«Чосон» находился в государственной собственности. Экономика Южной Кореи в те времена была совсем крошечной по объёму, поэтому этот отель считался достаточно важным бизнесом, и было оправданно прямое вмешательство президента страны в вопросы управления отелем. На пост главного управляющего Ли Сын-ман лично пригласил Альфреда Матти, швейцарского специалиста по гостиничному делу.

В самые первые дни Корейской войны гостиница «Чосон», населённая в основном журналистами, была главным местом обмена новостями и слухами. Однако к 27 июня 1950 года в ней остался только один жилец: французский журналист, решивший освещать падение Сеула. Впрочем, в последний момент, когда северокорейские танки ворвались на улицы города, он передумал играть в опасные игры и поспешил удалиться в посольство Франции. Печальная судьба Альфреда Матти, о которой будет рассказано чуть позже, указывает на то, что французский журналист, скорее всего, принял тогда правильное решение.

К вечеру 28 июня Сеул был занят войсками Севера, и в номере 201 появился новый постоялец – Ли Сын-ёп, вновь назначенный северокорейский комендант Сеула. Он хорошо знал город: когда-то был одним из лидеров коммунистического подполья столицы. Лето 1950 года он провёл в номере 201, где до него останавливались как его главные на тот момент враги – Ходж и Ли Сын-ман, так и общие враги всех троих – принцы японской правящей династии. Другие северокорейские чиновники занимали менее роскошные номера. В отеле всё ещё работал прежний персонал, включая и Альфреда Матти.

Большинство новых гостей были людьми простоватыми, и их поведение часто удивляло сотрудников гостиницы, привыкших обслуживать миллионеров, дипломатов и принцев. Например, один северокорейский офицер ошибочно принял душистое мыло за необычную сладость и попытался его попробовать на вкус.

В конце сентября северокорейскому начальству пришлось срочно покинуть отель: власть в Сеуле снова поменялась, в город вошли американо-южнокорейские войска. Ли Сын-ёп ушёл на север, и туда же отправили швейцарского отельера Матти – в насильственном порядке, разумеется, под конвоем, вместе с другими гражданами западных стран. Матти, которому тогда было 48 лет, скончался в ноябре 1950 года в северокорейском плену: несмотря на относительно молодой возраст, трудности затяжного марша оказались для него непосильными. Впрочем, Ли Сын-ёп его пережил не намного: как и подавляющее большинство особо активных южнокорейских коммунистов, он был репрессирован Ким Ир Сеном в 1953 году (разумеется, как «американский и японский шпион») и благополучно сгинул где-то в северокорейской тюрьме.

В Сеуле 1950-х гг. гостиница «Пандо» на протяжении пары десятилетий оставалась едва ли не самым внушительным сооружением корейской столицы, так что её номера часто снимали под офисы представительства крупных иностранных фирм. Интересно, что номер 808 в 1961 году был закреплён на постоянной основе за премьер-министром Чан Мёном, который использовал его в качестве своей дополнительной резиденции. Поэтому во время переворота 16 мая 1961 года, который привёл к власти военный режим Пак Чон-хи, военные из восставших частей ворвались в гостиницу. В их задачу входил арест премьер-министра, однако Чан Мён, узнавший о начале переворота, успел покинуть гостинцу. Правда, рейд путчистов на «Пандо» не был безуспешным: в гостинице ими был найден (и арестован) военный министр свергаемого правительства.

Но вернёмся к сопернику и предшественнику «Пандо» – гостинице «Чосон». К концу 1960-х гг. она всё больше терялась в тени молодых конкурентов. Её некогда знаменитый лифт теперь всё чаще застревал между этажами. В те дни старой гостиницей «Чосон» управляла KNTC, государственная туристическая корпорация Кореи. После долгих споров и размышлений в 1966 году корпорация решила снести старое здание и построить на его месте новое, сохранив при этом название гостиницы.

Строительство новой гостиницы на старом месте (и под старым названием) было завершено в марте 1970 года, и президент Пак Чон-хи лично присутствовал на церемонии открытия. В те дни открытие высотного здания рассматривалось как событие достаточно важное, чтобы его почтил своим присутствием глава государства.



Гостиница «Пандо» в 1965 году, когда она ещё оставалась центром жизни сеульской элиты (через четыре года после того, как в неё в поисках премьер-министра ворвались путчисты)



Сосед и соперник «Чосона» пережил его ровно на десятилетие – работы по сносу здания «Пандо» начались в марте 1979 года. Сейчас на его месте высится здание гостиницы Lotte. В каком-то смысле «Тёсэн» («Чосон»), своего соперника пережил: и в наши дни в центре Сеула, на том самом месте, где в 1914 году начал работу отель «Тёсэн», стоит преемница отеля, почти одноимённая гостиница – The Westin Chosun. А отель «Пандо» исчез, не оставив после себя, так сказать, институциональных потомков – построенная на его месте гостиница Lotte с ним никак не ассоциируется.

Отель «Тёсэн» был одним из немногих крупных зданий в западном стиле, построенных в Сеуле в годы колониального правления. Из всех подобных строений здание администрации генерал-губернаторства (известное как дом генерал-губернатора и Сеульский Капитолий) являлось, безусловно, самым крупным и символически важным. Его история – тема следующей главы.

14

Слишком символическое здание

1916 г. – в Сеуле начато строительство здания администрации генерал-губернаторства


В течение 75 лет архитектурной доминантой центрального Сеула было большое и несколько тяжеловесное серое здание в неоклассическом стиле, весьма модном в Европе начала прошлого столетия. Среди выходцев из стран Запада оно было известно как Сеульский Капитолий (корейцы, впрочем, это название не использовали), так как оно действительно походило на здание Конгресса США в Вашингтоне. Его строили для колониальной администрации, и уже одно это обрекло его в перспективе на уничтожение: 15 августа 1995 года, в день 50-й годовщины независимости, с подобающей помпой начались работы по сносу этого монументального здания.

Формально Корея потеряла независимость в 1910 году, но к тому времени корейский государь уже несколько лет был беспомощной марионеткой в руках японцев. Все важные решения должны были утверждаться генерал-резидентом Японии. Тем не менее полный переход страны под японское управление произошёл в 1910 году и, помимо прочего, привёл к резкому росту бюрократического аппарата. Если в 1910 году генерал-резиденту подчинялись 73 японских сотрудника, то в 1911 году в центральной колониальной администрации насчитывалось уже 840 чиновников.

В связи с этим в 1911 году было решено построить новую колониальную штаб-квартиру. Место для неё выбиралось тщательно: новый комплекс должен был располагаться возле входа во дворец Кёнбоккун – бывшую главную резиденцию корейских государей.

Чтобы освободить место под строительство, были снесены некоторые постройки дворца Кёнбоккун. Под угрозой уничтожения оказались даже ворота Кванхвамун – главный вход в старинный дворец и гордость корейской архитектуры. Это вызвало бурное возмущение. Любопытно, что голос протеста был поднят вовсе не корейской интеллигенцией и не мировым общественным мнением. Корейцы были слишком запуганы, чтобы протестовать, а зарубежной общественности в то время не было никакого дела до происходящего в Сеуле. Да и сама идея охраны памятников прошлого, столь очевидная для нас, тогда только пробивала дорогу в массовое сознание. Давление на колониальную администрацию с требованием защитить корейское культурное наследие оказал видный японский интеллектуал Янаги Мунэёси. Именно его протесты в итоге спасли и ворота Кванхвамун, и некоторые другие образцы корейского архитектурного наследия. Ворота были перенесены на новое место, где они не загораживали вид на величественное здание администрации (в 1968 году ворота Кванхвамун вернулись на своё первоначальное место).

По архитектуре новая постройка напоминала множество аналогичных административных зданий, которые возводились тогда по всему миру. Например, она была очень похожа на резиденцию британского генерал-губернатора Индии в Нью-Дели, ныне превращённую в президентский дворец. Вместе с тем архитектура сеульского здания несла отпечаток японской националистической символики. В частности, часто можно встретить утверждения о том, что план здания специально повторял китайский иероглиф который был частью слова «Япония» (впрочем, в те времена крупные здания и безо всякого символизма часто строили таким образом, с двумя закрытыми внутренними дворами.



Официальная фотография, которая показывает, как здание администрации генерал-губернатора выглядело в колониальные времена



Любопытно, что при всей этой националистической и имперской символике здание было спроектировано западным архитектором. Колониальные власти пригласили для работы над проектом Георга де Лаланде, немецкого архитектора, с 1901 года жившего и трудившегося в Японии и Китае и хорошо известного в японских архитектурных кругах. Ему помогали японские архитекторы, двое из которых, Номура Итиро и Куниэда Хироси, продолжили работу после внезапной смерти Георга де Лаланде в 1914 году. Интересно, что Номура Итиро впоследствии спроектировал и здание японской колониальной администрации на Тайване, которое и ныне используется в Тайбэе как президентский дворец (жители Тайваня относятся к японскому правлению совсем иначе, чем жители Кореи, – хотя в колониальные времена судьба этих двух стран была очень схожей).



Так выглядел кабинет генерал-губернатора в колониальные времена



Тот же самый кабинет спустя примерно четыре десятилетия – на тот момент, в начале 1980-х гг., он служил кабинетом премьер-министра Республики Корея



Следуя основной концепции Георга де Лаланде, Номура Итиро и Куниэда Хироси, тем не менее внесли в проект и некоторые важные изменения. Например, характерный купол здания, который делал его столь узнаваемым, был добавлен в проект уже после смерти главного архитектора. Строительные работы начались летом 1916 года, но для завершения строительства потребовалось целое десятилетие. Работы закончились в 1926 году, а чиновники переехали в новые помещения в мае 1928 года.

Те, кто, подобно автору этих строк, видел здание администрации генерал-губернаторства только в 1990-е гг., незадолго до сноса, не могут в полной мере оценить, насколько впечатляюще выглядело это сооружение в первые десятилетия своей истории, когда на фоне одноэтажного Кёнсона оно казалось воистину гигантским. Строение занимало участок площадью около 7000 м² и имело четыре наземных и один подвальный этаж, так что общая его площадь составляла 31 000 м². В здании было 257 комнат, включая просторный кабинет самого генерал-губернатора. Основным строительным материалом служил железобетон: здание администрации было одним из первых крупных сооружений, при возведении которого использовалась эта новая для Кореи технология. Облицовано здание было камнем, который добывали в окрестностях Кёнсона (Сеула).

Кёнсон конца 1920-х гг. был городом одно- или двухэтажных домов, многие из которых по-прежнему имели соломенные крыши. Смотревшееся величественно на их фоне здание администрации оставалось главной архитектурной доминантой городского центра до конца 1960-х гг., когда экономический рост и крупномасштабное строительство изменили корейскую столицу до неузнаваемости. Интерьеры тоже были впечатляющими: мраморные полы, просторные залы и гранитные стены резко контрастировали со скромными жилищами большинства корейцев, создавая атмосферу богатства и могущества.

В здании было устроено девять лифтов (производства и поныне действующей компании Otis), а кабинеты соединила система электрических звонков, так что начальник мог вызвать подчинённого к себе в кабинет простым нажатием кнопки. Кроме этого, в здании действовала система пневмопочты, которая обеспечивала быструю доставку документов и письменных сообщений (десятилетием позже такая же система была установлена в здании японского парламента в Токио, где используется и поныне). Здание администрации было оборудовано и самой совершенной по тем временам системой парового отопления – ведь Сеул, по меркам японцев, было городом холодным.

Хотя к концу своей истории Сеульский Капитолий стал рассматриваться в корейском обществе как символ японского правления, именно в этом здании произошли события, положившие конец колониальной зависимости. 9 сентября 1945 года в конференц-зале здания администрации Абэ Нобуюки, последний генерал-губернатор Японии, встретился с генерал-лейтенантом армии США Ходжем, чтобы подписать акт о капитуляции японских войск. В 16:30 акт был подписан, японский флаг перед зданием спущен, и японское колониальное правление закончилось – к радости большинства корейцев. Однако независимость не принесла ни мира, ни процветания, и невзгоды последующих десятилетий повлияли на судьбу здания.

Когда 15 августа 1948 года Ли Сын-ман объявил о провозглашении Республики Корея, нового независимого Корейского государства, церемония также прошла перед Сеульским Капитолием, который после этого превратился в президентскую канцелярию. Впрочем, сам Ли Сын-ман это здание не очень любил и в нём обычно не работал.

Во время Корейской войны Сеул четыре раза переходил из рук в руки, и во время ожесточённых боёв здание было сильно повреждено. Тем не менее оно оставалась символически самым важным строением корейской столицы, и именно там 28 сентября генерал Дуглас Макартур устроил церемонию, ознаменовавшую освобождение Сеула американо-южнокорейскими войсками. Во время церемонии, проходившей в полуразрушенном здании, осколки стекла из разбитых окон время от времени падали на участников, но на это старались не обращать внимания.

На протяжении 1950-х гг. массивное здание-призрак доминировало над городским пейзажем центрального Сеула, который оставался малоэтажным: у правительства разорённой войной страны не было денег ни на его снос, ни на его восстановление. Только в начале 1960-х гг. администрация Пак Чон-хи отремонтировала здание и использовала его для размещения Кабинета министров. Вариант со сносом тоже обсуждался, но простой расчёт показал, что ремонт и переоборудование существующего здания будет стоить всего 20 % от той суммы, которая потребуется для строительства аналогичного сооружения с нуля. Среди прочего, высокое качество железобетона обернулось серьёзной проблемой, финансово и технически усложнившей задачу сноса, – японцы строили прочно. По зрелом размышлении на возведение нового здания решили не тратить денег: здание-призрак привели в порядок и передали премьер-министру Республики Корея и его аппарату. В ходе ремонта присутствовавшая в здании ранее японская символика была уничтожена и заменена на корейскую.

Только в 1985 году чиновники навсегда покинули бывшее здание администрации генерал-губернаторства, и оно было передано Национальному музею, проработавшему в его стенах чуть больше десятилетия.

Однако здание и его прошлое постоянно вызывали чувство дискомфорта у корейцев – при этом парадоксальным образом по мере того, как колониальные времена всё больше становились частью истории, связанные с ними негативные эмоции усиливались. Тот факт, что в здании когда-то размещалась колониальная администрация, перевешивал и его архитектурную ценность, и его историческое значение, так что в середине 1990-х гг. было принято решение о его сносе. За этим решением стоял президент Ким Ён-сам, который всегда был готов повысить свою популярность, продемонстрировав жёсткость в отношениях с Японией. Снос давал возможность освободить занятую зданием территорию и вернуть её первоначальному владельцу – дворцу Кёнбоккун.

15 августа 1995 года Корея отметила пятидесятую годовщину независимости, и именно в этот день начался демонтаж Сеульского Капитолия: кран снял знаменитый купол, венчавший здание. Работы заняли несколько месяцев, и сейчас здание администрации генерал-губернаторства, которое оставалась центром корейской политической и административной жизни в течение шести десятилетий, теперь можно увидеть только на старых фотографиях.

Среди разнообразных вопросов, которые когда-то вызывали большую озабоченность колониальных властей, следует упомянуть проблему регулирования проституции. Коммерческий секс в Корее в колониальную эпоху был разрешён и облагался налогом. О проституции пойдёт речь в следующей главе.

15

Любовь на продажу

1916 г. – колониальная администрация вводит общекорейские правила, регулирующие проституцию


Традиционно в странах Восточной Азии внебрачный секс не осуждался – если говорить о мужчинах, разумеется. Коммерческий секс тоже на вызывал особой озабоченности.

Однако в Корее в старые времена проституция была явлением на удивление редким. Только самые богатые и влиятельные люди могли позволить себе иметь дело с куртизанками кисэн, в то время как простолюдинам коммерческий секс был практически недоступен. В исторических документах иногда встречаются упоминания о дешёвой проституции для народных масс, но, судя по всему, то были исключения, а не правило.

В наши дни корейские националисты любят напоминать об этом историческом факте, который является для них очередным доказательством «духовной чистоты корейцев». Однако этому феномену можно найти и более прозаические объяснения. В старой Корее почти отсутствовал класс зажиточной городской протобуржуазии, который во всём мире является основным потребителем платных секс-услуг. Поэтому получилось так, что проституция в Корее появилась поздно и во многом под влиянием Японии.



Ворота Намдэмун в 1920-е гг. Уже есть электричество и трамвай и установлены фонари в стиле европейского модерна, но улицы ещё не асфальтированы, а большинство людей одеты в традиционную одежду (корейскую или японскую)



Япония, отказавшись в 1850-х гг. от политики самоизоляции, вскоре вступила в период быстрого экономического развития. Тем не менее в течение десятилетий она оставалась очень бедной страной, и некоторое время «экспортноориентированная» проституция была одним из важнейших источников валюты. Японские проститутки, которых называли караюки-сан (дословно – «те, кто едет за границу»), занимались своим ремеслом по всей Азии – от Сиднея до Владивостока, от Шанхая до Сингапура – как правило, под присмотром японских владельцев публичных домов. Присутствовали они и на российском Дальнем Востоке, где с этими барышнями имел дело, в частности, А. П. Чехов, в частной переписке высоко оценивший их профессиональные качества. Деньги, которые караюки-сан посылали на родину, служили третьим по значению источником иностранной валюты для Японии на рубеже XIX и XX веков.

Находящаяся по соседству Корея входила, разумеется, в число тех стран, где караюки-сан работали с полной отдачей. Вопреки популярному представлению, которое активно распространяют корейские националистические пропагандисты, типичный акт коммерческого секса в Корее 1910–1920-х гг. происходил вовсе не между похотливым японцем и несчастной корейской девушкой, которую в проституцию загнала нужда. На деле более распространённой была ситуация, когда кореец (предположительно, на самом деле похотливый) платил за секс японской проститутке (которая занялась этим делом, скорее всего, действительно не от хорошей жизни). До 1910-х гг. японки составляли подавляющее большинство проституток в Корее, да и в 1920-е гг. японок в этом бизнесе было больше, чем кореянок, хотя разрыв постепенно сокращался.

Японские сутенёры и их подопечные были одними из первых, кто прибыл в Корею после того, как в 1876 году она открыла три порта – Пусан, Вонсан и Инчхон – для внешней торговли. Как указано в одном из донесений японского консула, уже в 1881–1882 гг. в Пусане было около сотни японских проституток. Ещё несколько десятков караюки-сан трудились в Вонсане.

Японское консульство в Пусане с самого начала добивалось от МИДа в Токио решения легализовать японскую проституцию в открытых портах Кореи – при условии, что консульство будет осуществлять контроль над японскими борделями и иными сходными заведениями. В 1881 году, после некоторых колебаний, проституция в Пусане и Вонсане (но не в Инчхоне!) была легализована. В связи с этим консульства в Пусане и Вонсане выпустили официальные инструкции для борделей, более или менее напоминающие те, что действовали тогда в самой Японии.

Согласно инструкциям консульств, проститутки должны были регистрироваться и проходить регулярные обследования на венерические заболевания, а сутенёры обязаны были платить налоги. К 1883 году в девяти борделях Пусана официально работали 94 проститутки, а мужское японское население города на тот момент составляло 997 человек – в основном молодых и одиноких.

На том этапе коммерческий секс был занятием, в котором и в качестве клиентов, и в качестве работниц, и в качестве организаторов выступали исключительно японцы. Когда около 1880 года японский сутенёр в Пусане нанял в свой бордель четырёх кореянок, его заведение было тут же закрыто, а его самого и его работниц наказали. Произошло это при активном участии японского консульства, которому совсем не были нужны конфликтные ситуации и трения на коммерческо-сексуальной почве. До середины 1890-х гг. японское консульство в Пусане прилагало все усилия для того, чтобы в индустрии коммерческого секса, которая в то время обслуживала преимущественно японскую клиентуру, трудились исключительно японки.

Как отмечалось, проституция была легализована только в двух из трёх портов, открытых для иностранной торговли. В Инчхоне, ещё одном открытом порту, легализация проституции произошла далеко не сразу. Японский МИД упорно отказывался легализовать бордели в этом городе (напомню ещё раз: в то время подразумевалось, что персонал борделей будет состоять из японок и обслуживать они будут японцев). В Токио считали, что легализация проституции в Инчхоне приведёт к ухудшению имиджа Японии в мире. В отличие от Пусана и Вонсана, где иностранные общины практически полностью состояли из японцев, в Инчхоне проживало довольно много подданных западных стран. На дворе была Викторианская эпоха, известная своим (во многом показным) пуританством, а японцы в те времена чрезвычайно трепетно относились к тому, что о них подумают на Западе.

Несмотря на запреты и отказы, консульство в Инчхоне продолжали давить на начальство в Токио, добиваясь разрешения на легализацию проституции по примеру Пусана. Консульские работники говорили об опасности распространения венерических заболеваний и о прочих проблемах, связанных с подпольной проституцией. Однако Токио оставался непреклонен. Ответные депеши разъясняли, что японское правительство не может открыто одобрить такой морально сомнительный вид деятельности в городе, где постоянно находится значительное количество выходцев из стран Запада.

Будучи дисциплинированными государственными служащими, сотрудники консульства выполняли указания центра и продолжали всеми силами поддерживать порядки, которые сами считали контрпродуктивными. Пытаясь перекрыть «канал поставок», японское консульство в Инчхоне на время полностью запретило въезд в Корею всем японкам от 13 до 30 лет, если они только не были членами семей японских мигрантов или сотрудницами ряда официально признанных и уважаемых японских компаний. Мера эта не помогла: присутствие в городе большого количества молодых, здоровых и холостых японцев, привыкших к легкодоступному коммерческому сексу у себя на родине, не могло не создавать спроса на проституцию – вне зависимости от того, была она легальной или нет.

Только приход японских войск на Корейский полуостров во время Японо-китайской войны 1894–1895 гг. сделал официальное признание борделей неизбежным. Примерно в то же время японские сутенёры начали обманом или силой вовлекать в свой бизнес и кореянок. К 1895 году проституция в Корее перестала быть исключительно японским занятием.

Около 1900 года стали появляться первые специализированные «кварталы красных фонарей». Некоторые источники утверждают, что и здесь пальма первенства была у Пусана, но, судя по всему, в этот раз Инчхон опередил конкурента: первый такой квартал появился в Инчхоне в декабре 1901 года, тогда как в Пусане это произошло несколько месяцев спустя, в июле 1902 года. Вслед за этим такие кварталы появились в Вонсане (1903), Сеуле (1904) и других городах с крупными японскими общинами. В течение нескольких последующих лет была введена система обязательных медицинских осмотров и иных мероприятий, направленных на профилактику венерических заболеваний.

В 1908 году завершилась целая эпоха: специальным указом был отменён освящённый веками и официально признанный институт кисэн. С этого момента регулированием деятельности куртизанок стали заниматься ассоциации кисэн, своего рода гильдии. Изменение привело к тому, что грань между кисэн и элитными проститутками, и без того довольно зыбкая, стала исчезать.

31 марта 1916 года канцелярия японского генерал-губернатора Кореи выпустила сборник правил по регулированию проституции в колонии. В корейской историографии публикацию правил 1916 года очень часто преподносят как отправной момент в истории проституции в стране. Как мы видели, это не совсем так, поскольку какие-то правила, регулирующие секс-индустрию, пусть и направленную изначально исключительно на японцев, существовали в Корее как минимум с 1881 года. Тем не менее правила 1916 года являются важным документом, который заменил все местные предписания общенациональными нормами. Его действие длилось вплоть до падения колониального режима.

Согласно статистическим данным, в 1910 году, то есть в первый год колониального правления, по всей Корее насчитывалось 5294 профессиональные проститутки. В то время население Кореи составляло примерно 17 млн человек, и, соответственно, одна представительница древнейшей профессии приходилась примерно на 3000 жителей, что вообще-то довольно мало для доиндустриального общества с сильной патриархальной моралью. Абсолютное большинство проституток – 4091 – тогда были японками. Кореянок среди них было 1193, а оставшиеся десять были зарегистрированы как «иностранки» (скорее всего, это были китаянки, обслуживавшие в основном китайскую клиентуру).

Только в 1930 году число кореянок среди проституток сравнялось с числом японок: в тот год в официально зарегистрированных борделях трудились 4485 кореянок и 4431 японка (а также четыре «иностранки»). Однако, хотя абсолютное число корейских и японских проституток и сравнялось, следует помнить, что корейцы тогда составляли около 98 % всего населения страны. В пропорциональном отношении присутствие кореянок в секс-индустрии оставалось низким вплоть до окончания колониального периода.

В 1942 году информация о работницах сферы интимных услуг была официально опубликована колониальными властями в последний раз (в 1943 и 1944 годах у них были дела поважнее учёта проституток). По состоянию на 1942 год в Корее было около 15 625 проституток, из которых 5455 были японками и 10 169 – кореянками (плюс одна «иностранка»).

Необходимо сделать одно важное пояснение: в приведённые выше данные не включены так называемые женщины-утешительницы – несчастные девушки, которых обманом или силой отправили обслуживать сексуальные нужды японских военных в гарнизонах в Китае и на островах Тихого океана. Счёт этим девушкам шёл на десятки тысяч, и о них следует говорить отдельно.



«Кисэн любуется речной гладью». Из японской коллекции художественной фотографии, посвящённой Корее. Снимок снабжён поэтической подписью, в которой сообщается, что девушка эта смотрит на реку и думает о своих далёких родителях. Фотография 1930 года из японского географического журнала



Жизнь элитных куртизанок была полна гламура – по крайней мере, на первый взгляд, ведь несколько наиболее высокооплачиваемых кисэн и гейш имели доходы, которые превосходили зарплату самого генерал-губернатора. Однако большинство женщин в секс-индустрии колониальных времён были даже не столько наёмными работницами, сколько полурабынями. От них требовалось отдавать «долги» своим хозяевам. В долг включались все расходы, которые хозяин потратил на содержание девушки: плата за жильё, одежду и многое другое, а также деньги, которые хозяин заплатил родителям девушки при её «найме». Долги эти были большими, а процент – высоким, поэтому расплатиться было крайне сложно. В 1932 году в Пхеньяне долг, числившийся за японской проституткой, составлял от 700 до 2500 вон, а за корейской – от 200 до 700 вон (средняя зарплата в городах в то время составляла примерно 15–20 вон в месяц).

Корейские проститутки низшей категории зарабатывали в месяц около 30–40 вон. Ежемесячный доход элитной японской проститутки, которая ещё умела и развлечь клиента связной беседой, приближался к 200 вонам. Поскольку в качестве выплат по долгу проститутки обычно отдавали около половины своего заработка, сумма, которая оставалась на жизнь элитной проститутке-куртизанке, составляла приблизительно 100 вон – тоже неплохие деньги по тем временам, примерно равные зарплате ведущего профессора в университете. С другой стороны, низкооплачиваемым корейским проституткам после уплаты процентов по долгу приходилось жить на 15–20 вон в месяц.

Девушки, занятые в этом бизнесе, по большей части были очень молоды: в конце 1930-х гг. 86 % всех зарегистрированных проституток были моложе 25 лет (японки обычно бывали немного старше кореянок). 84 % кореянок не имели вообще никакого образования, в то время как большинство японок окончили как минимум начальную школу и были грамотны.

Помимо откровенной продажи сексуальных услуг за наличные, в колониальной Корее были занятия, которые трудно однозначно охарактеризовать как проституцию, но которые были к ней довольно близки. Женщины, вовлечённые в некоторые профессиональные сферы (например, официантки кафе и табанов), рассматривались общественным мнением как «почти проститутки», готовые либо переспать с любым, кто может за это заплатить, либо рассмотреть предложения о спонсорстве одного или нескольких состоятельных мужчин.

Появление в Кёнсоне кафе и табанов означало, что в корейской столице возник спрос на новые формы развлечений. Одним из новых развлечений стал зрелищный спорт, о чём расскажет следующая глава.

16

Командный дух

1910-е гг. – появление и распространение в Корее западных спортивных игр – футбола и бейсбола


На протяжении долгого времени сама идея спорта корейцам была глубоко чужда. В этой связи можно вспомнить историю, которую в своё время часто пересказывали друг другу живущие в Корее иностранцы и которая якобы случилась в последние годы XIX века. Некий корейский аристократ (в некоторых версиях этой истории в его роли выступает сам король Кочжон) якобы однажды наблюдал за группой иностранцев, с увлечением играющих в теннис. Было очевидно, что это занятие отнимало у играющих немало сил, так что озадаченный аристократ поинтересовался, почему они не перепоручили такую изнурительную физическую работу своим слугам.

В старой Корее физические упражнения были частью военной подготовки, но воспитанный в конфуцианской традиции благородный дворянин янбан, не планирующий идти на военную службу, не стал бы опускаться до столь странного и бессмысленного занятия. В отличие от милитаризированной (и малограмотной) средневековой Европы, в Восточной Азии представителями элиты физическая сила никогда не ценилась. Она, скорее, считалась атрибутом дикарей и простонародья.

Популяризация западных видов спорта в Корее началась с внедрением западного образования и появлением в стране первых современных школ, в учебные программы которых были включены и уроки физкультуры. Для корейцев рубежа XIX и XX веков спорт стал ещё одним проявлением современности и прогресса, символом происходящих в стране позитивных перемен, так что спортивные праздники, ставшие важной частью школьной жизни с конца 1890-х гг., вызывали у всех большое воодушевление.

Первая частная корейская газета «Тоннип синмун» (о ней см. главу 30) в конце 1896 года писала, что иностранцы, работавшие в Королевской школе английского языка в Сеуле, стали обучать школьников игре в футбол. Сохранившиеся документы подтверждают, что 26 марта 1897 года футбольная команда этой школы (в состав команды входили как учащиеся, так и несколько иностранцев-преподавателей) провела матч против команды иностранных моряков. Это был первый международный футбольный матч в истории Кореи. Примерно в то же время футбольный клуб был создан и при Королевской школе английского языка.

Журналисты «Тоннип синмун» увидели в интересе корейских школьников к футболу очередное доказательство того, что страна может успешно двигаться по пути модернизации. В декабре 1896 года в газете появилась статья, в которой утверждалось, что корейцы играют в футбол лучше японцев, из чего был сделан несколько неожиданный вывод, что Корея на пути модернизации может добиться не меньших успехов, чем Япония.

В 1904–1906 гг. в сеульских школах нового типа, то есть работающих по западным программам, стали формироваться футбольные команды, а в 1906 году состоялся первый официальный, с присутствием зрителей, матч между командами двух школ. Большая роль в организации футбольных матчей тогда принадлежала корейскому отделению Ассоциации молодых христиан (YMCA), которая, несмотря на свой религиозный характер, активно поддерживала и спортивную, и культурную деятельность.

К 1920-м гг. футбол, наряду с бейсболом, стал самым популярным видом спорта в Корее – и остаётся таковым до сих пор. Футбол требовал физической силы и командного духа и, что немаловажно, был дёшев: чтобы в него играть, требовалось только достаточно большое открытое пространство. Первые футбольные стадионы появились в Корее в 1920-х гг., в 1921 году состоялись матчи первого Кубка Кореи, а в 1933 году была основана Корейская ассоциация футбола.

В октябре 1929 года состоялся первый матч между сборными футбольными командами Сеула и Пхеньяна – и эти ежегодные матчи стали традицией. Пхеньян на тот момент был третьим по величине городом страны, оплотом христианства и современного образования, а это означало, что в будущей столице Северной Кореи имелось несколько неплохих футбольных команд. Поэтому, несмотря на то что Пхеньян по численности населения сильно уступал Сеулу, северная команда обычно побеждала. Матчи Сеул – Пхеньян продолжались до марта 1946 года. Ко времени последней такой встречи сухопутная граница между Югом и Севером была уже закрыта, но северокорейские футболисты смогли добраться до Сеула морским путём, то есть фактически нелегально.

Другим массовым видом спорта, который распространялся в колониальные времена и удерживает популярность до сих пор, стал бейсбол. Бейсбол, как известно, американский вид спорта, причём в отличие от волейбола и баскетбола, которые тоже были изобретены в США, бейсбол так и не завоевал мировой популярности. При том что в Японии, Корее и большинстве стран Латинской Америки этот вид спорта любят многие, в Европе, России, да и в большинстве стран Азии, он остаётся практически неизвестным. Популярность бейсбола в той или иной стране обычно свидетельствует о том, что в определённый период истории она находилась (или до сих пор находится) под сильным влиянием США.

Японцы, бывшие колониальные правители Кореи, тоже были – и остаются – большими почитателями бейсбола. Первую бейсбольную команду в Японии основали ещё в 1878 году. Именно японцы в 1894 году предложили использовать для перевода английского слова «бейсбол» (baseball) два китайских иероглифа и которые читаются по-корейски как ягу Первый иероглиф означает «дикую местность» или «открытое поле», а второй  – «мяч», и этот второй встречается в названиях всех видов спорта с мячом, включая, например, футбол или баскетбол. Таким образом, корейцы, как и жители других стран Азии, где использовалась китайская иероглифическая письменность, называют бейсбол, если переводить дословно, «диким мячом» или «мячом на поле» (футбол – это, конечно, то есть «мяче-пинание»).

Тем не менее вовсе не японцы, а именно американцы приобщили Корею к бейсболу. Первые эксперименты с игрой проводились в Пхеньяне, который, как уже говорилось, был в колониальной Корее главным оплотом протестантства и западной культуры.

Примерно в 1903 году в Пхеньян прибыл работавший в Корее молодой американский миссионер Филип Джиллетт, большой любитель спорта. Он провёл там несколько лет, занимаясь миссионерской работой и преподаванием. Во время уроков физкультуры он познакомил учеников с бейсболом. Вскоре Джиллетт переехал в Сеул, где начал работать в Христианской ассоциации, впоследствии ставшей сеульским отделением уже упомянутой выше Ассоциации молодых христиан (YMCA). Так на свет появилась бейсбольная команда YMCA, с которой, собственно, и началась история корейского бейсбола.

Первые два официальных бейсбольных матча в Корее были сыграны в феврале 1906 года командами YMCA и Школы немецкого языка. Новый вид спорта привлёк внимание и Его Императорского Величества. В 1908 году бывший император Кочжон (незадолго до этого отрёкшийся от престола), большой любитель всего нового и иностранного, лично посетил показательный бейсбольный матч.

В то время спортивной формы как таковой ещё не было – игроки были одеты в повседневную одежду. В качестве бит использовались самодельные дубинки, а самым распространённым видом «спортивной» обуви были соломенные сандалии (скорее, лапти) чипсин. Впервые корейские зрители увидели бейсболистов, одетых в форменную одежду, только летом 1909 года, когда команда корейских студентов, обучавшихся в Японии, совершила спортивное турне по родной стране. Большинство студентов были выходцами из богатых семей, которые могли потратиться на спортивную форму.

Во время тура 1909 года его участники перед матчами исполняли командную песню: «Молодые корейцы, которые будут крепки, как сталь, / Взращивайте дух патриотизма! / В Корее наступило время молодых!» За этим следовал припев: «Все будьте готовы дать отпор врагам! Стройте фундамент боевых побед. / Наша цель – стать великими героями!» Дальше следовали ещё четыре куплета, выдержанные в том же ключе – с многочисленными упоминаниями патриотизма и великих военных побед, которые будут одержаны корейской армией в некоем неопределённом будущем. Текст песни не был шедевром поэзии, но зато хорошо отражал дух того времени, когда массовый спорт (на тот момент – ещё новое явление) во всём мире широко использовался, как выражались у нас в советские времена, «в целях военно-патриотического воспитания».

Сборная студентов встретилась в Сеуле с командой YMCA и одержала лёгкую победу, выиграв со счётом 19:9. Это был вполне предсказуемый результат, поскольку студенты тренировались под руководством японцев, а история бейсбола в Японии на тот момент насчитывала уже более 30 лет.

Турне 1909 года сыграло очень большую роль в популяризации новой игры. После этого события в Корее появилось ещё несколько бейсбольных команд, бейсбольные матчи вскоре стали повсеместным явлением. Появились и первые болельщики, которые учились ценить ход игры и получать удовольствие от происходящего на поле.

К тому времени, когда в 1920 году была основана Корейская спортивная ассоциация (Korean Sports Association), бейсбол уже занимал прочную позицию в списке самых популярных видов спорта в стране, уступая только футболу. С тех пор ситуация особо не изменилась. Первый общенациональный бейсбольный турнир состоялся в Сеуле в ноябре 1920 года.

Поскольку Корея являлась частью Японской империи, корейские команды и спортсмены иногда участвовали и в общеяпонских чемпионатах. Особенно престижным тогда был бейсбольный чемпионат старших классов школ Японской империи. В этом турнире принимали участие и школьники из Кореи. В основном попадали туда команды японских школ, но в 1923 году в Токио отправилась и команда корейской школы – это тогда восприняли как большой успех.

Иностранное происхождение бейсбола и футбола всем очевидно, но начало новейшего времени в корейской истории ознаменовалось не только заимствованием нового, но и возрождением традиций, которые когда-то существовали в Корее, но пришли в упадок и исчезли. К таким утраченным, но затем возрождённым традициям относится потребление зелёного чая, получившее новое распространение в первые годы XX века. Об этом пойдёт речь в следующей главе.

17

Ароматный напиток

1910-е гг. – начало возрождения корейской культуры чая


Отношение корейцев к чаю – одна из загадок корейской культуры. Корею окружают Китай, Россия и Япония – три страны, в которых именно чай уже давно является главным национальным напитком. Корейцев же, как известно, заядлыми любителями чая назвать никак нельзя. Чай корейцы пьют, но в относительно небольших количествах. Кроме того, благородным именем чай в Корее называют различные его заменители, суррогаты, разного рода травяные отвары, в которых нет ни одного листочка, выросшего на чайном кусте (так называемый женьшеневый чай – весьма характерный тому пример).

Тем не менее в настоящее время можно наблюдать не столько зарождение, сколько возрождение корейской чайной культуры. Где-нибудь в XIX веке, на закате старой Кореи, чай пользовался ещё меньшей популярностью, чем в наши дни. Однако, заглянув глубже в прошлое, мы обнаружим, что когда-то в Корее всё-таки имелась своя чайная культура. В чём же были причины её упадка и что способствовало её нынешнему возрождению?

Самые ранние упоминания о чае в Корее можно найти в хрониках, составленных в VII веке. Известно, что в 828 году корейский посланник привёз из Китая семена чая и король велел посадить их в южной части страны. В последующие века упоминания чая в корейских текстах стали встречаться намного чаще, так что можно заключить, что к X–XI векам Корея превратилась в страну, где чай хорошо известен, и что в этом отношении она не сильно отличалась от своих чаелюбивых соседей. Более того, по всей вероятности, в Японию и чай, и связанные с ним культурные традиции (включая ранние формы чайной церемонии) пришли из Китая не напрямую, а именно через Корею.

На протяжении эпохи правления династии Корё (с X до конца XIV в.) чаепитие оставалось важным элементом официальных празднеств и государственных ритуалов. Желая выразить свою милость, монархи часто отправляли чай в качестве подарка своим особо отличившимся подданным, а дорогие сорта чая нередко упоминались среди дипломатических даров. Например, в XI–XII веках китайский двор время от времени посылал в Корею чай лунфэн («чай дракона и феникса»). Стоит отметить, что корейские короли тоже отправляли выращенный на полуострове чай правителям соседних стран. Корейские поэты, подобно поэтам Китая и Японии, в те времена сочиняли стихи, посвящённые тихим радостям чаепития.

В текстах того времени можно найти списки сортов чая местного производства, а также названия мест, где чай выращивался. Одним словом, времена династии Корё были золотым веком корейского чая.

Всю эту информацию можно почерпнуть в современных корейских публикациях, посвящённых чайной культуре. Однако эти издания обычно не упоминают, что после XV века культура чаепития в стране пришла в упадок. Это было обусловлено как политическими, так и религиозными причинами.

С момента зарождения чайная культура Кореи обладала одной важной особенностью, которая привела к неожиданным и печальным для неё последствиям: она была тесно связана с буддизмом. Множество ранних источников напрямую связывают употребление чая с буддийскими ритуалами. Поэтому закономерно, что во многих монастырях времён династии Корё имелась отдельная постройка, отведённая исключительно под приготовление чая.

В итоге именно тесная связь с буддизмом оказалась губительной для корейской чайной культуры. В 1392 году династия Корё, традиционно поддерживавшая буддизм, была свергнута. В рядах новой элиты преобладали суровые приверженцы конфуцианства, а буддизм, хотя и избежал полного запрета, стал рассматриваться как учение неблагонадёжное политически и вдобавок сомнительное в интеллектуальном отношении.

Чай, воспринимавшийся как буддийский напиток, тоже пострадал от этих изменений во внутренней государственной политике. Постепенно чаепитие в Корее стало выходить из обихода, а в государственных ритуалах на смену чаю пришли алкогольные напитки. Для образцово-показательного конфуцианского интеллектуала времён династии Ли (конец XIV – начало XX в.), который обычно хотел дистанцироваться от буддийских суеверий, чаепитие стало в некотором смысле политически и интеллектуально подозрительным занятием. Хаос, вызванный японским вторжением 1592–1598 гг., от которого особенно сильно пострадали именно те районы, где в основном и выращивался чай, нанёс дополнительный удар по корейскому чайному производству. В результате выращивание чая пришло в упадок, а его импорт практически сошёл на нет.

Чай, однако, полностью не исчез с Корейского полуострова. Даже в худшие времена его истории, пришедшиеся на XVII–XIX века, чай всё-таки имел верных сторонников. Среди них был, например, Чон Я-гён, один из наиболее ярких корейских мыслителей начала XIX века, который далеко не случайно пользовался псевдонимом Тасан (буквально «чайная гора»). Именно ему принадлежит знаменитое высказывание о том, что страны, где люди пьют чай, процветают, а страны, в которых предпочитают другие напитки, приходят в упадок. Как бы то ни было, чай – не отвар из каких-то непонятных растений, а чай настоящий, приготовленный из листа чайного куста, – в Корее XVI–XIX веков оставался напитком немногих ценителей.

Первые признаки возрождения интереса к чаю появились в 1880-х гг. В те времена корейские сановники стали интересоваться у китайских коллег тем, как можно наладить местное производство чая. Около 1900 года в среде корейской элиты начала распространяться мода на чаепития в западном стиле, с использованием не зелёного чая, доминирующего в Китае и Японии, а чая чёрного, распространённого в Европе (и России).

Однако основной причиной тех перемен, которые привели к возрождению корейской чайной культуры, стало резкое увеличение числа этнических японцев, проживавших в Корее. Их миграция началась в 1880-х гг. и вскоре приобрела массовый характер. Если в 1890 году в Корее было 7245 японцев, то в 1910 году – уже более 170 000. К 1925 году число этнических японцев в Корее достигло 430 000, а к концу колониального правления превысило 800 000, что составляло примерно 3 % всего населения Корейского полуострова.

Переселенцы из Японии сформировали свою собственную общину, которая была в значительной мере изолирована от корейского общества. По существу, японцы хотели воссоздать в Корее привычный для них образ жизни, построить там «маленькую Японию». Как легко догадаться, они скучали и по японскому зелёному чаю.

Данные таможенной статистики показывают: импорт чая рос пропорционально увеличению числа японских поселенцев. Импортировали чай главным образом из Японии, а на втором месте в списке поставщиков (с большим отрывом) шёл Китай. За 1910–1925 гг. объёмы импорта чая в Корею в стоимостном выражении увеличились примерно в пять раз.

Такое положение дел стало беспокоить колониальные власти. Корея, хотя и считалась японской колонией, имела отдельный от Японии бюджет, поэтому крупномасштабный импорт чая оборачивался увеличением дефицита торгового баланса. В эпоху, когда идея импортозамещения пользовалась широкой популярностью, администрация генерал-губернатора решила развернуть местное производство чая для удовлетворения растущего внутреннего спроса (который по-прежнему создавали в основном этнические японцы). С этой целью власти решили поискать в Японии чаеводов, которые согласились бы переехать в колонию.

Среди таких приглашённых специалистов решающую роль сыграл Итиро Одзаки, который до прибытия в Корею в 1909 году работал в японской чайной промышленности. В колониальные времена об Одзаки Итиро говорили как об «отце корейского чайного производства». Одзаки Итиро не пренебрегал корейскими традициями и занимался поисками местных производителей высококачественного чая. Он обнаружил, что лучшие партии чая поступали из буддийского монастыря в уезде Посон: даже во времена упадка чайной культуры некоторые буддийские монастыри сохраняли небольшие плантации чая. Одзаки Итиро купил землю в Посоне, и к концу 1930-х гг. его компания стала крупнейшим производителем чая в Корее.

Во многих случаях на плантациях использовались японские семена, но нередко продолжали выращиваться и местные сорта, пусть и с использованием современной сельскохозяйственной техники и при поддержке японского капитала. В конце 1920-х гг. производством чая занялись также и некоторые корейские земледельцы.



Плантации чая в Посоне. Современный снимок, но примерно так же эти плантации выглядели и сто лет назад, когда в 1920-е гг. Посон стал центром возрождения корейской чайной культуры



Приблизительно в то же время зелёный чай начал возвращаться в массовую культуру питания. В феврале 1926 года газета «Кёнсон ильбо» с некоторым изумлением писала, что «даже простые люди сейчас начинают по достоинству ценить чай». По тону замечания очевидно: такие вкусовые предпочтения были тогда и новы, и необычны; чай по-прежнему воспринимался как редкий и элитный продукт, который способны оценить лишь немногие. Дух новизны можно почувствовать и в заметке «Тона ильбо» от 18 ноября 1933 года: «В прошлом мало кто разбирался в чае. Однако в современных условиях чай стал одним из повседневных товаров».

В распространении чая не обошлось и без политической подоплёки: колониальные власти старались популяризовать среди корейцев чайную церемонию в японском стиле. Она рассматривалась как нечто типично японское, как выражение «истинно японского духа», а потому – и как потенциальный инструмент культурной ассимиляции.

Массовый отъезд из страны этнических японцев в 1945–1949 гг. привёл к новому кризису корейской чайной культуры. Плантации колониальной эры, в том числе и самые главные из них, в уезде Посон, выжили, но выращиваемый на них чай в течение первых десятилетий после восстановления независимости шёл преимущественно на экспорт в Японию, так как после депортации японцев – главных потребителей чая, внутренний спрос на чай в Корее был куда меньше, чем мощности по его производству, которые остались от колониальных времён. Повторное возрождение корейского чая началось около 1970 года, когда в стране вновь появился интерес ко всему традиционному. Разумеется, и о японском факторе в истории корейского чая, и об упадке чайной культуры в годы правления династии Ли предпочли забыть (когда речь заходит о японском влиянии на Корею, позиция подавляющего большинства корейских историков проста: «об этом следует говорить или плохо, или никак»).

Впрочем, трудно сказать, что усилия поклонников и сторонников чаепития в Корее привели к совсем уж радикальным сдвигам в отношении корейцев к этому напитку – хотя, безусловно, ситуация сейчас обстоит лучше, чем полвека назад. Тем не менее основным напитком Кореи остаётся кофе, который попал в страну только в конце XIX века. Кроме того, корейцы активно пьют травяные настойки, а так называемый ячменный чай (поричха) очень часто подаётся в ресторанах в качестве замены обычной воде. Впрочем, надо сказать, что поричха – слабый ячменный отвар – по вкусу мало чем отличается от кипячёной воды. В последнее время в Корее также пользуется популярностью кукурузный отвар, который тоже почему-то считают чаем.

В принципе, в Корее можно найти чайные заведения, где подаётся хорошо приготовленный чай, обычно – зелёный или полуферментированный, наподобие пуэра, причём заваривать его будут не по японским, а по китайским правилам. Матча, японский чай на основе порошка, в Корее тоже известен, но особой популярностью не пользуется.

Практически в любом корейском магазине сейчас можно увидеть упаковки пакетированного зелёного чая. В основном это чай местного производства, часто с добавлением обжаренного риса (здесь уже наблюдается японское влияние – это, как легко догадаться, японский гейманча).

С привычным россиянам (а также европейцам и туркам) чёрным чаем в Корее дело обстоит существенно сложнее. Как уже упоминалось, он появился в стране в самом конце XIX века, однако и в настоящее время остаётся не то, чтобы полной экзотикой, но, скажем, не самым распространённым напитком. Практически в любой кофейне из существующих в Корее сетей (Starbucks и их подражатели) можно заказать довольно качественный пакетированный чёрный чай. Продаются пакетики чёрного чая и в некоторых крупных магазинах. Если же вы, подобно автору этих строк, к чаю относитесь достаточно трепетно, то найти хорошие сорта листового чёрного чая, который можно было бы заварить по всем правилам, в Корее будет непросто – чаще всего это можно сделать в русских или китайских магазинах, клиентура которых состоит из проживающих в Корее россиян (или китайцев).

Корейская чайная культура действительно вышла из состояния летаргического сна, в котором провела несколько столетий, однако Корея и поныне отнюдь не стала страной поклонников чая. Для справки: в 2016 году по потреблению чая на душу населения в мире лидировала Турция (3,16 кг листьев чая в год), за ней шли Ирландия и Великобритания (2,19 и 1,94 кг соответственно). Россия, среднестатистический житель которой потреблял 1,38 кг чайного листа в год, находилась на четвёртом месте, а вот Корея – на 39-м. Среднестатистический кореец в 2016 году превратил в замечательный напиток лишь 0,17 кг (то есть 170 г) чайных листьев – в восемь раз меньше, чем среднестатистический россиянин, и в двенадцать раз меньше, чем среднестатистический англичанин.

Возрождение чайной культуры вкупе с появлением культуры потребления кофе стали причиной распространения в XX веке так называемых чайных комнат (табанов), речь о которых пойдёт в следующей главе.

18

Кофейные зёрна и чайные листья

1923 г. – в Сеуле открывается табан «Игён»


На протяжении многих десятилетий важной чертой городской жизни в Корее были чайные, или, скорее, кофейные, известные как табан (буквально «чайная комната» ). Ещё в начале девяностых как минимум один такой табан можно было найти в пяти-семи минутах ходьбы от любой точки Сеула.

Увы, сейчас старые добрые табаны практически исчезли, на смену им пришли фирменные кафе. С одной стороны, эти стильные кафе выполняют аналогичную функцию: предоставляют посетителям комфортные условия для того, чтобы пообщаться за чашечкой кофе или просто посидеть, занимаясь своими делами. Однако современные кофейни, по большей части воспроизводящие американские и европейские образцы, немало отличаются от табанов ушедшей эпохи.

Золотой век табанов пришёлся на конец восьмидесятых. В 1988 году во всей Корее насчитывалось 39 128 табанов. В одном только Сеуле в 1987 году было 9177 табанов, то есть примерно по одному на каждую тысячу жителей.

На первый взгляд, традиционные табаны кажутся очень корейскими заведениями, но это впечатление обманчиво: в старой Корее, в отличие от Китая, не было культуры потребления чая или других безалкогольных напитков в коммерческом общепите – строго говоря, там не было коммерческого общепита как такового.

Кофе впервые появился в Корее в 1880-х гг. и поначалу потреблялся исключительно иностранцами. Впрочем, в дневниковых записях Горация Аллена, американского миссионера и дипломата, есть упоминание о том, как ещё в 1884 году король угощал западных дипломатов кофе во дворце Кёнбоккун. Судя по этому и другим свидетельствам, к концу XIX века кофе уже был известен некоторым корейцам – тем из них, конечно, кто имел дело с миссионерами и прочими иностранцами.

Первый шаг к созданию табана был сделан в 1902 году, когда известная нам госпожа Зонтаг, родственница российского посланника, использовав обширные связи при дворе, получила право на открытие первой в стране современной гостиницы. В 1896–1897 гг., когда король Кочжон укрывался от японцев в российской миссии, именно Антуанетта Зонтаг стала по утрам готовить ему кофе. Кажется, что именно благодаря этому кофе по-настоящему вошёл в моду при корейском дворе. Кочжон пробовал кофе и раньше, но именно российская немка Антуанетта Зонтаг показала ему, как правильно следует готовить этот напиток, – и он был впечатлён результатами. Именно в её гостинице, на первом этаже, была устроена кофейня под названием «Табан». Так родился новый термин и появился новый тип заведений общественного питания.

Вскоре табаны начали приобретать популярность: их открывали в каждой гостинице современного стиля, а в 1923 году появилось заведение, которое рассматривается теперь как первый типично корейский табан, прародитель всей последующей традиции. Это была чайная «Игён», открытая японским предпринимателем в районе Хонмати, ныне известном как Мёндон. Имеются сообщения и о более ранних табанах, основанных японцами в 1910-х гг., но общенациональная мода на чайные началась, пожалуй, именно с «Игёна».

Вслед за «Игёном» стали появляться многочисленные подражатели, в том числе знаменитый табан «Какаду», который начал работать в 1927 году в районе Чонно. «Какаду», не имевший, несмотря на своё название, никакого отношения к австралийской птице, был открыт известным режиссёром (и его красавицей-подругой) и стал излюбленным местом встреч художников и деятелей кино.

В табанах колониальных времён назначали деловые встречи и романтические свидания, здесь любили бывать торговцы, чиновники, художники, богема. Некоторые табаны славились концертами фортепианной и камерной музыки, в других писатели читали свои произведения гостям, среди которых преобладали такие же писатели и другие люди искусства. Где-то около 1940 года подобного рода выступлениями, например, славился табан «Мадонна».

В колониальные времена табаны были достаточно дорогими заведениями, поэтому их завсегдатаями могли быть только люди довольно обеспеченные. В табанах часто звучала живая музыка, а эффектные интерьеры были оформлены в соответствии с представлениями хозяев о западной роскоши (табаны обычно подчёркивали свою связь с современной западной культурой и старались выглядеть этаким оазисом западной утончённости). Вместе с тем посетители табанов оставляли в них гораздо меньше денег, чем даже в самых дешёвых ресторанах.

В колониальные времена в Сеуле, наряду с табанами, работали похожие на них, но в то же время и заметно отличавшиеся от них заведения, известные как кафе. Кафе были менее целомудренны, чем табаны: в отличие от последних, там подавали алкогольные напитки, а пользовавшиеся сомнительной репутацией девушки из кафе, то есть официантки, считались по совместительству проститутками. Кстати, на официанток в табанах тоже смотрели как на потенциальных поставщиц секс-услуг, но всё-таки на них это отношение распространялось в несколько меньшей степени.

Первые табаны открывались в расчёте на средний класс, который в ту пору был немногочисленным, поэтому они поначалу и не получили широкого распространения. В 1945 году во всём Сеуле, городе с миллионным населением, насчитывалось лишь около 60 табанов.

После освобождения страны от японцев в 1945 году количество чайных стало быстро расти. В бедной стране было очень мало общественных мест, где люди могли бы встретиться и поговорить о работе и о жизни, не заплатив за это удовольствие слишком дорого. В 1950 году, перед началом Корейской войны, в Сеуле уже было 286 чайных, то есть в пять раз больше, чем в 1945 году. К 1960 году их количество увеличится ещё вчетверо, достигнув 1041.

Новые времена привели к значительным изменениям в корейской кофейной культуре. До освобождения страны от Японии в Корее пили исключительно заварной кофе, который готовили из обжаренных кофейных зёрен. В 1945 году, с прибытием американских военных, корейцы познакомились с растворимым кофе, который к тому времени стал неотъемлемой частью солдатского пайка в армии США. Это в ещё большей степени увеличивало популярность кофе в Корее.

Интересно, что успеху табанов способствовала Корейская война. Когда в 1950–1951 гг. множество людей оказалось в лагерях для беженцев в Пусане и прилегающих к нему районах на южном побережье, эти нищие, без гроша в кармане люди не могли позволить себе обеды в ресторанах, да и пригласить гостя в дом им тоже было затруднительно – за отсутствием дома как такового. Но если без встречи никак нельзя было обойтись и какие-то деньги всё-таки имелись, то табан оказывался идеальным выбором.



Типичный корейский табан шестидесятых: мягкие кресла, низкие столики, вентилятор в углу. На улице – лето 1961 года, в стране начались большие перемены, но в табане всё тихо



Новый закон, принятый в Корее в январе 1962 года, установил чёткие различия между табанами и прочими заведениями общественного питания. Согласно новым правилам, подавать в табанах еду (за исключением лёгких закусок) и спиртное стало противозаконным. Отныне в них можно было заказывать только кофе и безалкогольные напитки. В большинстве табанов подавали ещё и чай – как настоящий, листовой, так и корейские травяные «чаи», но кофе оставался там основным напитком.

Типичный корейский табан 1960–1970-х гг. представлял собой относительно просторное помещение с 10–15 столиками. В табанах обычно – но не всегда – царил искусственно созданный полумрак. Внутреннее пространство было обычно поделено невысокими перегородками, и в каждой такой отгороженной секции было по одному-два столика. Устроено всё было так, чтобы людям непросто было расслышать, о чём говорят сидящие за соседними столиками, ведь в табаны приходили именно поговорить, и подчас эти разговоры не были предназначены для посторонних ушей.

Зашедшему в табан посетителю официантка, которую именовали речжи (то есть леди), подавала стакан воды или ячменного отвара – горячего зимой и холодного летом. Некоторые гости часами попивали одну только бесплатную воду или отвар, но при этом ни леди, ни мадам (управляющая чайной) обычно не делали им замечаний. Большинство посетителей, однако, что-либо заказывали.

Меню табанов в те годы, прямо скажем, разнообразием не отличалось. Как правило, гость заказывал чашку растворимого кофе или, много реже, чая. В 1961–1968 гг. кофе в табаны поставляли контрабандой из-за рубежа или – ещё чаще – с американских военных баз. Кофе считался предметом роскоши, а корейское правительство в те времена всеми силами стремилось ограничить импорт товаров, которые не относились к товарам первой необходимости, так что с 1961 года импорт кофе в Корею был запрещён. В 1960-х гг. государственные СМИ пытались проводить кампанию против расточительной привычки пить кофе и рекламировали эрзац-кофе на основе цикория. Запрет на импорт сняли в 1968 году, вскоре после чего в Корее было налажено и собственное производство растворимого кофе.

Обычно официантка в табане просто добавляла кипятка в чашку с растворимым кофе, сахаром и синтетическим забеливателем. Настоящее молоко для забеливания кофе в Корее практически никогда не использовалось: молочные продукты оставались редкостью в Корее вплоть до конца 1970-х гг. Зачастую леди делала это по своему усмотрению, даже не поинтересовавшись вкусами гостя. Отметим кстати, что на каждом столе стояла и пепельница, поскольку табаны были также местами для курения (в те времена некурящих мужчин в Корее, кажется, не было вообще).

В конце 1980-х гг. у классических табанов появился конкурент: в Корее начали распространяться кофейни западного образца. Временами встречается утверждение, что самым первым кофешопом в новом стиле был Jardin, открытый в декабре 1988 года. Официанток в этих кофейных не было, а подавали там свежезаваренный кофе из эспрессо-машины. Качество его, правда, поначалу было посредственным, во всяком случае – с точки зрения тех, кто привык к средиземноморской или немецкой кофейной культуре. Кстати сказать, тогда новые кофешопы подвергались немалой критике: считалось, что там тусуется золотая молодёжь, потерявшая счёт деньгам и готовая заплатить за чашку кофе сумму, которой простому человеку хватает на сытный обед.

Тем не менее в сравнении с новыми кофейнями табаны выглядели всё более старомодными, захудалыми и, наконец, просто сомнительными заведениями, и где-то к 2000 году кофешопы поставили старые добрые табаны на грань полного исчезновения.

Действительно, в последние годы в корейской культуре потребления кофе происходят гигантские перемены. Во-первых, корейцы с каждым годом пьют кофе во всё больших количествах: с 2007 по 2017 год потребление кофе в стране выросло почти в полтора раза. Во-вторых, корейцы активно переходят на кофе, приготовленный из обжаренных зёрен, который с конца 1940-х гг. и до недавнего времени был недешёвой экзотикой.

В 2017 году корейцы, по оценкам маркетологов, выпили 26,5 млрд условных чашек кофе. Из этого количества чуть больше половины – 16 млрд – была потреблена в виде кофе растворимого. Приготовленного из обжаренных зёрен напитка, включая эспрессо, было выпито 3,6 млрд чашек, а остальное было потреблено в виде готового кофе в упаковке (очень популярного в Корее) и в виде кофейных напитков.

Кофешопы девяностых были только началом трансформации корейской кофейной культуры. Следующим поворотным моментом стало появление в Корее кофеен Starbucks. На корейской земле первые заведения этой крупнейшей транснациональной сети открылись в 1999 году, в 2009 году их было уже 300, а в 2019 году – 1290. Такой взрывной рост ясно свидетельствует о том, что вкусы у людей изменились, и корейцы теперь готовы платить существенные деньги за возможность отведать добротного кофе. Молодёжь из семей среднего класса составляет основную клиентуру Starbucks и подобных ему сетей, поэтому неудивительно, что новые кофейни часто открываются неподалёку от университетов.

Вслед за Starbucks в Корее начали одна за одной появляться и другие сети кофеен – как зарубежных, так и отечественных. Всего в Корее по состоянию на июль 2019 года имелось 71 000 кофеен разных типов – примерно по одной кофейне на 720 жителей. Для справки, в 2009 году их было 27 000, то есть в два с половиной раза меньше, – воистину, в Корее наблюдается настоящий кофейный бум.

По количеству точек продажи крупнейшей корейской сетью кофеен была Ediya (2399 точек в 2019 году). Если же говорить об объёмах продаж, то она находилась на третьем месте, уступив первое и второе места сети Starbucks и корейской сети Twosome Place (у последней точки являются не столько кофейными, сколько кафе-кондитерскими).



Интерьер дорогого и модного кафе в Канныне (город на восточном побережье страны) в 2018 году. В таких кафе главным является разнообразный широчайший выбор как сортов кофейных зёрен, так и способов приготовления самого напитка. С другой стороны, в таких элитных кафе выбор выпечки невелик (для любителей сладкого есть кафе-кондитерские)



А что же стало со старыми добрыми табанами, где в прежние времена было заключено столько деловых сделок и родилось несчётное количество творческих идей? Увы, ничто не вечно под луной – просуществовав без малого столетие, они к нашему времени практически вымерли.

Как уже говорилось, в колониальные времена табаны были местами, в которых собирались сеульская богема и в которых обсуждались многие из их творческих проектов. Именно в табанах колониальных времён часто рождались идеи первых корейских фильмов – и в следующей главе мы поговорим о корейском кинематографе колониальных десятилетий.

19

Во мраке кинозалов Кёнсона

1923 г. – сняты первые корейские художественные фильмы


Кинематограф – это, пожалуй, одно из самых ярких явлений современной массовой культуры. Кинематограф – искусство коммерческое, и адресовано оно массовому зрителю: снимать кино для себя в принципе невозможно. Кинематограф является также творчеством коллективным, поскольку над каждым фильмом работает команда, состоящая из десятков, а то и сотен человек. Наконец, производство фильма стоит немалых денег, которые нужно откуда-то взять, и необходимость добывать финансирование означает, что кинематографисты сильно зависят от тех, кто даёт им деньги (будь то государство или бизнес), и, соответственно, вынуждены подстраиваться под вкусы и политические задачи спонсоров – не забывая при этом и о пристрастиях зрителей.

История корейского кинематографа начинается около 1900 года, всего лишь через пять-шесть лет после того, как в зале на бульваре Капуцинок (именно Капуцинок, а не Капуцинов!) братья Люмьер провели первый в истории киносеанс. По поводу того, когда именно в Корее впервые показали фильм, точных сведений нет. В конце XIX века кинематограф ещё не воспринимался как искусство, а считался, скорее, очередным техническим чудом. Люди шли в кино не потому, что хотели посмотреть фильм, а просто потому, что им были любопытны движущиеся фотографии – зрелище по тем временам невиданное.

Около 1900 года в корейских газетах стали время от времени появляться рекламные объявления о показе хвальдон сачжин, то есть «движущихся фотографий». Не до конца ясно, что именно подразумевается под этим термином. Похоже, что так могла именоваться демонстрация привычных нам кинофильмов (разумеется, хроникальных и видовых), хотя в некоторых случаях речь могла идти всего лишь о публичном показе диафильмов (как сказали бы сейчас, слайдов – это развлечение в Корее тех времён тоже было весьма популярно). Однако в июне 1903 года в газете «Хвансон синмун» появилась реклама, из текста которой видно, что речь в ней идёт именно о киносеансах в нашем нынешнем понимании. Сеансы проводились в районе рынка «Тондэмун», и на них показывались видовые документальные фильмы. Сеансы шли по вечерам, фильмы демонстрировались прямо под открытым небом (объявление предупреждало, что в случае дождя показ фильма не состоится).

Известно, что около 1900 года возможность познакомиться с кинематографом получил корейский король Кочжон. В те времена в Корею довольно часто приезжал американский журналист, путешественник и этнограф Бартон Холмс. Сейчас этот человек во многом забыт, но тогда он был не только американской, но и мировой знаменитостью. Одна из многочисленных заслуг Бартона Холмса заключается в том, что он стал одним из создателей мировой кинодокументалистики: во время своих многочисленных путешествий он снимал виды тех мест, где ему приходилось бывать. Известно, что во время одной из поездок в Корею Бартон Холмс оборудовал во дворце импровизированный кинозал и показал некоторые из своих хроникально-видовых картин королю Кочжону.

Когда в 1903 году в Корее был открыт первый постоянный государственный театр «Хёпрюльса», его просторное помещение часто использовали для показа кинофильмов. Любопытно, что в те времена, несмотря на наличие театрального здания, театральных постановок как таковых в Корее ещё не было – корейская драматургия только зарождалась. Поэтому построенный с благословения правительства театральный зал использовался как для показа фильмов, так и для организации концертов и иных массовых представлений.

Первое время кинематограф в Корее имел, если можно так сказать, ярмарочный характер. Кино в основном показывали мелкие предприниматели: импровизированный кинотеатр они устраивали где-нибудь на рынке. Обычно такой кинотеатр был просто большой палаткой, а то и отгороженным участком под открытым небом. У каждого такого странствующего киномеханика был свой, достаточно ограниченный, набор фильмов. Постоянные посетители того или иного рынка за несколько дней могли посмотреть практически весь наличный репертуар. Когда киномеханик видел, что интерес к имеющейся у него кинопродукции падает, он паковал проектор, разбирал палатку и отправлялся на другой рынок.



Фотография из альбома видов Кёнсона 1930-х гг. Справа – кинотеатр «Мэйдзи» в районе Хонмати (ныне район Мёндон, здание сохранилось и используется как театр), слева – театр «Такарадзука» (здание снесено в конце 1990-х гг.)



Около 1910 года в корейском кинопрокате стали появляться первые художественные фильмы: в то время во всём мире кинематограф начинал постепенно превращаться из технического аттракциона в искусство. Тогда же стали появляться в Корее и постоянные кинотеатры. Принято считать, что первый кинотеатр открылся в Кёнсоне (Сеуле) в 1907 году, но, как это часто бывает, кандидатов на звание первого кинотеатра несколько – тут всё зависит от того, что понимается под словом кинотеатр. Крупнейшим в колониальном Кёнсоне был кинотеатр «Тансонса», открывшийся в 1907-м и реконструированный в 1934 году. После реконструкции его зал мог вмещать 1200 зрителей. Любопытно, что на самых ранних этапах истории корейского кинопроката мужчины и женщины в зале сидели отдельно друг от друга в специальных мужских и женских секциях. Традиции конфуцианства, настаивавшего на строгом разделении полов, были ещё сильны, и многих вводило в смущение то обстоятельство, что мужчины и женщины оказываются слишком близко друг к другу в тёмном пространстве кинозала.

Разумеется, до начала 1930-х гг. кинематограф в Корее был немым. Любопытно, что в Корею попала традиция, в эпоху немого кино распространённая в Восточной Азии, но практически отсутствовавшая за её пределами, – традиция штатного рассказчика, который объяснял зрителям происходящее на экране. В большинстве стран считали, что для понимания сюжета вполне хватает интертитров (а также музыки в исполнении пианиста-тапёра). Однако и в Японии, и в Корее, и в Китае во время демонстрации фильма на сцене присутствовал профессиональный рассказчик (в Корее его именовали пёнса ), который в самом драматическом стиле, «с выражением» объяснял зрителям сюжет и комментировал происходящее на экране. Кроме пёнса на сеансе присутствовал и тапёр, обеспечивавший фильмам музыкальное сопровождение на пианино.

Профессиональные рассказчики-пёнса пользовались большой популярностью, так что на афишах того времени их имена упоминались наравне с именами артистов и режиссёров. Ведущие кинотеатры конкурировали за привлечение самых популярных рассказчиков и были готовы платить им очень приличные деньги – хороший рассказчик в среднем получал в 1920-е гг. примерно столько же, сколько известный артист. Некоторые историки корейского кино даже предлагают считать рассказчиков-пёнса первыми корейскими киноартистами, появившимися до начала производства корейских фильмов.

Среди пёнса были и японцы. Кёнсон в колониальные времена был городом двунациональным и двуязычным (этнические японцы составляли около четверти населения корейской столицы), так что в кинотеатрах там были как корейские пёнса, так и японские бэнси. При этом один и тот же фильм мог комментироваться на одном сеансе корейским, а на другом – японским рассказчиком. Разумеется, корейцы обычно шли на сеансы, где комментарий был на корейском языке, а японцы, соответственно, предпочитали сеансы с устным комментарием на японском.

Надо помнить, что в колониальные времена в корейском прокате преобладали иностранные фильмы. Даже после того, как в Корее стали снимать своё кино, на фильмы местного производства приходилась лишь небольшая доля корейского кинорынка. Например, в январе 1925 года в кинотеатрах столицы генерал-губернаторства было показано 407 фильмов – 291 западный и 116 японских. На раннем этапе, то есть примерно до 1915–1916 гг., среди западных фильмов заметное место занимали работы европейских кинематографистов, но после Первой мировой войны продукция Голливуда стала доминировать и на корейских экранах. Таким образом, когда в 1930-е гг. житель Кёнсона шёл в кинотеатр, он, скорее всего, собирался посмотреть там новый американский фильм.

Разумеется, колониальные власти не были довольны таким голливудским засильем. Когда отношения США и Японии стали ухудшаться, доминирование американских фильмов в глазах колониальной администрации превратилось в серьёзную политическую проблему, для решения которой в 1934 году была введена система ограничительных квот на показ иностранных фильмов. Подразумевалось, что на смену американским лентам должны прийти фильмы «отечественного производства» – то есть, разумеется, японские. Административным путём американские кинокартины были действительно вытеснены с корейских экранов, но, как легко догадаться, после 1945 года началась новая эпоха доминирования Голливуда – в Южной Корее она продолжалась до конца 1990-х гг.

Согласно последним исследованиям, самый первый художественный фильм в Корее был снят в 1919 году. Хотя тот фильм не предназначался для самостоятельного показа, а был лишь частью театрального представления, с него начинается отсчёт истории корейского кинематографа, в 2019 году отметившего, таким образом, своё столетие.

К сожалению, большинство корейских фильмов колониальных времён до наших дней не сохранилось. В те времена к фильмам относились не слишком серьёзно, и никто не озаботился созданием архива кинопродукции. В результате практически все ранние картины затерялись в хаосе Корейской войны. Относится это даже к таким ключевым для корейского киноискусства работам, как, например, фильм «Ариран», о котором мы поговорим ниже. О корейском кинематографе 1919–1935 гг. сейчас можно судить в основном по публикациям в прессе того времени и – в редких случаях – по отдельным кадрам из фильмов тех лет, сохранившимся чудом.

В 1923 году начался рост корейского кинопроизводства. Тогда почти одновременно были сняты три картины, каждая из которых может претендовать на звание первого настоящего корейского кинофильма (в отличие от неполнометражного фильма 1919 года).

Одной из них стала лента «Клятва под луной», снятая на деньги генерал-губернаторства и носившая, как мы сейчас сказали бы, воспитательный характер (если хотите – являлась социальной рекламой). Речь в ней шла о необходимости быть бережливым, дисциплинированным, избегать азартных игр и не злоупотреблять спиртным. Другой лентой, снятой в том же 1923 году, стала экранизация классического произведения корейской литературы, «Повести о верной Чхунхян» (впоследствии таких экранизаций будет ещё много). Примечательно, что фильм с известнейшим в Корее сюжетом и корейскими актёрами снял японский режиссёр. Третий фильм назывался «Государственная граница» и был посвящён актуальным проблемам корейского общества: речь в нём шла об отношениях в новой семье, то есть в семье, где жена тоже получила образование и поэтому не была готова мириться с традиционной ролью покорной конфуцианской женщины, жены-матери-невестки. В некотором смысле в «Государственной границе» речь шла о тех же проблемах, которые волнуют феминисток и в наши дни.

Поворотным стал 1926 год, когда на экраны вышел фильм На Ун-гю «Ариран», первая коммерчески успешная корейская кинокартина. Только за первый год проката «Ариран» посмотрели более миллиона зрителей – такой результат показался бы весьма впечатляющим даже в наши дни.

Создателя фильма, На Ун-гю, можно считать отцом современного корейского кинематографа. В момент выхода фильма «Ариран» он был очень молодым человеком – в 1926 году ему исполнилось 24 года. Однако, несмотря на молодость, На Ун-гю имел к тому времени уже очень колоритную биографию.

Он родился в городе Хверёне, расположенном на территории нынешней Северной Кореи, на самой границе с Китаем. В молодые годы – по сути ещё подростком – будущий кинодеятель вступил в отряд знаменитого партизанского командира Хон Пом-до, который вёл вооружённую борьбу против японцев на территории китайской Маньчжурии. Впоследствии На Ун-гю даже провёл некоторое время в охваченной Гражданской войной России.

По возвращении на родину, проведя полтора года в японской тюрьме в качестве политического заключённого, На Ун-гю решил заняться кинематографом, которым, как и многие молодые корейцы тех лет, был страстно увлечён.

После ряда экспериментов в 1926 году он приступил к работе над фильмом «Ариран», навсегда вписавшим его имя в историю корейского кинематографа. Часто утверждают, что На Ун-гю был режиссёром ленты, но похоже, это не совсем так – с ним на съёмках работал японский режиссёр. Сейчас корейские историки националистических взглядов, разумеется, заявляют, что присутствие японца на площадке было «чисто формальным» и что его пригласили в «целях маскировки», но поверить этим пылким патриотам как-то сложно. В любом случае роль На Ун-гю в этом, как бы сейчас выразились, проекте была огромна – он был и продюсером, и автором сценария, и исполнителем главной роли. В фильме речь шла о проблемах колониальной корейской деревни и трудностях, с которыми сталкивалось первое поколение корейской интеллигенции.



Нам Ун-гю – один из отцов-основателей корейской кинематографии – актёр, продюсер, режиссёр и сценарист



«Ариран» стал сенсацией. Он вышел на экраны в октябре 1926 года, а уже через год его посмотрели 1,2 млн зрителей. Этот оглушительный кассовый успех показал, что и у корейского кино есть коммерческий потенциал, так что у На Ун-гю тут же нашлись продолжатели. Сам он активно работал в кинематографе вплоть до смерти в 1937 году. Иногда он выступал в качестве режиссёра, но чаще работал как актёр.

С 1923 и по 1945 год в Корее было снято 148 художественных фильмов. В середине 1930-х гг. начался переход к звуковому кино: первый звуковой фильм был снят в 1935 году – это была очередная экранизация всё той же «Повести о верной Чхунхян». Любопытно, кстати, что На Ун-гю тоже переснял «Ариран», сделав его звуковой ремейк.

В конце 1930-х гг. положение корейского кинематографа значительно ухудшилось. В 1940 году колониальные власти, которые уже с 1935–1937 гг. серьёзно закручивали гайки и ужесточали цензуру, ввели в действие «Закон о корейском кинематографе», который поставил всё кинодело в Корее под прямой контроль колониальных властей.

Тем не менее фильмы в Корее продолжали снимать ещё несколько лет. Правда, их содержание соответствовало требованиям момента и политике колониальной администрации – речь всё больше шла о необходимости бороться за освобождение Восточной Азии от гнёта западных капиталистов и советских коммунистов, а также о важности создания Восточноазиатской сферы сопроцветания под мудрым правлением микадо. Фильмы эти призывали корейцев жить и работать для фронта, и, разумеется, вступать в императорскую армию, чтобы героически сражаться с врагами Японской империи.

Впрочем, пропаганда эта работала далеко не всегда (хотя и чаще, чем сейчас обычно утверждают). Сопротивление колониальному режиму имело две основные формы, и вели его две основные политические силы – коммунисты и националисты. О возникновении корейского коммунистического движения речь пойдёт в следующей главе, а к истории корейского кинематографа мы вернёмся позже, в главе 39.

20

Рождение партии

1925 г. – основание Коммунистической партии Кореи, 17 апреля


1925 года в китайском ресторане в центре Сеуле прошло мероприятие, которое официально именовалось «банкетом журналистов». Однако под банкет было замаскировано нечто совсем иное: в тот день в Сеуле нелегально прошёл Первый (учредительный) съезд Коммунистической партии Кореи. Созданная тогда партия просуществовала недолго, около трёх лет, но её основание ознаменовало рождение новой политической силы, которой предстояло играть важную роль в корейской истории на протяжении всего следующего столетия.

В период между двумя мировыми войнами интерес к идеям коммунизма был характерен не только для Кореи – это было общемировым явлением. Коммунизм воспринимался как дерзкий эксперимент, как попытка уничтожить старый мир, казавшийся безнадёжно прогнившим, и построить на его руинах что-то новое, ни на что не похожее, и, разумеется, прекрасное.

На фоне Великой депрессии многим читателям западных газет и журналов Советский Союз казался островом процветания в океане страданий и нищеты. Разумеется, были и газеты, сообщавшие, что слухи о советском благополучии сильно преувеличены и что в действительности в СССР в начале 1930-х гг. случился голод, который унёс миллионы жизней. Были сообщения и о репрессиях, и о лагерях. Однако большая часть западной интеллигенции, среди которой тогда, как и сейчас, были очень популярны левые настроения, с порога отвергала любую негативную информацию о Стране Советов, объявляя её «пропагандистскими измышлениями и клеветой». Бернард Шоу, Ромен Роллан и прочие «прогрессивные деятели» Запада славили благоденствие счастливых обитателей Советского Союза, который представлялся им государством будущего.

С течением времени, после прихода к власти Гитлера, на отношение к Советскому Союзу стал влиять и ещё один фактор: СССР и мировое коммунистическое движение занимали решительно антифашистские позиции. В результате симпатии к СССР стали испытывать и те, кто при других обстоятельствах едва ли проявил бы особый интерес к мечтаниям коммунистов и их сторонников. Впрочем, германским фашизмом дело не ограничивалось: в Восточной Азии СССР воспринимался ещё и как один из главных противников японского милитаризма (кстати, также воспринимались там и США) – и это немало усиливало интерес к нему среди местной интеллигенции.

В колониальной Корее симпатии к коммунизму зародились в среде молодых образованных горожан – первого поколения интеллигенции, получившего современнее образование. Любопытно, что многие, если не большинство из них, были выходцами из протестантских семей. Впрочем, это не удивительно: именно христиане (в первую очередь – протестанты) были склонны отправлять детей в «новые школы», то есть в школы, где учили не конфуцианской философии и древнекитайскому языку, а физике и математике, а также основам современных социальных теорий и представлений об обществе. Многие из этих молодых людей были недовольны существующим порядком вещей и заняты активными поисками политической программы, которая указала бы им путь к изменению этого порядка.

Молодых корейцев в 1920-х гг. совершенно не привлекал конфуцианский традиционализм (его корейскую версию можно было бы назвать конфуцианским фундаментализмом). К 1925 году, наверное, никто среди тех корейцев, кому на тот момент было меньше сорока, не считал, что возвращение к конфуцианским идеалам прошлого возможно и, главное, желательно. Молодые люди горячо верили в прогресс, науку и технику. Та прекрасная Корея будущего, о которой они мечтали, должна была стать страной железных дорог, многоэтажных зданий и самолётов (или, может быть, дирижаблей), а не государством благородных конфуцианских мужей, проводящих время в дискуссиях о тонкостях учения Мэн-цзы. Для корейской молодёжи 1920-х гг. конфуцианство было олицетворением тёмного прошлого, обузой и препятствием на пути к прекрасному будущему.

Казалось бы, этих молодых людей должны были увлечь идеи либеральной демократии. Некоторых эти идеи, действительно, увлекли, но – далеко не всех. Доктрина рыночной экономики (то есть капитализма) и либеральной демократии имела свои недостатки, которые были многим очевидны. Во-первых, с конца 1920-х гг. демократия отступала по всему миру. Когда в 1933 году в Германии пришёл к власти Гитлер, во всём мире не нашлось бы, наверное, и пары десятков стран, которые можно было назвать демократическими. Во-вторых, идеи либеральной демократии были слишком тесно связаны с империалистическими державами, которые в тот период хозяйничали в Азии. Либеральная демократия (не без оснований) казалась молодым корейским интеллигентам той идеологической силой, которая оправдывала или по меньшей мере мирилась с колониальным подчинением цветного населения Азии и Африки.

С другой стороны, коммунизм в его советско-ленинской интерпретации многим казался научным методом построения утопического будущего. Вдобавок коммунисты резко противопоставляли себя и расизму, и колониализму. Коммунизм обещал технический прогресс и экономический рост, а также преодоление пороков империализма и общественного неравенства.

Важно отметить, что с самого начала своей истории коммунизм в Корее – так же как и в других странах Восточной Азии – имел ощутимый националистический привкус. В развитых странах Запада коммунизм чаще всего виделся способом решения социальных проблем, и люди, которые вступали в коммунистические партии стран Запада в те времена, делали это обычно потому, что их волновала судьба бедноты – и не всегда даже бедноты своей страны (многие молодые идеалисты пылко мечтали о «земшарной республике советов»).

В Восточной же Азии на коммунизм смотрели под другим углом зрения. Конечно, и среди коммунистов Китая и Кореи были мечтатели, рассуждавшие исключительно в мировом масштабе и всегда готовые «пойти воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать». Однако большинство тех, кто заинтересовался коммунизмом в Восточной Азии в 1920–1930 гг., не слишком беспокоила судьба крестьян Гренады или батраков Гондураса. Новое западное учение воспринималось ими в первую очередь как эффективная программа ускоренной модернизации их собственной страны. Таким образом, молодые азиатские последователи коммунизма руководствовались не столько неприятием социального неравенства, сколько чувством национального унижения и желанием вернуть своим странам утраченное величие. Это делало коммунистическое движение в Восточной Азии потенциально националистическим, что ясно показали события, случившиеся после 1945 года.

Как бы то ни было, в 1920-х гг. марксизм (обычно в его ленинской, а затем и в сталинской интерпретации) в Корее превратился в интеллектуальную моду – к немалому раздражению и беспокойству колониальных властей.

Марксизм распространялся в Корее по двум главным каналам. Прежде всего сведения о нём поступали непосредственно из СССР, где в 1920-х гг. проживала вторая по численности в мире община этнических корейцев. Во-вторых, его распространяли корейские студенты, которые учились в Японии.

В то время как в Корее колониальными властями была налажена эффективная система политической слежки, порядки в самой Японии 1920-х гг. были намного либеральнее. Колониальные власти поощряли и даже финансово стимулировали поездки молодых корейцев на учёбу в Японию, рассчитывая на то, что по возвращении домой они станут восторженными поклонниками всего японского. Однако этот план не сработал: кружки корейских студентов в Токио стали рассадниками национализма, и многие из этих молодых людей вернулись в Корею радикальными революционерами-марксистами – ведь марксизм был тогда очень популярен и в японской университетской среде.

Однако решающую роль в формировании первого поколения корейских коммунистов сыграла, конечно, Советская Россия. Некоторые этнические корейцы, проживавшие в России и получившие там современное образование, сочувствовали марксистским идеям ещё до революции 1917 года. Среди них была, например, Александра Станкевич, урождённая Ким, которая на раннем этапе Гражданской войны входила в число виднейших большевистских руководителей Приморья (убита японскими интервентами в 1918 году).

В годы Гражданской войны этнические корейцы России в большом количестве вступили в красные партизанские отряды. Большевизм привлекал их своим антиимпериалистическим духом, тем, что обещал национальное равноправие, и в особенности намерением провести радикальную земельную реформу и отдать землю тем, кто её обрабатывает (большинство российских корейцев были крестьянами и обычно работали на арендованной земле). Немаловажным был и тот факт, что на российском Дальнем Востоке одним из главных врагов красных были японцы: начинал действовать известный принцип «враг моего врага – мой друг».

В результате к началу 1920-х гг. в Приморье трудно было бы найти другую этническую группу, члены которой поддерживали бы коммунистические идеи так же истово, как местные корейцы. Около четверти всех взрослых мужчин из числа российских корейцев добровольно вступили в Красную Армию или в красные партизанские отряды, а в годы Гражданской войны на Дальнем Востоке красные партизаны знали, что всегда могут рассчитывать на гостеприимство в корейских деревнях (реакция местных русских крестьян на появление красных партизан была куда менее предсказуемой).

Корейские националисты, бежавшие в Россию в 1905–1912 гг., ещё в большей степени были заинтересованы в союзе с большевиками. Некоторые из этих эмигрантов были из среды корейской интеллигенции, тогда как другие в прошлом участвовали в партизанских выступлениях 1905–1911 гг. В некоторых случаях отряды корейских партизан после 1910 года переходили на территорию России в полном составе. Там им приходилось сдавать оружие и отказываться от продолжения активной политической деятельности, так как российское правительство, настроенное после поражения в войне 1904–1905 гг. на поддержание хороших и даже союзных отношений с Японией, совсем не хотело превращения российского Дальнего Востока в базу для деятельности, направленной против восточного соседа. Однако бывшие партизаны всё-таки получали в России убежище, становились там крестьянами или ремесленниками, но при этом оставались верны своим бывшим командирам и мечте о независимости Кореи.

Большинство корейцев, вступивших в ряды Красной Армии в годы Гражданской войны, не имели внятной идеологии. Они были движимы одновременно и антияпонскими настроениями, и желанием получить земельный надел, и надеждами на преодоление национальной дискриминации – и всё это толкало их в сторону красных. Однако политико-воспитательная работа в Красной Армии была налажена хорошо, так что, проведя у красных пару лет, многие молодые российские корейцы становились убеждёнными коммунистами, готовыми, в частности, нести свет марксистско-ленинского учения в Корею, на землю своих предков. Старшие партизанские командиры, ветераны сопротивления 1905–1911 гг., тоже тянулись к коммунизму.

Одним из таких партизанских лидеров был Ли Тон-хви, бывший офицер Корейской императорской армии, который был одним из организаторов партизанского движения против японских колониальных властей и после его разгрома укрылся в России. В 1918 году Ли Тон-хви основал первую корейскую коммунистическую организацию, которая официально именовалась Корейской социалистической партией. Произошло это в Хабаровске, а подавляющее большинство членов партии составили российские корейцы. Инициатива Ли Тон-хви привлекла немалое внимание, и его даже приглашали в Москву на личную встречу с Лениным.

Вскоре Ли Тон-хви совершил поездку в Шанхай. Там в 1919 году он принял активное участие в формировании Временного правительства Республики Корея в изгнании – того самого Временного правительства, основание которого в современной южнокорейской историографии полагается считать началом истории Южнокорейского государства (о том, насколько объективна это точка зрения, мы здесь говорить не будем). Идеологического противоречия в этом нет, так как в ту пору раскол между левыми и правыми националистами ещё только зарождался.

Усилия по созданию в Корее Коммунистической партии поддерживались Москвой: отчасти – по причине искреннего миссионерского рвения и желания спасти погрязший в капиталистических грехах мир, а отчасти – по геополитическим соображениям, причём с течением времени геополитические расчёты стали всё больше доминировать над миссионерскими мечтаниями. Коминтерн, международный центр коммунистического движения, активно отправлял в Корею своих нелегальных работников, а также помогал зарождающимся коммунистическим организациям деньгами, подготовкой кадров и т. д. Траты эти казались целесообразными: после мощных антияпонских выступлений весной 1919 года многие верили, что революция в Корее не за горами.

К 1924–1925 гг. в самой Корее и за её пределами было уже довольно много марксистских организаций, так что официальное создание Коммунистической партии выглядело очередным логическим шагом.

Однако на этом пути стояло одно большое препятствие. В те времена мировое коммунистическое движение характеризовалось дисциплинированностью и сплочённостью. Для того чтобы стать полноценной компартией, местная коммунистическая организация должна была быть официально признана в таком качестве Коминтерном. При этом в одной стране могла существовать только одна компартия. Однако несколько нелегальных коммунистических групп, действовавших как в самой Корее, так и за рубежом, никак не могли договориться о том, какая из них должна стать ядром будущей партии. Это приводило к некрасивым фракционным стычкам, чем были крайне недовольны функционеры Коминтерна, которым приходилось тратить немалое время на выслушивание взаимных обвинений и доносов.

Тем не менее усилия Коминтерна были не напрасны. К началу 1925 года фракционная борьба несколько стихла, и в апреле представители коммунистических групп собрались в Сеуле на Первый съезд, чтобы там официально учредить Коммунистическую партию Кореи.

Всего несколько месяцев спустя партия пережила серьёзное потрясение. В ноябре 1925 года в корейском городке Синыйджу, расположенном на границе между Кореей и Китаем, произошёл инцидент: два молодых корейца вступили в конфликт с японским полицейским и местным корейцем-адвокатом, известным своими прояпонскими взглядами. Ссора переросла в драку, и молодых корейцев арестовали. Их обыск привёл к неожиданному открытию: дерзкие корейцы оказались курьерами, оправленными подпольным руководством Компартии в Шанхай. Обнаруженные у них документы давали понять, что в Корее создана Коммунистическая партия, в этих бумагах содержалась важная информация о её лидерах, большинство из которых были тут же арестованы.

В декабре 1928 года корейские левые получили из Москвы постановление о роспуске Корейской коммунистической партии. Решение было принято Коминтерном и являлось довольно необычным. Теоретически руководители Коминтерна имели право распустить любую коммунистическую партию, но на практике Коминтерн редко пользовался этим правом.

Каковы же были причины такого решения? Основных было две. Во-первых, полицейские преследования и частые аресты руководства практически обезглавили Компартию Кореи, большинство лидеров которой к концу 1928 года оказались в заключении. Во-вторых, продолжавшиеся и после формального создания партии склоки между конкурирующими фракциями и их лидерами крайне надоели руководству Коминтерна.

Таким образом, Корейская коммунистическая партия прекратила своё существование. Она была формально воссоздана только в 1945 году. Однако коммунистическая идеология сохраняла заметную популярность среди корейской интеллигенции и в тридцатые, и в сороковые годы.

В период с 1930 по 1945 год большинство корейских коммунистов вели свою политическую деятельность за пределами страны – в основном в Китае и в СССР. Тем не менее отдельные коммунистические ячейки продолжали существовать и в самой Корее. Коммунисты активно участвовали в местном рабочем движении, вели пропаганду, собирали разведданные, которые могли пригодиться Советскому Союзу в будущей войне с Японией.

Подавляющее большинство тех, кто были лидерами корейского коммунистического движения двадцатых, были в итоге казнены или умерли в тюрьмах. Часть из них погибла в тюрьмах колониальных времён, некоторые – в южнокорейских тюрьмах времён правления Ли Сын-мана, но большая часть после 1945 года перебралась в Северную Корею. Там эти люди поначалу заняли высокие посты, но потом почти все они стали жертвами репрессий, которые организовал против них Ким Ир Сен и его сторонники. Основатель Северокорейского государства не жаловал ни ранних революционеров из сеульского подполья, ни людей, слишком тесно связанных с Советским Союзом и Китаем, – и отделался от них при первой возможности.

Для многих идеалистов двадцатых, вероятно, сообщение о том, что они окончат жизнь в тюрьме, не показалось бы неожиданным: идеология коммунистов того времени предусматривала высокую вероятность мученического конца. Однако вряд ли они могли предположить, что падут не от рук японских жандармов или корейской «реакционной буржуазии», а от рук своих же соратников. Впрочем, в этом нет ничего необычного: похожая судьба ждала основателей революционного движения в большинстве стран, где коммунисты оказались у власти.

Некоторые из участников Первого съезда, будучи сторонниками всего нового и современного, наверняка бывали на авиационных шоу, ставших частью жизни Кёнсона и других корейских городов в 1920-е гг. Об этих шоу и о зарождении корейской авиации в целом пойдёт у нас речь в следующей главе.

21

Пассажиров просим на посадку

1929 г. – начинает работать первая корейская авиалиния


В колониальные времена, то есть в период с 1910 по 1945 год, главным и даже почти единственным средством передвижения на дальние расстояния (насколько словосочетание дальние расстояния в принципе вообще применимо к такой небольшой стране, как Корея) являлся поезд. Междугородние автобусы появились в стране довольно рано: первый вышел на линию ещё в 1911 году. Однако сеть дорог с твёрдым покрытием была построена в стране сравнительно недавно, в семидесятые годы, и только после этого междугородний автобус действительно вошёл в повседневную жизнь корейцев.

Тем не менее уже с конца 1920-х гг. для страстных, склонных к приключениям состоятельных людей существовала и альтернатива поезду – они могли добраться из Сеула в Пусан или Пхеньян на самолёте.

Первые самолёты появились в небе Сеула в начале 1910-х гг. Принадлежали эти летательные аппараты японским вооружённым силам – время от времени японские военные бипланы совершали испытательные полёты в районе нынешнего Итхэвона, где располагалась главная японская военная база. Судя по всему, первый раз аэроплан появился в воздушном пространстве столицы в 1913 году, когда лейтенант Нарахара испытывал летательный аппарат собственной конструкции, а в августе 1914 года японский лётчик Такаса пролетел на своём «Кёртиссе» над центром Сеула – к великому удивлению жителей города!

В 1916 году японская армия создала первую на территории Кореи военно-воздушную базу. Располагалась она на острове Ёыйдо, неподалёку от места, где сейчас находятся здание парламента и огромный комплекс телекомпании KBS. В те времена Ёыйдо был большим песчаным островом, значительная часть которого оказывалась под водой во время летних разливов Хангана, и по этой причине остров тогда оставался практически ненаселённым. Именно на острове Ёыйдо – в той его части, что редко подвергалась затоплениям, – и возник главный аэродром Сеула, который находился там вплоть до конца 1950-х гг., когда его сменил аэропорт в Кимпхо.

Аэродром на Ёыйдо использовался в основном японской военной авиацией. Однако время от времени там организовывались и показательные полёты для местной публики: в те времена в Корее, как и везде, страстно любили авиацию и воспринимали её как символ технического прогресса. Показательные выступления проводили как японские пилоты, так и появлявшиеся время от времени в Корее иностранные мастера пилотажа – американцы и европейцы, причём эти полёты пользовались невероятной популярностью.

В декабре 1922 года на Ёыйдо с показательными полётами впервые выступил корейский лётчик. Ан Чхан-нам окончил лётное училище в Японии, и его выступления в Кёнсоне были лишь окончанием тура, который начался в Японии, где он выступал на соревнованиях пилотов почтовой авиации – и занял на этих соревнованиях первое место.

Декабрьским утром 1922 года, в день выступления Ан Чхан-нама, на Ёыйдо собралась огромная толпа – по оценкам, присутствовали около 50 000 человек, то есть на остров пришёл каждый пятый житель Кёнсона (Сеула). По меркам того времени, такое скопление народу не было совсем уж удивительным – при более благоприятной погоде на показательные выступления на Ёыйдо приходило и больше людей (в 1920 году участников перелёта Рим – Токио встречало около 100 000 человек, то есть едва ли не большинство взрослых сеульцев). Строго говоря, Ан был не первым корейцем, который получил лицензию пилота, но он был первым корейцем, который поднял самолёт в небо родины. Особое впечатление на собравшихся произвело то, что «Ньюпор-17», на котором совершал свои показательные полёты Ан Чхан-нам, имел собственное название «Кымган» (в честь знаменитых своей красотой корейских гор), а на борту самолёта была изображена карта Кореи.

В 1924 году Ан эмигрировал в Китай, где надеялся присоединиться к силам Сопротивления. В китайской армии он дослужился до звания майора. Однако Ан Чхан-нам не дожил до освобождения страны – жизнь пилотов в те времена редко бывала долгой. В апреле 1930 года майор Ан Чхан-нам погиб в авиакатастрофе и был похоронен в Китае. В конце шестидесятых его могилу разорили хунвейбины, для которых он был «цепным псом реакционных милитаристов».

Регулярное пассажирское сообщение в Корее началось в 1929 году. Организовала его, как и следовало ожидать, японская авиакомпания – Japan Air Transport. Самолёты авиакомпании три раза в неделю садились в Кёнсоне (Сеуле). Строго говоря, Кёнсон был всего лишь промежуточным пунктом на достаточно длинном пути из Токио в китайский город Далянь. Этот город к тому времени был японской колонией, но до Русско-японской войны 1904–1905 гг. здесь располагалась база русского флота в Китае, и в силу этого он известен многим читателям под русифицированным названием Дальний.

Полёты совершались три раза в неделю, и в общей сложности самолёт находился в воздухе около двенадцати часов. После вылета из Токио он совершал промежуточные посадки в Осаке, Фукуоке, Ульсане, Кёнсоне, Пхеньяне и, наконец, Даляне. Такое количество промежуточных посадок было вызвано технической необходимостью – самолёты тех лет имели весьма ограниченную дальность полёта.

Линию обслуживали спроектированные в Голландии пассажирские самолёты Fokker Super Universal, или, точнее, их лицензионные аналоги японской сборки, известные как Nakajima Ki-6. В те времена эти восьмиместные самолёты были и новыми, и современными – в эксплуатацию они поступили только в 1928 году.

Перспектива добраться от Сеула до Пусана за два часа на самолёте была достаточно привлекательной – на поезде дорога отнимала не менее десяти часов (после 1936 года – около семи часов). Однако это удовольствие стоило немалых денег. К тому же перелёты не без оснований считались весьма рискованным занятием: авиакатастрофы в те времена были обычным делом во всём мире. Впрочем, в колониальной Корее ни одной авиакатастрофы на рейсовых самолётах не произошло.

В любом случае количество людей, которые могли и хотели пользоваться авиатранспортом, оставалось очень незначительным. Например, в конце октября 1936 года в печати сообщалось о том, что на протяжении месяца из Сеула вылетело самолётом 395 человек. Пунктами назначения являлись как Пусан, так и Токио, Пхеньян, Далянь. Цифра эта тогда казалась рекордной, но она, конечно, совершенно ничтожна не только по меркам нынешней авиации, но и по меркам корейского железнодорожного транспорта тех лет. Самолёты в Корее стали массовым видом транспорта гораздо позже, только в 1970-е гг.

Интересно, что на линии Токио – Далянь уже с 1931 года работали стюардессы, которых тогда на американо-английский манер называли аэ гёрл (air girl). Это достаточно неожиданно, потому что профессия стюардессы появилась в мировой авиации всего лишь годом раньше: это случилось в США в 1930 году. В отличие от американских стюардесс, которых набирали из числа медсестёр, от корейских стюардесс требовалось владение японским и корейским языками, а также приятная внешность.

Главной обязанностью стюардессы было обслуживание пассажиров во время полёта. Разумеется, ни о каком горячем питании в те времена речи быть не могло. Учитывая, что самый длинный полёт занимал чуть больше двух часов, в горячем питании, можно предполагать, не было особой необходимости. Задача стюардесс заключалась в том, чтобы разносить пассажирам кофе и чай.

Первая национальная авиакомпания, то есть авиакомпания, основателем и главой которой был этнический кореец, появилась в 1936 году. Её владельцем был Син Юн-ук, один из первых корейских пилотов, окончивший авиационную школу в 1922 году, всего лишь через год после Ан Чхан-нама. В 1930 году Син сам основал авиационную школу – первую в Корее – и начал готовить местных пилотов. Самолёты школы летали, как легко догадаться, с того же аэродрома на Ёыйдо.

В начале 1930-х гг. Син также организовывал развлекательные полёты над Сеулом для тех, кто был готов хорошо заплатить за такое удовольствие. За 5 вон (недельный оклад квалифицированного рабочего) можно было полетать 10 минут над самим городом, а за 10 вон – слетать из Сеула в Инчхон и обратно (такое воздушное путешествие длилось 20 минут).



Пассажирский Nakajima Ki-6 готовится к вылету из токийского аэропорта Ханеда в 1937 году. Такие самолёты обслуживали линию Токио – Кёнсон (Сеул) – Далянь



Занимался Син Юн-ук и доставкой почты, и даже наблюдением за морем в интересах рыбаков, корабли которых он выводил на косяки рыб. В 1936 году Син Юн-ук основал «Корейскую коммерческую авиакомпанию», осуществлявшую пассажирские перевозки на нескольких внутренних маршрутах. Всё началось с линии Сеул – Ири (Ири – город на западном побережье страны, недалеко от Кунсана), которую потом продлили до Кванджу. Впрочем, первые машины «Корейской коммерческой авиакомпании» трудно было назвать авиалайнерами: самолёт брал в рейс всего лишь трёх пассажиров. Тем не менее желающих воспользоваться новым и экзотическим транспортным средством находилось немало, и в результате Син Юн-ук приобрёл не только опыт, но и заработал хорошие деньги, которые пригодились ему после освобождения страны: в октябре 1948 года именно Син Юн-ук основал компанию Korean National Air (KNA), которая и стала первой официальной авиакомпанией Республики Корея.

В двадцатые и тридцатые годы авиация была в первую очередь военной – время расцвета гражданской авиации наступило позже. В современной Корее, где национализм является фактически государственной идеологией, очень не любят вспоминать о том, что большинство первых корейских лётчиков были офицерами Японской императорской армии, но дело обстояло именно так. В этом, если задуматься, нет ничего удивительного: Корея была японской колонией и именно в японскую армию было проще всего поступить молодому корейцу с интересом к авиации.

В рядах японской армии служили как основатели южнокорейской боевой авиации, так и их противники – те корейцы, которые после раскола страны встали на сторону Севера. Показательно, что первыми начальниками Генерального штаба ВВС в обеих Кореях были бывшие офицеры Японской императорской армии – Ким Чон-нёль на Юге и Ли Хваль на Севере. Беспорочная служба императору в годы войны совершенно не помешала Ли Хвалю стать впоследствии генералом в армии Ким Ир Сена и получить (заслуженно) Золотую Звезду Героя КНДР.

Были корейцы и среди камикадзе. Среди 4000 японских пилотов-смертников, которые отправились в свой последний полёт в 1944–1945 гг., было 16 корейцев. На первый взгляд кажется, что это мало, но доля корейцев среди погибших камикадзе была примерно такой же, какой была доля корейцев среди курсантов японских военных училищ, куда корейцев брали, но не очень охотно. Причина понятна: возраст камикадзе был от 18 до 28 лет, а к 1940–1945 гг. в Корее уже выросло поколение, многие представители которого искренне верили в то, чему их учили в японских школах, и считали себя подданными императора.