

– Ну а у тебя как вечер прошел? – напустив в голос надменности, спросила я.

По-моему, он ответил, что был вечер как вечер. И вид у него при этом стал какой-то безразлично-отстраненный. Я сказала, что он неправильно относится к вечерам.

Боже, ну и кто тянул меня за язык? Почему я просто не оставила таксиста и его вечер в покое – ведь тогда бы он не прыгнул в кровать к пассажирке? А может, парень именно так каждый вечер и проводит? Что я о нем знаю? Почти ничего.

Он сказал что-то про необходимость зарабатывать себе на жизнь, и я спросила, есть ли у него девушка. Он вроде ответил, что есть, зовут то ли Хисси, то ли Мисси, то ли еще как-то столь же ужасно. Как бы то ни было, вряд ли он так уж ее любит, раз оказался здесь.

По его словам, девушка она современная и, поскольку работает в цветочном магазине, об отношениях знает все, а именно то, что они строятся на чувстве вины, переживаниях и вранье. Она не хочет себя ни в чем ограничивать, поэтому он живет своей жизнью, а она своей. Они, мол, трезво смотрят на вещи, и тому подобная ерунда.

Я заявила, что это все туфта: Хисси до смерти хочется создать с ним семью, но она делает вид, что совместная жизнь ее совершенно не прельщает, ведь сегодня так принято. Сказала, что точно это знаю, потому что сама изображаю равнодушие с Кеном, хотя люблю его, и, если бы думала, что у нас может что-то получиться, мне была бы не нужна никакая работа. Но во всем везти не может.

– А этим вечером вам хотя бы в чем-нибудь повезло? – поинтересовался он, стараясь меня подбодрить.

– Да, можно сказать и так: я спела с официантами.

Я опять затянула «By the Rivers of Babylon», чтобы он понял, как я хорошо спела, и таксист подхватил припев. Потом он спросил, знаю ли я «Stand by Your Man»[22]. Я сказала, что знаю, но не совсем с ней согласна. Однако из вежливости подпела ему, потом предложила «Hey Jude»[23], а после мы подъехали к моему дому.

Ну почему, ну вот скажите, почему я не могла с ним на этом распрощаться, закончив провальный вечер импровизированным концертом? Но нет, я не ищу легких путей. Наверное, я пригласила его к себе, а вот что было дальше, к своему стыду, не могу вспомнить.

Я ставила свои компакт-диски? Или, может, еще выпила? Он-то, понятное дело, не пил, все же за рулем, трезвый был, конечно. Так мы что, сразу упали в кровать?

Вот бы вспомнить, что заставило меня так сделать… Тогда, может, смогла бы выпутаться из всей этой истории, не сгорев окончательно со стыда.

Я протянула руку к огромному электронному будильнику за секунду до того, как он должен был сработать. Слава богу, таксиста я не разбудила. Парень так и лежал, точно мертвый, на другой половине кровати. По крайней мере, не храпит и не пинается.

Где он припарковался? Здесь повсюду парковка запрещена. Движение адское. Вроде собираются построить объездную трассу. Поскорее бы. Но пока ее еще не построили, ему пришлось бы проехать не одну милю, чтобы отыскать место, где можно оставить машину. Или он в порыве страсти бросил ее прямо у меня перед дверью?

Впрочем, это не моя забота.

Он хоть сказал, как его зовут? Должен же был в какой-то момент. Хватит об этом думать – жуть сплошная. Лучше подумаю о том, что надену на собеседование. Может, просто застегнуть замшевое пальто под горло и сверху намотать шарф?

О боже, мое пальто!

Неужели я забыла его в такси? На обычном месте – мягких плечиках, висевших с внутренней стороны двери, – его не оказалось. Только не это. Господи, я знаю, Ты мной недоволен. Знаю, что тащить таксиста к себе в кровать было крайне глупо и неправильно, но за мной по большому счету водится не так уж много грехов. И я ходила молиться к источнику Святой Анны. Попросила ее сделать так, чтобы Кен меня полюбил, но до сих пор она мне не помогла и теперь, наверное, уже и не поможет. Но знаешь, Господи, чувствую я себя преотвратно, собеседование, как пить дать, завалю, льняной пиджак уделала, не говори мне, что я в придачу еще и замшевое пальто потеряла.

Я так расстроилась из-за пальто, что забыла о таксисте и опасении его разбудить.

Села в кровати и повернулась к нему своей измученной похмельной физиономией.

Там никого не оказалось.

Рядом со мной на постели лежало мое объемное, свернутое рулоном замшевое пальто. Тяжелое, бесцеремонное и занимающее несоразмерно много места. Оно притворилось таксистом и перепугало меня до смерти.

Я в восторге вскочила с кровати. Теперь можно было смело смотреть в будущее. Меня ждал продолжительный душ, тщательное полоскание рта и поиски по всей квартире какой-нибудь более или менее чистой одежды. Потом предстояло непременно заполучить эту работу в художественной галерее «От всей души», затем отнести в химчистку все испачканные вещи, после чего позвонить Кену, и пригласить его отпраздновать мой успех, и по ходу дела его окрутить.

С этим дешевым вином и впрямь шутки плохи. Вон даже какая-то муть примерещилась.

Можно подумать, я бы затащила к себе в кровать первого встречного таксиста!

Часть вторая

Хьюго

Не то чтобы в извозе есть что-то дурное. По мне, так занятие по всем статьям замечательное. Сколько хочешь – столько и работай. Если устал, можно свернуться пораньше; если надо скопить на отпуск, можно вечерком часа на три задержаться, чтобы необходимая сумма набралась быстрее. Пассажиры все время разные, и нужно быть редким брюзгой и склочником, чтобы не обзавестись за день парой приятных знакомств.

Я как-то подвозил женщину, которая направлялась на прием в саду Букингемского дворца. Она страшно нервничала, и ее так мутило, что пришлось дважды останавливаться, чтобы она не запачкала мне машину. В другой раз вез актера, который никак не мог запомнить слова своей роли, и мы сорок минут – при включенном счетчике – разучивали его реплики. А еще мне однажды попалась пара, где он только что сделал ей предложение: пришлось четыре раза примерить кольцо со словами, что крупнее бриллианта я еще не видел.

Как тут не полюбить таксовать?

Мой дядя Сидни, который сам в такси работал и меня пристроил, говорил, что всегда старается разузнать у пассажира что-нибудь интересное, – так ты не просто весь день баранку крутишь, но и всесторонне просвещаешься. Он приносил домой уйму всяких сведений: как правильно предсказывать погоду, где купить овощи за полцены перед закрытием рынка, как найти через Интернет партнершу по игре в бридж и прочим увеселениям.

Крисси, милая девушка из цветочного магазина, с которой я вроде как встречаюсь, говорит, что я очень смешно рассказываю о своей работе в такси и что мне стоит написать об этом книгу. Мне, написать книгу? Мне, Хьюго? Ну нет, вот уж чего никогда не хотел.

По правде говоря, я бы лучше стал певцом. Мне нравится представлять себя на сцене перед толпой народа. Людей я не боюсь, стеснительностью не страдаю, все-таки с такой работой нервы быстро становятся как канаты. Знаю нотную грамоту и неплохо играю на гитаре… Но удача обошла меня стороной. Пробиться я не смог.

Хотя, попрошу заметить, пытался. Участвовал в конкурсах талантов, рассылал демозаписи сначала на кассетах, потом на компакт-дисках. Но все мимо. Я не хуже тех, кому повезло. Писал собственные песни, перерабатывал чужие. Без толку.

Музыкальной тусовки я при этом сторонился. Знаю, звучит странно. В самом деле, если уж ты чем-то интересуешься, почему бы не обзавестись друзьями с общими интересами? Но я отчего-то продолжал приятельствовать с теми ребятами, с которыми учился в школе.

Они, конечно, любили ходить по клубам и танцевать с девчонками под хорошие песни, но настоящей тяги к музыке у них не было. Им никогда не хотелось ее ни исполнять, ни сочинять. Поэтому мы этой темы почти не касались.

Все работали в разных местах, кое-кто из них тоже водил такси. Когда мы собирались, говорили об этом, об отпусках, о любимых спортивных командах, иногда клятвенно обещали заняться бегом или записаться в фитнес-клуб, потому что из-за постоянного сидения в машине у нас стали расти животы и обвисать зады. По утрам в воскресенье мы играли в футбол, а потом шли пропустить по паре бокалов пива. Но один за одним мои друзья обзаводились парами и женились, и сейчас, когда нам всем исполнилось по двадцать пять – двадцать шесть, я единственный, кто еще не остепенился.

Так что теперь у нас почти не осталось общих тем. Они говорят исключительно о том, как набрать денег на первый взнос за дом, перекрыть крышу, затереть швы или положить настил. Я им в какой-то степени завидую, потому что они страшно во все это вовлечены и каждую субботу проводят, обустраивая свой дом. Кое у кого есть дети, которые, как по мне, все на одно лицо.

Однажды я тоже женюсь и заведу детей, но это потом, сначала нужно познакомиться с правильной девушкой – такой, ради которой я прыгну выше головы.

Надеюсь, она будет связана с музыкальной индустрией, потому что я еще не совсем отказался от мечты. Почти отказался, если честно, но все же не совсем. Когда слушаешь всех этих звезд, замечаешь, что в какой-то момент им просто повезло: они встретили кого-то, кто познакомил их с нужным человеком, и тот помог им «выстрелить».

Я до сих пор живу с родителями, и дело тут не в том, что я двадцатишестилетний нюня и мямля.

Ну, жить можно с родителями и у родителей, так ведь? Дома у нас есть микроволновка и большой холодильник с полками, подписанными «Папа», «Мама» и «Хьюго».

Моя сестра Белла, которая живет отдельно с двумя феминистками, сказала, что считает его – наш дом – самым безрадостным из всех, которые ей когда-либо приходилось видеть, безрадостнее документального фильма об инвалидах, потому что те увечны телом, а мы – духом. В ее глазах мы втроем составляем удручающую картину несостоятельных людей, попавших в ловушку убогого повседневного уклада. Она думает о нас c содроганием – трех взрослых, лишенных настоящей жизни.

Я, откровенно говоря, никогда не понимал, что ей так не нравится. Нормальная у нас жизнь. Я каждый месяц откладываю для родителей понемногу на черный день. Папа работает ассистентом в ветеринарной клинике, специализирующейся на мелких животных. Он всегда был именно ассистентом, не врачом – нет соответствующего образования, – но сотрудник он совершенно незаменимый. Никто лучше не умеет удерживать котят при уколах, успокаивать собак или убирать за хомяками, которые гадят повсюду. Он просто обожает животных, но, к сожалению, мама – аллергик и чуть что покрывается сыпью, чихает и трет глаза. Поэтому папа занимается животными в рабочее время и почти каждый вечер выгуливает в парке чужих собак.

Мама целыми днями подыскивает людям бюджетные поездки в туристическом агентстве, у нее это здорово получается. Она может подобрать путешествие на любой вкус и оформить его с большой скидкой. Например, найти горящий тур на острова Карибского моря по бросовой цене или недорогую поездку в Венецию на праздничные выходные в низкий сезон… Но папа терпеть не может летать. Однажды попробовал, ему не понравились неприятные ощущения в ушах, и с тех пор он в самолет ни ногой. Маме приходится путешествовать в компании коллег, что ей не очень нравится. Но родители счастливы вместе, по-настоящему счастливы, а не так, как большинство людей в нашем мире.

Папа – вегетарианец, а мама вечно сидит на какой-нибудь сумасшедшей диете, так что собственные полки в холодильнике мы завели для удобства. Да и вообще дома все устроено просто отлично.

У нас два телевизора, один в кухне, другой в гостиной, поэтому никаких яростных споров по поводу того, что будем смотреть, у нас не возникало. На каждой третьей неделе мы по очереди занимаемся стиркой; с глажкой не мудрим, у нас вся одежда из немнущихся тканей. Это мою сестру Беллу тоже удручает. Как будто ее жизнь с двумя занудливыми бабами, которые носят экологичную одежду, едят органические продукты и все разговоры ведут вокруг зеленой повестки, хоть сколько-нибудь менее уныла.

У мамы с папой все хорошо, и я уже достаточно давно работаю таксистом, чтобы понять: дела у них обстоят лучше, чем у многих ровесников. Каких только людских бед и страданий не увидишь с водительского сиденья, доложу я вам.

Во всяком случае, этим утром мама сказала, что на следующих выходных летит в Дубай на восемь дней, и папа ответил, что это прекрасно, ей там обязательно понравится. А он сможет отправиться в приют для раненых животных: он уже давно хотел найти время, чтобы поухаживать за бедными осликами, от которых осталась одна кожа да кости, и напуганными собаками, часто с затравленными глазами и всего тремя лапами. Оба спросили, справлюсь ли я без них, и я ответил, что легко. Все равно в эти выходные наступала моя очередь устраивать стирку, поэтому дом можно было смело оставлять на меня.

– Какой ты у нас хороший мальчик, Хьюго, – сказала мама.

– Уже мужчина, – уточнил папа.

– Может, успеешь жениться к нашему приезду, – вроде бы в шутку проговорила мама, но я знал, что для нее это вопрос серьезный.

Ей бы очень хотелось, чтобы я женился. Мне казалось, что я в глазах родителей немного неудачник. В моем возрасте у них уже росли двое детей: пятилетняя Белла и четырехлетний я. А мне, кроме небольшого счета в банке, и похвастать было нечем.

– Не-а, наверное, останусь тут с вами, пока вы совсем не состаритесь.

– Вот уж надеюсь, сынок, что этого не случится. Хорошо бы тебе найти кого-нибудь по душе, а не нас терпеть, – сказал папа.

Меня вдруг бросило в холод: я осознал, что могу так и не встретить девушку, которая идеально мне подойдет, потому что никогда не сумею ни на что решиться.

Я просто плыл по течению, ловил то, что само шло в руки. Например, устроился в такси благодаря дяде Сидни, с одной девушкой встречался, потому что она приходилась кому-нибудь сестрой, с другой – потому что она дружила с девушкой моего приятеля. Играл по воскресеньям в футбол, потому что кто-то взял на себя труд набрать команду и забронировать футбольное поле. Покупал одежду в магазинчике, где работал мой друг Джерри. Во время распродаж он всегда придерживал для меня кое-что.

– Если поднапряжешься, Хьюго, от тебя будет глаз не оторвать, – говорил он мне пару раз. – На такие худые остренькие мордахи дамочки клюют только в путь. Тебе бы еще добротную кожаную куртку купить.

Правда, Джерри – упитанный весельчак, который всегда щедр на комплименты.

Почем ему знать: хорошо я выгляжу или совсем наоборот? В общем, я нечасто куда-нибудь выбираюсь и испытываю на деле свою гипотетическую привлекательность.

И вот что странно: кроме Крисси, я, пожалуй, никогда не встречал еще девушку, которую хотел бы узнать получше. Да и насчет ее я не вполне уверен.

Мы бы оба знатно сглупили, если бы начали строить планы, пока не были вполне уверены. Я о том, что с Крисси можно хорошо провести время и она обожает цветы и все такое, но быть всегда рядом? Днями и ночами? Даже не знаю.

Если честно, Крисси тоже не знает. Мы говорили друг с другом о том, что нет ничего хуже, чем оказаться в ловушке отношений без любви. У Крисси такие примеры перед глазами постоянно. Она утверждает, что процентов шестьдесят всех невест, для которых она составляла свадебные букеты, глубоко несчастны.

Я знаю, что много моих пассажиров тоже несчастны и, кажется, постоянно ссорятся. Особенно те, кто едет вместе отдыхать. У меня часто создается впечатление, что они ненавидят друг друга.

Ну так вот, на следующий вечер после того, как мама улетела на Персидский залив, чтобы обзавестись загаром и золотым браслетом, а папа уехал выкармливать ослабленных оленят теплым молоком из бутылочки и перевязывать раны на ослиных спинках, я взял дополнительную смену. Я вел машину и думал, что было бы здорово иметь рядом человека, который в тебе души не чает и всегда на твоей стороне – как в кино.

Я проезжал мимо этого итальянского заведения с фирменной пастой, когда оттуда на улицу вывалилась подвыпившая компания. С такими клиентами надо быть настороже. Дядя Сид всегда советует не включать счетчик, пока не убедишься, что они в состоянии держаться на ногах и оплатить будущую поездку, а еще внимательно следить за теми, кого может стошнить в машине.

От компании отделился приятный парень и подозвал меня. Похоже, американец или канадец. Трезвый. Очень вежливый.

– Не могли бы вы отвезти эту молодую леди домой? – Он протянул мне десятку – куда больше, чем должна была встать поездка по указанному адресу.

Молодую, с позволения сказать, леди покачивало, но на блевунью она не походила – такие вещи учишься предугадывать: у нее не было характерной ауры, скажем так. Хотя начала она неважно: ввалившись в такси, упала на колени.

Парень забрался в салон и очень нежно привел ее в вертикальное положение.

Я поинтересовался, не хочет ли он, часом, поехать с нами? Подумал, парень может пригодиться, когда пассажирку придется выволакивать из машины по приезде.

– Нет, жаль, конечно, но, видите ли, Моника… она здесь… и это, в общем-то, ее вечер, да мы и живем в одной стороне. Все в порядке, Эмер, – проснись, дорогая, проснись и поговори с этим милым водителем.

– Я не хочу разговаривать, Кен, хочу ему спеть, – заартачилась она.

– Вы как, не против? – обеспокоенно спросил меня он.

– Да нет, Кен, – ответил я. – Я даже подпою.

– Терпеть не могу эту Монику. Кен, ты слишком хорош для нее. У нее лицо как зефирина. И рисует она так, словно окунает другую зефирину в розовую, синюю и желтую краску. Она же противная до безобразия, Кен, как же ты этого не видишь?

Кен, который, вероятно, беспокоился, что Моника услышит, как ее описывают, смотрел на меня в панике. Мне часто кажется, что таксист – это дипломат и семейный психолог в одном флаконе.

– Ну, я поехал, – сообщил я.

– Присмотрите за ней, она необыкновенная, – сказал он мне.

И я тронул машину с места.

Девушка ворчала на заднем сиденье, вопрошая, почему, если она вся такая необыкновенная, Кен едет домой с этой Моникой, у которой табло как плюшка с миндалем.

– Скорее, как зефирина, – поправил пассажирку я.

Мое замечание привело ее в восторг.

– Точно. Лучше не скажешь. Это ты метко подметил. – Она довольно сама себе улыбалась, повторяя «как зефирина», словно не ей первой в голову пришло это сравнение. – Да, Кен попросил меня тебе спеть. Есть какие-нибудь пожелания? – по прошествии некоторого времени произнесла она.

– На ваш выбор. – Я был сама любезность.

Эмер оказалась приятной девушкой. Блондинка с длинными прямыми волосами, наверное, под тридцать, она явно перебрала с вином, но мир вокруг ей вполне нравился, если бы не Моника со своим плоским лицом.

– Кен – просто душка. Сообразил, что водить такси та еще скука, и решил, что тебя не помешает немного развлечь в дороге, вот и предложил идею с песнями. Я спою «By the Rivers of Babylon». – И спела. Кстати, довольно неплохо.

Следующей я предложил «Stand by Your Man». Но она сказала, что мужчины дураки и нуждаются не в поддержке, а в том, чтобы им вправили мозги. Но мы все же спели и эту песню, и еще несколько.

Я переживал, что пассажирка заснет и будет трудно отыскать ее дом или доставить к нужной квартире, поэтому изо всех сил старался поддерживать разговор. Спросил, зачем мужчинам нужно вправлять мозги.

– Затем что рядом с ними обычно есть прекрасные женщины, только руку протянуть, а они их как будто в упор не видят, – сердито пробурчала она.

Потом девушка долго и путано рассказывала об этом парне Кене: как он повелся на неприкрытую глупость Моники и как зря поверил в то, что за этой идиоткой требуется приглядывать. Она сомневалась, что они спят вместе, но с мужчинами ни в чем нельзя быть уверенной. Может, сегодня ночью все и случится. Сегодня ночью они и переспят. В ужасном доме Моники под номером 35 на Оранж-Кресент. Это приводило ее в самое мрачное расположение духа.

– Если он выпил лишнего, от него в постели все равно проку не будет, – предположил я, пытаясь ее приободрить.

– Да нет, Кен почти не пьет. Он из всей нашей компании один трезвый был и за всех заплатил.

Она мрачно размышляла о сложившемся положении. Сказала, что ходила молиться к источнику Святой Анны, но святая Анна и пальцем не пошевелила, чтобы ей помочь. Вместо этого позволила всяким по-настоящему ужасным Моникам рыскать в округе и губить хороших людей. Заманивать их к себе и соблазнять.

– Мне кажется, Кен просто проводил Монику, а потом поехал домой. – Я успокаивал ее как мог.

– Но меня-то он не замечает – в этом вся беда. Кстати, как тебя зовут?

Я сказал, что меня зовут Хьюго.

– Хьюго. Необычное имя, с претензией.

– Разве? Не знаю. Мне всегда казалось, оно бы хорошо смотрелось на обложке диска или на афише концерта, где бы я выступал. Я мечтал об этом.

Обычно я о своей жизни не говорил. А тут сам себе удивился. Ладно уж, чего там, пассажирка все равно подвыпившая, с тем же успехом я мог ей правила дорожного движения пересказывать.

Но Эмер была настроена воинственно:

– Тогда почему ты ничего не сделал, чтобы осуществить мечту? – Казалось, на заднем сиденье мелкий, но разъяренный терьер. – Семья хотела, чтобы я стала учительницей или медсестрой, она была против работы, связанной с искусством, но я настояла на своем и завтра иду на собеседование в классное место. Я надеялась, что Кен поедет сегодня со мной и приласкает, но он поехал в дом тридцать пять на Оранж-Кресент и ласкает там эту дуру-зефирину, как ты правильно ее обозвал. – Она уже едва не плакала.

Я должен был во что бы то ни стало предотвратить приближающуюся истерику.

– Послушайте, – сказал я. – Возможно, мужчины пугливы и вообще безнадежны… ну или какие мы там. Но это потому, что мы не хотим попасть в переплет: намучишься выбираться и в итоге станет только хуже. Вот и все.

– Чушь собачья, – заявила она. – Спорю, рядом есть какая-нибудь милая девушка, которая надеется на тебя, Хьюго, какая-нибудь ненормальная дурочка, которая верит в то, что ты бы мог стать певцом, если бы был порисковее, которая думает, что может сделать тебя счастливым, если ты ее к себе подпустишь. В мире полным-полно таких женщин. Если нас в ряд поставить, конца-краю не увидишь. Правда. – Она скорбно покачала головой.

Я глянул в зеркало заднего вида, и мне показалось, будто глаза пассажирки слипаются.

– У меня есть подруга Крисси, – прокричал я, чтобы не дать ей заснуть, – но я не уверен, что между нами все серьезно, и, кажется, она тоже сомневается – было бы глупо влезать в отношения, из которых потом придется выбираться.

– Ради всего святого, Хьюго, ты полный идиот! Да кто на этом свете может быть хоть в чем-то уверенным? Я тебя спрашиваю. В жизни такого размазню не видела. Лет через сорок мы опять встретимся, а ты нисколечко не изменишься, постареешь, конечно, и полысеешь, вместо худенького и остренького личика, которое бы так хорошо смотрелось на обложке диска, обзаведешься жирной, вечно настороженной ряхой под засаленной форменной фуражкой, а так – останешься прежним.

Я решил, что раздражаться не буду, и спросил у нее, что, по ее мнению, мне нужно сделать. Ого, она и тут нашлась с ответом.

Мне следовало отправиться домой к Крисси сегодня вечером и сказать, что я готов рискнуть и дать нашим отношениям шанс, что жизнь коротка, любовь прекрасна и что мы оба приложим максимум усилий, чтобы все получилось.

– Может, так и сделаю, – сказал я.

– Не сделаешь, – заявила она мне.

– Почему вы сами не говорите те же слова Кену? – запальчиво спросил я.

– Потому что не вынесу, если из этого ничего не выйдет, – ответила она чистосердечно и выбралась из такси.

Эмер пошатывало, и я тоже вышел из машины, чтобы поддержать ее и помочь подняться по ступенькам в подъезде. Ключ отыскался не сразу, но наконец она оказалась на пороге своей квартиры.

– Ты очень неплохой певец, – сказала она на прощание. – Да, очень неплохой. Нужно еще поработать над репертуаром, но в ноты ты определенно попадаешь, – добавила она перед тем, как ввалиться внутрь.

Стояла тихая ночь; я ехал по городу и вдруг сообразил, что нахожусь неподалеку от Оранж-Кресент. Вспомнил, как Эмер назвала меня размазней. Я ей покажу размазню.

Я позвонил в дверь.

Мне открыла зефирина Моника. Она была босиком, но полностью одетая. Видимо, я успел.

– Я за Кеном, – сообщил я.

Вышел ничего не понимающий Кен.

– Вы заказывали такси, – сказал я.

Он был очень вежлив, но растерян. Наверное, произошла какая-то ошибка. Я твердо стоял на своем. Как еще я мог узнать имя и адрес? Я приехал специально за ним, причем издалека.

– Ладно, Моника, раз уж за мной прибыл водитель… Я лучше пойду.

Зефирина скорчила недовольную гримаску, но парень уже сидел у меня в машине. Теперь отвезу его домой.

– Эмер вас любит, – сказал я.

– Нет. Не любит. Она любит свою карьеру, – грустно отозвался он.

– Ошибаетесь, – возразил я. – Крупно ошибаетесь. Когда она не пела, все время рассказывала мне о том, как сильно вас любит.

– Это ей с пьяных глаз привиделось, – упорствовал Кен.

– Мне кажется, пьяная она или трезвая, роли не играет. У нее утром точно будет похмелье, – может, вам стоит к ней заглянуть и привести ее в чувство перед собеседованием, на которое она завтра собирается.

Он выглядел задумчивым:

– Вы психотерапией или кризисным консультированием в свободное время не увлекаетесь?

– Нет, я увлекаюсь пением. У вас, случайно, нет на примете мест, где я мог бы выступить?

Жизнь – забавная штука. Оказалось, что студенты Кена следующим вечером устраивают дискотеку в художественном училище. А гитарист их кинул. Прослушивание мы провели прямо в такси. Я спел три песни, Кен сказал, что моя кандидатура подходит, и дал адрес, по которому я должен был завтра подъехать. Спросил, есть ли у меня девушка, потому что после выступления планируется классная вечеринка.

Я сказал, что у меня есть замечательная девушка по имени Крисси, а он, кстати, мог бы пригласить Эмер – отпраздновать выход на новую работу в галерее. Кен выглядел так, словно подобная мысль никогда не приходила ему в голову.

Все-таки Эмер была права.

Мужчинам нужна не женская поддержка, вовсе нет. Им по большому счету нужен хороший пинок под зад.

А волшебный этот источник или нет, вряд ли я мог рассчитывать на подобную помощь от святой Анны.

Глава 12

Годовщина

Часть первая

Перл