С другой стороны, те чиновники, журналисты или учёные, у которых есть причины занижать масштабы проституции, приводят невероятно скромные цифры, отражающие количество тех женщин, для которых проституция является единственным заработком, – такие работают «в районах красных фонарей». В 2019 году количество профессиональных проституток во всей стране было 3592, то есть в 80 раз меньше, чем утверждают те, кто склонен драматизировать проблему.

В целом можно с уверенностью сказать, что первая оценка (300 000) – завышена, а вторая (3600) – занижена. Скорее всего, сейчас в Корее насчитывается несколько десятков тысяч девушек с пониженной социальной ответственностью.

Приметой времени стало появление мужской проституции – почти исключительно в виде хост-баров, в которых относительно мускулистые и смазливые парни развлекают состоятельных клиенток, готовых за это (и, если договорятся, за последующее) удовольствие заплатить. Внимание к хост-барам был привлечено в ходе политического скандала, который в 2016 году привёл к отставке Пак Кын-хе, первой корейской женщины-президента. Тогда выяснилось, что Чхве Сун-силь, ближайшая подруга и советник президента Пак, была завсегдатаем подобных заведений. Любопытно, кстати, что мужчины в таких барах зарабатывают в среднем в два раза меньше, чем женщины-хостесы. Как ни странно, средний заработок хоста даже ниже среднего заработка по Сеулу.

В 2004 году левонационалистическая администрация президента Но Му-хёна предприняла едва ли не первую в истории страны серьёзную попытку справиться с проституцией или, по крайней мере, резко снизить её масштабы. Тогда правительство попыталось провести в жизнь запрет на проституцию, который, как уже говорилось, формально существует ещё с 1961 года. Попытки завернуть гайки вызвали немалые протесты, в том числе и впечатляющую демонстрацию протеста напротив здания парламента. Девушки, лица которых были закрыты медицинскими масками, пришли к парламенту под лозунгами «Мы тоже хотим есть». В последующие годы подобные выступления происходили каждый раз, когда власти пытались увеличить давление на работниц секс-индустрии.

Масштабы корейской проституции в последние пару десятилетий сократились – «районы красных фонарей», бывшие столь многочисленными до конца девяностых, после 2000 года стали исчезать один за другим. Сомнительно при этом, что правительственные кампании сыграли в этих изменениях хоть какую-то роль. Одной из причин стал уход секс-индустрии на просторы интернета: многие индивидуалки (в особенности те, для кого эта работа является, скорее, приработком) сейчас находят клиентов в Сети, что им и удобнее, и безопаснее. Однако, даже с учётом интернет-сектора, по большому счёту индустрия проституции в последние пару десятилетий сжимается в объёмах, и кризис этот с течением времени только углубляется.



Демонстрация секс-работниц не такая уж редкая картина в Корее начала XXI века. Все они в медицинских масках, так как не хотят, чтобы их случайно увидели и узнали по фотографии знакомые, друзья и соученики. Лозунг на первом плане: «Защитите наше право на жизнь!»



По данным опроса 2019 года, 14,0 % всех корейских взрослых мужчин имели секс с проституткой в течение предшествующего года (при этом 3,5 % имели только один такой контакт). В 2013 году доля таковых составляла 27 %.

Связано это с двумя причинами. С одной стороны, проституцию подкосила сексуальная революция. Вплоть до 1980-х гг. нравы в Корее были суровыми, девушки должны были хранить девственность до брака, а супружеская неверность была уголовно наказуемым преступлением. С другой стороны, эта строгость нравов сочеталась с весьма спокойным отношением к коммерческому сексу. С конца восьмидесятых ситуация стала быстро меняться, так что сейчас молодые корейцы и – главное – кореянки относятся к добрачному сексу так же спокойно, как, скажем, европейцы или россияне. У солдат или у студентов (в былые времена именно представители этих двух группы населения составляли едва ли не большинство клиентов в дешёвых публичных домах), да и вообще у молодёжи, сейчас куда меньше причин для того, чтобы отправляться на поиски проститутки: сексом по взаимному согласию и к взаимному удовольствию в наши дни можно спокойно заняться и с подругой.

С другой стороны, происходят изменения в положении женщин. В былые времена проститутками обычно становились пришедшие в город сельские девушки без образования, у которых не было никаких шансов заработать хорошие деньги на заводах или в мастерских. Сейчас ситуация изменилась и мало кто из кореянок хочет заниматься унизительной (да и отчасти небезопасной) работой в секс-индустрии, даже если она неплохо оплачивается.

Трудно не согласиться с тем, что проституция не может быть искоренена в обозримом будущем. Однако очевидно и другое: женская эмансипация, рост доходов и уровня жизни и – главное – изменения в сексуальной морали приводят к тому, что проституция, некогда массовая, постепенно становится нишевой деятельностью.

Почти одновременно с «Законом о противодействии проституции» в Корее был принят и другой закон, название которого также вводило в заблуждение. Он именовался «Законом о принадлежащей иностранным гражданам недвижимости», а на практике был направлен против китайской общины Кореи. Об этой общине и её истории пойдёт речь в следующей главе.

35

Китайцы в Корее

1961 г. – принят «Закон о принадлежащей иностранным гражданам недвижимости»


Логично было бы ожидать, что Корея, просто в силу своего географического положения, должна иметь большую и влиятельную китайскую общину. Этнические китайцы играют заметную экономическую и политическую роль даже в таких далёких от китайских границ странах, как Индонезия или Малайзия, так что было бы естественно предполагать, что и в Корее китайское присутствие будет очень заметным. Однако это не так: до сравнительно недавнего времени, то есть примерно до 1990–1995 гг., китайцев в Корее было на удивление мало.

Этот факт объясняется в первую очередь особенностями политики, которую проводили корейские власти на протяжении многих веков. В Восточной Азии с древности существовала жёсткая система пограничного и иммиграционного контроля, немыслимая в античной или средневековой Европе. В Корее между XV и XIX веками въезд иностранцев в страну был строго ограничен и о постоянном проживании китайцев, да и любых иностранцев, не могло быть и речи. Лишь в 1876 году Канхвасский договор, силой навязанный стране японцами, разрешил иностранцам селиться на территории Кореи (первоначально – только в нескольких портовых городах).

Вскоре после этого в Корее появились первые китайские переселенцы. Случилось это в 1882 году, когда в Корею был отправлен ограниченный контингент китайских войск для подавления мятежа в Сеуле. Вместе с войсками в Корею прибыли и около 40 китайских торговцев. Впрочем, есть сведения, что некоторые китайцы въезжали в Корею и раньше – они выдавали себя за японцев, так как последним проживание и ведение бизнеса в Корее было разрешено с 1876 года. Китайские войска, в 1882 году введённые в страну по просьбе корейского правительства, не стали торопиться с возвращением на родину, так что между 1882 и 1894 гг. Корея фактически находилась под китайской оккупацией.

Уже к концу 1883 года в стране действовали 210 китайских предпринимателей. Местным торговцам было непросто конкурировать с пришельцами: китайские купцы превосходили корейских и по объёмам доступного капитала, и по опыту. В результате очень скоро, примерно к 1890 году, китайские торговцы стали доминирующей силой в корейской внешней торговле. При этом часть купцов – в основном выходцы из южной провинции Гуандун – занимались импортом и экспортом, в то время как другие – преимущественно выходцы из северной и близкой к Корее провинции Шаньдун – специализировались на розничной торговле, открывая лавки в Хансоне (Сеуле) и других крупных городах.

Раздражённые растущим китайским присутствием местные купцы писали протесты властям и даже организовали несколько забастовок, требуя запретить китайцам торговать в столице. Однако все их усилия были напрасны: в стране стояли китайские войска и корейский двор не рисковал вступать в конфликт с Китаем. Кроме того, всемогущий генерал Юань Шикай, верховный китайский представитель в Корее (впоследствии, уже после Синьхайской революции 1911 года, некоторое время – президент Китайской Республики), активно защищал китайские коммерческие интересы, а при случае и сам не брезговал контрабандой.

В апреле 1884 года власти отвели землю (17 000 м²) под первый в стране Чайна-таун, поселение китайских торговцев. Оно было основано в портовом городе Инчхоне, что было вполне логично – именно через этот порт шла почти вся торговля с Китаем. Вскоре корейские власти разрешили китайским фирмам возить товары на кораблях по реке Ханган и разгружаться непосредственно в корейской столице.

Однако китайское господство в корейской внешней торговле продлилось недолго. В 1894 году между Китаем и Японией вспыхнула война, причём главной причиной конфликта послужил именно вопрос о правах и привилегиях в Корее. Китай потерпел в войне сокрушительное поражение и должен был вывести из Кореи свои войска, а также смириться с потерей политического влияния на полуострове. Большинство китайских бизнесменов, осознав, что время их привилегий закончилось, ушло с китайскими войсками.

Те китайские торговцы, которые предпочли остаться в Корее и после окончания Японо-китайской войны, действительно столкнулись с немалыми проблемами. Корейские конкуренты постарались отыграться на них за десятилетие беспомощности и унижений. Политика вытеснения китайского бизнеса также поощрялась и японцами, чьё влияние в Корее возрастало и которые стремились избавиться от соперников на корейском рынке. Корейские реформаторы и модернизаторы, политическое влияние которых в новой ситуации резко выросло, также с подозрением относились к Китаю. Для них консервативный конфуцианский Китай был носителем и символом тех традиций, от которых реформаторы хотели избавить Корею, в некотором смысле – символом проклятого прошлого.

Однако некоторым китайским предпринимателям удалось преуспеть даже в такой неблагоприятной обстановке. Например, именно в те бурные годы вёл свою коммерческую деятельность Там Кольсэн (или, если читать иероглифы его имени в современном северокитайском литературном произношении, – Тань Цзечен ), китайский бизнесмен, в двадцатые годы ставший самым богатым человеком в Сеуле и входивший в десятку ведущих налогоплательщиков страны. Выходец из далёкой провинции Гуандун, что находится на крайнем юге Китая, Там Кольсэн сначала занимался экспортно-импортными операциями. В 1880-е гг. он продавал в Китай корейский женьшень и кожу, а из Китая ввозил дешёвый и качественный текстиль, чаще всего – европейского производства. Ещё в период китайского доминирования в корейской политике Там Кольсэн смог немало заработать на займах, которые были предоставлены корейскому правительству, а потом открыл транспортный бизнес: его компании принадлежали небольшие речные пароходы, ходившие по реке Ханган между Сеулом и Инчхоном. Со временем Там Кольсэн стал заниматься и автомобилями, а в начале двадцатых годов владел крупнейшим в Сеуле таксопарком. Однако основой его процветания оставалась именно внешняя торговля.

Тем временем новые и новые китайцы прибывали в Корею. К 1906 году в Корее проживали 3700 китайцев, причём женщины составляли среди них всего лишь 3,5 %. Это цифра много говорит о характере китайской общины: в Корею обычно мигрировали мужчины в работоспособном возрасте, приехавшие туда без семьи, надеясь заработать денег и затем возвратиться домой (кстати, примерно такой же характер носило и переселение китайцев на российский Дальний Восток). Большинство китайских гастарбайтеров были выходцами из провинции Шаньдун, что лежит на западном берегу Жёлтого моря, напротив Корейского полуострова.

Ещё в конце 1880-х гг. в Корее появились и первые китайские крестьяне, которые арендовали там землю и занимались выращиванием овощей и зелени на продажу. Огородниками они оказались умелыми, так что в стране стали возникать китайские овощеводческие хозяйства, и скоро другие китайские крестьяне стали приезжать в Корею, чтобы наниматься батраками к своим соплеменникам. Некоторым батракам удавалось со временем накопить денег, арендовать землю и самим превратиться во владельцев маленьких сельскохозяйственных предприятий.

Стали приезжать в Корею и повара, хотя до 1920-х гг. китайских ресторанов в стране было мало (впрочем, в Корее в те времена любых ресторанов было немного, как рассказано в главе 10). При этом первые китайские рестораны ориентировались исключительно на китайскую публику, а среди корейцев любители китайской кулинарии стали появляться только в тридцатые годы.

Примерно с 1910 года в стране всё чаще стали появляться китайские неквалифицированные рабочие, те самые кули, которые в те дни трудились на стройплощадках всего мира, заменяя отсутствующие бульдозеры и ещё редкие экскаваторы. Для Кореи начало XX века было временем интенсивного железнодорожного строительства, и многие из железных дорог колониальных времён были построены руками китайских рабочих. К середине 1910-х гг. примерно половина китайской общины в Сеуле состояла именно из неквалифицированных рабочих, главным образом землекопов.

В последующие годы число китайских рабочих быстро росло, так как относительная стабильность Кореи делала её привлекательным местом не только для мелких предпринимателей, но и для людей попроще. Привлекало также то, что даже самая неквалифицированная работа в Корее оплачивалась, по китайским меркам, неплохо.

В начале марта 1927 года главная сеульская газета «Мэиль синбо» писала, что в порт Инчхон ежедневно прибывает по тысяче китайских трудовых мигрантов. Все они стремились попасть в Корею перед началом очередного строительного сезона. Большинство из них, однако, не собиралось оставаться в Корее надолго: к концу осени, когда работы на стройках прекращались, китайские рабочие отправлялись домой.

К 1930 году, в соответствии с официальной статистикой, в Корее проживали 67 794 китайца. Китайцы на тот момент являлись вторым по величине этническим меньшинством в стране – первым, как легко догадаться, были японцы. Китайцев было намного меньше, чем японцев, но всё равно они составляли 0,3 % населения Кореи. Фактически в колониальной Корее было заметно присутствие только двух некорейских этнических групп – японцев и китайцев. Надо помнить, что в те времена большинство китайцев выделялись на улицах своим внешним видом: китайского гастарбайтера можно было легко отличить от корейского неквалифицированного рабочего и по одежде, и по причёске, и по манерам.

Летом 1931 года произошли первые и, к счастью, едва ли не единственные в корейской истории массовые межэтнические столкновения. Поводом для них стали события, развернувшиеся за пределами Кореи, в Маньчжурии. Там, поблизости от посёлка Ванбаошань (в корейском произношении Манбосан), возник конфликт между корейскими и китайскими крестьянами-переселенцами. Причиной спора стал ирригационный канал, который корейцы проложили по земле, принадлежавшей китайцам. Страсти накалялись, в дело вмешались и местные японские консульские власти (естественно, на стороне корейцев: Маньчжурия считалась частью Китая, а вот проживавшие там корейцы были японскими подданными). В конце концов, дело дошло до прямых столкновений. Новости о событиях в Манбосане были преувеличены корейской прессой, сообщавшей о резне в корейских деревнях, которую якобы учинили китайцы, и большом количестве жертв, хотя в действительности всё ограничилось дракой стенка на стенку и разгоном протестующих китайцев силами японской армии. Результатом сообщений из Маньчжурии стали массовые погромы китайских магазинов и нападения на китайцев в Кёнсоне (Сеуле), Инчхоне, Пхеньяне и других крупных городах Кореи. В ходе погромов 127 китайских переселенцев погибли, 393 человека были ранены.

Последовавшая реакция китайцев была вполне предсказуема: после погромов многие из них предпочли уехать из страны, так что количество китайцев, проживавших в Корее, сократилось почти в два раза: с 68 000 в 1930 году до 38 000 в 1932-м. Однако скоро численность китайских переселенцев снова стала расти. Начавшаяся летом 1937 года японская агрессия в Китае сделала жизнь там ещё труднее. В Корее, напротив, эта война на первых порах привела к экономическому буму, который повысил и потребность в рабочих руках. Поэтому в страну стали в ещё больших количествах прибывать китайские рабочие, готовые заниматься неквалифицированным трудом за самую скромную плату.

В 1945 году, когда Корея вновь стала независимой, в стране проживало без малого 100 000 этнических китайцев (в 1942 году их было 85 000).

Крах Японской империи заставил многих китайцев вернуться домой. Немалое их число оказалось и на территории Северной Кореи. Тем не менее к 1950 году в Южной Корее проживало около 40 000–50 000 этнических китайцев. Формально они являлись гражданами гоминдановской «Китайской Республики», территория которой к тому времени ужалась до острова Тайвань.

Китайская община, доставшаяся независимой Корее в наследство от колониальных времён, вызывала у корейцев беспокойство уже самим фактом существования. В разговорах с пожилыми корейцами я не раз слышал об опасениях, которые в пятидесятые и шестидесятые годы испытывала по поводу китайского присутствия корейская элита. Власти (и не только власти) тогда искренне опасались, что китайцы, если только их влияние не будет ограничено, со временем займут ведущие позиции в южнокорейской экономике, так что Корея будет напоминать в этом отношении страны Юго-Восточной Азии с их влиятельными китайскими меньшинствами. Похоже, что такие опасения, которые сейчас выглядят параноидальными, разделялись тогда и корейской публикой в целом.

После провозглашения Республики Корея в 1948 году местная китайская община сталкивалась со значительной дискриминацией. В Южной Корее не существовало вида на постоянное жительство для иностранцев, и местные китайцы считались «временно проживающими» на корейской территории. Регулярно (сначала – раз в два года, потом – раз в три года, а с 1998 года – раз в пять лет) им приходилось собирать необходимые бумаги и отправляться в Иммиграционное управление для продления визы.

Впрочем, была у корейских китайцев и одна немаловажная привилегия. Остальные иностранцы могли находиться на территории Кореи, только если имели официальный контракт с корейским работодателем, причём окончание контракта означало, что иностранцу надо немедленно выехать из страны. На местных китайцев это правило не распространялось. В то же время китайцы не могли быть государственными служащими, не могли заниматься адвокатской и врачебной практикой, а крупные корейские компании не брали их на работу как иностранцев – несмотря на то, что большинство из них родились в Корее, свободно владели корейским и мало чем отличались от корейцев.

Формально корейские китайцы считались гражданами Китайской Республики, то есть, называя вещи своими именами, острова Тайвань. Практически никто из них отношения к этому далёкому субтропическому острову не имел и никогда на своей «исторической родине» не бывал – почти все они происходили из провинции Шаньдун. В антикоммунистической Южной Корее, которая до 1992 года КНР не признавала и не поддерживала с ней дипломатических отношений, было просто невозможно выбрать гражданство «Красного Китая». Тайвань активно поддерживал общину, причём особую роль играла поддержка тайваньским правительством действовавших в Корее китайских школ. Именно в таких школах, где преподавание шло на китайском языке, получало образование большинство корейских хуацяо, но без тайваньских субсидий эти школы не смогли бы существовать.

В сентябре 1961 года только что пришедшее к власти в Сеуле военное правительство издало «Закон о принадлежащей иностранным гражданам недвижимости», который резко ограничил право иностранцев владеть собственностью. Всем было очевидно, что закон направлен против китайцев, так как никаких других постоянно проживающих иностранцев в Корее тогда не наблюдалось. Согласно закону 1961 года и его более поздним версиям, китайцам не разрешалось владеть земельными участками суммарной площадью более 200 пхён (примерно 660 м²). Иностранцам (то есть китайцам) нельзя было иметь в собственности пахотную землю, что сделало для них невозможным занятия сельским хозяйством. Кроме того, им разрешалось иметь в собственности не более одного жилого дома или квартиры, а площадь принадлежащих им производственных и офисных помещений не могла превышать 50 пхён (165 м²). Пытаясь обойти новые ограничения, многие китайцы срочно перерегистрировали принадлежавшую им недвижимость на имя корейских друзей или жён, если те были гражданками Кореи. Некоторые из них стали жертвами обмана, но многим удавалось и дальше вести бизнес через подставных лиц.

До недавнего времени принятие южнокорейского гражданства было делом непростым. Дети, рождённые в браке между китайцем и кореянкой, не могли претендовать на гражданство Южной Кореи, так как до конца 1990-х гг. в Корее гражданство детей автоматически определялось гражданством их отца.

Ограничения на владение недвижимостью и запрет на занятие почти всеми престижными профессиями означал, что корейские хуацяо могли владеть только небольшими фирмами, чего, собственно, авторы дискриминационного законодательства и добивались. На практике едва ли не единственной из традиционных областей деятельности, в которой и при таких условиях у китайцев имелись конкурентные преимущества, был ресторанный бизнес.

В 1948 году в Корее было всего 332 китайских ресторана, а в 1972 году в одном только Сеуле их насчитывалось более 2000. К началу шестидесятых годов ресторанным бизнесом занималась примерно половина всех китайских семей Кореи, а к концу семидесятых доля тех, кто владел ресторанами или работал в них, достигла среди местных китайцев 77 %. Иначе говоря, из-за этнической дискриминации (а также объективной ситуации на рынке труда и рынке услуг) южнокорейские хуацяо превратились в общину рестораторов.



Улица китайских ресторанов в Инчхоне, где китайцы живут с конца XIX века. Этот исторический квартал сейчас во многом превращён в туристский объект, но рестораны там по-прежнему принадлежат китайцам, и готовят в них вкусно



До начала семидесятых корейским китайцам не оставалось ничего, кроме как терпеть, приспосабливаться к дискриминации и стараться существовать в предлагаемых им обстоятельствах. Выбора у них, в общем, не было. Они не могли покинуть Корею, так как ехать им было и некуда, и не на что. На Тайване, гражданами которого они формально являлись, их никто не ждал, ведь островное государство в те времена жило очень небогато. Невозможно было и уехать на Запад, так как в те расистские времена ни одна западная страна не была готова принимать цветных иммигрантов. Однако около 1970 года ситуация изменилась, и начался постепенный отток хуацяо: часть уехала на Тайвань, но большинство предпочло переселиться в США и Европу.

В результате массовой эмиграции китайская диаспора, численность которой в середине семидесятых достигала 40 000 человек, начала сокращаться. В настоящий момент в Корее на постоянной основе проживают всего лишь 20 000 хуацяо с гражданством Тайваня – это потомки переселенцев 1884–1944 гг.

В последние два десятилетия отношения к китайской общине изменилось в лучшую сторону, и многие дискриминационные ограничения исчезли. Однако перемены эти начались слишком поздно: старая китайская община умирает. Тем не менее постепенное исчезновение старой общины не означает конца китайского присутствия в Корее. Наоборот, после установления дипломатических отношений с Китаем в 1992 году этнические китайцы приезжают в Корею в доселе невиданных количествах – сейчас их более миллиона. Однако это уже совсем другая община: и по статусу, и по составу, и по установкам и целям.

До недавнего времени Южная Корея отнюдь не являлась страной, куда стремились иммигранты: наоборот, она была страной, из которой люди стремились уехать, равно как и важным источником поставок рабочей силы на мировой рынок. О корейских рабочих за рубежом пойдёт речь в следующей главе.

36

Рабочие на экспорт

1963 г. – первая группа корейских рабочих прибыла в Германию


В настоящее время Южная Корея является одним из крупных импортёров рабочей силы: в 2019 году в стране насчитывалось около 1,3 млн иностранных рабочих, причём, скорее всего, их число в обозримом будущем будет только расти.

Между тем ещё несколько десятилетий назад никто и представить себе не мог, что Южная Корея, считавшаяся в экономическом плане случаем совершенно безнадёжным, со временем станет страной, привлекательной для трудовых мигрантов. Наоборот, в 1960-х и 1970-х гг. она сама была одним из основных экспортёров дешёвой рабочей силы на мировом рынке труда. В современном мире Южная Корея – это единственная страна, за время, существенно меньшее, чем продолжительность жизни одного поколения, превратившаяся из крупного поставщика трудовых мигрантов в важного потребителя их услуг.

Когда в 1961 году к власти пришёл генерал Пак Чон-хи, его правительство было полно решимости сдвинуть положение дел в стране с мёртвой точки. Однако Корея была практически банкротом: у неё не было ни природных ресурсов, ни промышленности, ни технических знаний, ни капитала.



Типичная сельская дорога в Корее, лето 1966 года. В те времена воловья упряжка была главным транспортным средством в деревне, а асфальтированных дорог за пределами городов практически не существовало



Однако, несмотря на полное отсутствие полезных ископаемых, у Кореи был один ресурс, который, как показали последующие события, оказался определяющим – сами корейцы, их руки, их головы и их готовность в самых тяжёлых условиях трудиться с максимальной ответственностью и, скажем прямо, за более чем скромную плату.

Поэтому одним из направлений развития южнокорейской экономики в годы правления генерала Пака стал экспорт рабочей силы: на мировом рынке труд корейских работников можно было продать намного дороже, чем в родной Корее.

Самой первой главой в истории экспорта рабочей силы из Кореи стала отправка на работу корейских шахтёров и медсестёр в Германию. В первые послевоенные десятилетия Западная Германия переживала экономический бум, одним из следствий которого стала острая нехватка рабочей силы. Стремясь найти рабочих для заводов и фабрик, германские предприниматели активно брали на работу и турецких, и югославских, и португальских гастарбайтеров, фактически зазывая их в страну. Президент Пак договорился с правительством ФРГ, что Корея будет отправлять своих рабочих-мужчин трудиться в шахтах, а женщин – работать медсёстрами в больницах. Германская сторона рассматривала это как немалую услугу со стороны Кореи, и готовность эту услугу оказать помогла Сеулу получить льготные займы, в которых страна тогда остро нуждалась.

Первая группа корейских рабочих прибыла в Германию в 1963 году, а последнюю отправили туда в 1980 году. На первый взгляд программа была не такой уж масштабной: общее число корейцев мужского пола, которые поработали в немецких шахтах, за всё время действия программы составило 7936 человек. За это же время в Германию было направлено 10 032 женщины-медсестры, так что суммарная численность участников программы составляет 18 000 человек.

18 000 рабочих – это, конечно, немного, особенно если сравнивать с куда более масштабными проектами по отправке корейских гастарбайтеров на строительство объектов на Ближнем Востоке, которые осуществлялись в семидесятые и восьмидесятые и о которых у нас речь пойдёт дальше. Необходимо, однако, учитывать, что в начале 1960-х гг. Южная Корея была одной из беднейших стран мира: разрыв в доходах между нищей Кореей и процветающей Германией был огромен. Корейским рабочим платили более или менее стандартную, по немецким меркам, зарплату, а жили они очень скромно, экономя буквально каждый пфенниг. Благодаря этому рабочие могли отправлять домой в среднем 80 % своих доходов (после вычета расходов на проживание). В отдельные периоды в середине 1960-х гг. общий объём их денежных переводов достигал 2 % ВВП Южной Кореи: более чем впечатляющая сумма, если учесть, что мы говорим об очень небольшой группе людей.

Основную часть шахтёров составляли мужчины в возрасте 20–29 лет, порой женатые и часто – с хорошим образованием. Конкурс был огромным: на 500 мест в первой группе заявки подали 46 000 человек. Для успешного прохождения отбора нужно было иметь хорошую физическую форму, а вот профессиональные навыки большой роли не играли, поэтому прибывающие в Германию рабочие, как правило, мало что понимали в шахтёрском труде. В течение первого месяца после приезда они проходили ускоренную подготовку, а затем отправлялись в шахты, часто располагая словарным запасом из двух-трёх десятков немецких слов.

Условия были тяжёлыми – в иных условиях трудовые мигранты обычно нигде и не работают. Трудиться приходилось на глубине до километра, при температуре 35–40 градусов. Проживали рабочие в общежитиях, по несколько человек в небольшой комнате с минимумом удобств. Типичный трудовой контракт заключался на три года. По истечении этого срока у многих на счету по-прежнему не было никаких денежных накоплений: всё заработанное они немедленно отсылали домой.

Медсёстрам тоже было нелегко. Постоянное одиночество и тоска по дому создавали дополнительное нервное напряжение. У некоторых девушек появлялись проблемы с психикой, случались и самоубийства. Конечно же, медсёстры тоже отчаянно экономили, и всё, что только могли, отправляли на родину.

Чтобы как-то смягчить проблемы, вызванные одиночеством и ностальгией, южнокорейские консульства по выходным устраивали для шахтёров и медсестёр смешанные туристические поездки (мало кто из корейских рабочих овладевал немецким языком в достаточной степени, чтобы свободно общаться с местными жителями). Как правило, молодых людей возили в Париж. В результате таких туристических поездок – как и было задумано – завязывалось множество романов и появлялись новые семьи.

Был ещё один способ познакомиться с девушкой. В выходной день шахтёр арендовал машину (желательно – получше) и отправлялся в общежитие, где жили корейские медсёстры. Затем он наугад нажимал кнопку звонка одной из многочисленных комнат. Девушка, которой позвонили, вскоре появлялась на пороге и получала приглашение прокатиться на машине. Приглашение могло быть принято, но могло быть и отвергнуто. В случае согласия девушки дальнейшее развитие – или неразвитие – событий определялось, понятно, наличием или отсутствием взаимного интереса.

С середины 1970-х гг. программа экспорта рабочей силы в Германию начала терять смысл. Причины, как всегда, были экономическими. С середины 1960-х гг. в Южной Корее наблюдался рекордный экономический рост, в то время как экономическое развитие Западной Германии начало замедляться, и особой потребности в иностранной рабочей силе она больше не испытывала. Корейским рабочим в ФРГ всё настойчивее давали понять, что в их услугах больше не нуждаются, в то время как в самой Корее желающих отправляться в немецкие шахты тоже становилось всё меньше. В результате около 1980 года программа была прекращена.

Далеко не все участники программы, однако, вернулись на родину – около трети так и остались за рубежом. Большинство этих невозвращенцев были медсёстрами: примерно 4500 кореянок остались в Германии. В подавляющем большинстве случаев причины были личными: девушки вышли замуж за немцев. Предпочли остаться в Германии (и других европейских странах) по истечении срока контрактов и несколько сотен южнокорейских шахтёров. Однако в отличие, скажем, от рабочих из Югославии или Турции, которые тоже массово приезжали в Германию с 1960-х гг., подавляющее большинство корейских мужчин, отработав свой контракт, вернулись домой. Впрочем, ничего удивительного в этом нет: в Корее у них было будущее, так как темпы экономического роста в стране били мировые рекорды.

Около 1970 года корейское правительство нашло новый способ привлекать иностранную валюту за счёт дешёвой рабочей силы – участие в зарубежных строительных проектах. По сравнению с пилотной программой поставок рабочей силы в Германию новые проекты были куда более впечатляющими.

История участия Кореи в мировом строительном бизнесе началась ещё в середине 1960-х гг., когда корейские компании (прежде всего Hyundai) были вовлечены в крупномасштабные проекты в Юго-Восточной Азии. Участие США в продолжавшихся тогда войнах во Вьетнаме и Индокитае создавало спрос как на инфраструктуру, так и на военные объекты. И то и другое корейские рабочие могли построить быстро и дёшево. Первым проектом корейцев стало шоссе Паттани – Наратхиват, которое было построено в Таиланде в конце 1960-х гг.



Южнокорейские рабочие строят дорогу на Ближнем Востоке – один из проектов гигантской строительной фирмы Daewoo Engineering and Construction



Однако самым перспективным регионом для экспорта рабочей силы вскоре стал Ближний Восток. Нефтяной кризис 1973 года привёл к внезапному увеличению доходов стран – экспортёров нефти, правительства которых стали искать способы потратить внезапно обрушившиеся на них несметные богатства. Южнокорейские компании, в свою очередь, были готовы соблюсти все их требования и сроки. С точки зрения Южной Кореи нефтяной кризис и последовавшее за ним резкое повышение цен на жидкое топливо означали, что ей придётся платить гораздо больше за импорт жизненно важных для экономики товаров, а значит – стране в новых условиях требовалось больше твёрдой валюты. Таким образом, интересы обеих сторон совпали. В то время как шахтёры и медсёстры начали покидать Германию, десятки тысяч корейских рабочих стали отправляться на Ближний Восток.

Корейский подход отличался от подхода других иностранных компаний, работавших в том же регионе. Корейцы присылали на объекты не только инженеров и техников, но и рабочих. Весь штат – вплоть до уборщиц – состоял из корейских сотрудников, которые жили в больших лагерях, часто расположенных буквально в пустыне.

Самым крупным южнокорейским строительным проектом 1970-х гг. был порт Эль-Джубайль, гигантский танкерный терминал в Саудовской Аравии. Президент Пак наказал своему давнему соратнику Чон Чу-ёну, в то время возглавлявшему Hyundai Group, заполучить проект любой ценой. Это означало прежде всего то, что работу нужно было выполнить с минимальными затратами. Сумма контракта, предложенная на тендере корейской компанией ($930 млн), была самой низкой, некоторые конкуренты просили вдвое больше. Тем не менее в 1976 году $900 млн соответствовали примерно половине годового бюджета Кореи. Предложенная сумма не основывалась на каких-либо расчётах. Её назвал один из топ-менеджеров, хотя, на самом деле, головной офис Hyundai был готов на ещё более низкую цену. В Корее 1976 года никто толком не знал, как рассчитать бюджет такого огромного проекта.

Порт Эль-Джубайль был игрой, которая, как выяснилось позднее, стоила свеч. Риски присутствовали во всём. Например, для строительства потребовалось девятнадцать партий стальных труб. Судам, доставлявшим этот груз, надо было пересечь зоны активности тайфунов в двух океанах, при этом ни одно из судов не было застраховано: глава Hyundai посчитал, что страховаться будет слишком уж затратно.

Строительство осуществлялось как военная операция. Большинство из трёх с лишним тысяч рабочих, нанятых Hyundai, только что демобилизовались после окончания срочной службы в армии, так что жизнь в лагерях была для них продолжением недавней жизни в армейских казармах. Многие бригадиры и иные начальники низшего звена вышли из рядов армейских сержантов. Командные навыки и дисциплина были главными требованиями – не в последнюю очередь потому, что любые инциденты, вызванные присутствием язычников или христиан, оттолкнули бы местное мусульманское население.



После работы можно и расслабиться – южнокорейские рабочие после смены, скорее всего, где-то в аравийских пустынях



Именно корейские рабочие обеспечили успех многочисленных ближневосточных строительных проектов в 1970–1985 гг. В те времена технологии обычно предоставлялись западными субподрядчиками – у Кореи ещё не было опыта. Однако корейцы брались за реализацию проекта на месте и – главное – обеспечивали его рабочей силой, причём последнее имело решающее значение: корейцы работали хорошо.

Великая эпоха корейских зарубежных строительных проектов закончилась в 1980-х гг., когда рост заработной платы в самой Корее сделал поставки рабочей силы экономически невыгодными. А через десять лет, примерно c 1990 года, разбогатевшая Корея сама начала привлекать трудовых мигрантов из-за рубежа. Впрочем, корейская индустрия строительства объектов за рубежом по-прежнему процветает, обходясь теперь без корейской рабочей силы (корейцы на таких проектах сейчас – инженеры и техники).

Южная Корея, как ясно из её официального названия (Республика Корея), является республикой. Однако в стране живут потомки корейских королей династии Ли, судьба которых после низвержения монархии является темой следующей главы.

37

Принцы республики: корейская королевская семья в колониальные времена и во времена республики

1963 г. – в Сеул возвращается Ли Ын, последний наследный принц династии Ли (Чосон)


До 1910 года, то есть до момента превращения в японскую колонию, Корея была абсолютной монархией. Королевством Чосон, как тогда называлась Корея, с 1392 года правила династия Ли.

Основателем династии был генерал Ли Сон-ге, который в 1392 году совершил государственный переворот и низверг правившую на протяжении почти четырёх веков династию Корё (монархи той династии носили фамилию Ван). Переворот сопровождался уничтожением всех ближайших родственников низвергнутого короля, вне зависимости от пола и возраста. Ничего необычного в этом нет – сам по себе монархический принцип правления предусматривает, что любой представитель низвергнутого рода по определению представляет опасность, которую зачастую и ликвидируют самым радикальным образом.

Однако династии Ли повезло – те, кто отстранил её от власти в начале ХХ века, поступили с её потомками совсем не так, как Ли Сон-ге некогда поступил с отпрысками свергнутой династии Корё. Потомки королей и в наши дни живут в Корее (и некоторых других странах).

Каждый кореец принадлежит к определённому клану (этнографы предпочитают называть подобные объединения мудрым словом линьяж). О принадлежности к клану говорит не фамилия сама по себе, а сочетание фамилии со специальным дополнительным индикатором – так называемым поном. В качестве пона обычно выступает название того места, откуда происходит легендарный или реальный основатель клана. Таким образом, можно говорить о «Кимах из Кимхэ», «Паках из Миряна» и, конечно же, о «Ли из Чончжу». Именно к клану Ли из Чончжу относился генерал Ли Сон-ге, основавший династию, которая правила в стране в 1392–1910 гг.

Основателем клана Ли из Чончжу являлся некий Ли Хан, живший в середине VIII века, то есть во времена Объединённого Силла, который был чиновником среднего ранга. В настоящее время в клан Ли из Чончжу входит ни много ни мало 2,631 млн человек, что делает его одним из крупнейших кланов Кореи. По своей численности он находится на третьем месте, уступая только кланам «Кимов из Кимхэ» (4,5 млн членов) и «Паков из Миряна» (3,1 млн). Впрочем, надо помнить, что далеко не все, кто сейчас причисляет себя к клану, на самом деле являются потомками легендарного чиновника середины VIII века. В кланы зачастую попадали путём усыновления, а иногда в генеалогические книги можно было попасть и за взятку. Кроме того, в XIX веке, когда в Корее было окончательно ликвидировано крепостное право, многие бывшие крепостные приписали себя к кланам бывших владельцев.

Последние полтора века своей истории правящему дому сильно не везло с сыновьями. Корейские короли по традиции имели немало наложниц, однако как-то так получалось, что короли, правившие Кореей в XIX веке, зачастую не имели детей мужского пола, так что власть приходилось передавать не очень близким родственникам.

Последним корейским королём, реально управлявшим страной, был король Кочжон, который вступил на престол ещё подростком в 1863 году и правил до 1907 года. Строго говоря, Кочжона звали Ли Мён-бок, но по установившейся традиции и короли, и ближайшие их родственники всегда именовались по официальным титулам, а не по именам. Сейчас обычно используются официальные тронные имена королей, которые, кстати сказать, самим этим монархам были неведомы, – эти имена давались уже после смерти правителей. Для удобства читателя здесь исторические персонажи будут именоваться по имени и фамилии, иногда – с упоминанием титула (хотя обычно в корейских текстах королей и их ближайших родственников и в наши дни именуют по титулам, а не по личным именам).

У короля Кочжона было девять сыновей и четверо дочерей. Однако до совершеннолетия дожили всего четверо из них – трое сыновей и дочь. Что же, один выживший из троих рождённых – это, как хорошо знают историки и демографы, вполне обычная пропорция для времён «экологически чистых продуктов» и «здорового образа жизни».

Когда в 1907 году Кочжон под давлением японцев отрёкся от престола, его преемником стал Ли Чхок, старший сын короля, известный под тронным именем как король (формально – император) Сунчжон. Он формально правил Кореей с 1907 по 1910 год. Реальной власти он уже не имел и являлся, скорее, марионеткой в руках японских чиновников. Сунчжон (Ли Чхок) был бездетным и умер в 1926 году.



Открытка 1911 года показывает только что отстранённую от власти корейскую королевскую семью. Вверху – король Коджон, слева – главная жена Коджона госпожа Юн, справа – сын Коджона и (недолгое время) король Сунчжон, внизу – сын Коджона Ёнчхин-ван (Ли Ын)



После потери страной независимости японцы постарались привлечь на свою сторону значительную часть традиционной аристократии и, разумеется, королевский дом. Королю Кочжону был оставлен в собственность дворец Токсугун, а его недолго правивший сын Сунчжон получил от японской колониальной администрации в своё распоряжение дворец Чхандоккун.

Обоим экс-королям был оставлен небольшой штат обслуживающего персонала, так что они продолжали жить в немалом комфорте. Когда в 1911 году в Корее появились первые два автомобиля, один из них предназначался японскому генерал-губернатору, а другой – корейской королевской семье. В целом королевской семье колониальные власти предоставляли огромные субсидии. В 1911 году субсидии королевской семье, в которой насчитывалось несколько десятков человек, составляли 3 % всего бюджета колонии (впоследствии их доля сократилась до 1 %, но, поскольку бюджет с течением времени рос, в абсолютных цифрах субсидии даже несколько выросли). Понятно, что эти субсидии должны были гарантировать если не поддержку со стороны королевской семьи, то, по крайней мере, её осторожное поведение. Как мы увидим, подход этот сработал, но только отчасти.

Вторым сыном Кочжона был Ли Ган (корейцы чаще называют его по титулу – Ыйчхин-ван), родившийся в 1877 году от одной из королевских наложниц. В молодые годы он недолго учился в США и немного поездил по миру, а потом стал одним из командиров корейской армии.

Из всех членов правящего дома Ли Ган, пожалуй, был наиболее тесно связан с национально-освободительным движением. В 1919 году он даже попытался бежать в Китай, чтобы присоединиться к силам антияпонского сопротивления. Впрочем, побег не удался, и Ли Ган оказался под пристальным наблюдением японских властей, фактически под домашним арестом. Тем не менее японцы платили ему немалое содержание, которого хватало на вполне обеспеченную жизнь. С годами Ли Ган, кажется, потерял интерес к политической борьбе – возможно, потому, что японская власть и ему, и многим другим казалась тогда вечной. Ли Ган сосредоточился в основном на личной жизни и своих многочисленных романах, которые, надо сказать, пошли на пользу королевскому дому – все ныне здравствующие потомки короля Кочжона являются именно отпрысками Ли Гана, в то время как все остальные линии пресеклись.

Освобождение страны Ли Ган встретил в Сеуле. Однако пришедший к власти после 1945 года в Южной Корее президент Ли Сын-ман относился к династии Ли крайне недоброжелательно. В начале Корейской войны Ли Ган оказался в Сеуле и на протяжении нескольких месяцев жил в городе, в июле – сентябре 1950 года находившемся под управлением красных. Как ни странно, его не тронули, хотя многие члены корейской аристократии были тогда арестованы и расстреляны. Однако, когда красные стали подходить к Сеулу во второй раз в начале января 1951 года, Ли Ган и его женщины (которых было, как легко догадаться, несколько), решили не рисковать и вместе с большинством населения корейской столицы переправились в Пусан. Надо признать, что наследный принц вёл в Пусане отнюдь не королевскую жизнь. Как и другие беженцы, принц, его жена, наложницы и дети недоедали и жили в крайней нужде.

Умер Ли Ган (Ыйчхин-ван) в Сеуле в 1955 году, причиной смерти стало подорванное за время полуголодной пусанской жизни здоровье. Сейчас, пожалуй, из всех трёх сыновей Кочжона именно он пользуется наибольшей популярностью – в первую очередь в силу своих связей с национально-освободительным движением. Однако умер он в нищете, забытый всеми, кроме своих детей и женщин. О его смерти сообщили лишь некоторые газеты, опубликовавшие короткие некрологи.

Третьим из выживших сыновей Кочжона был Ли Ын, известный под титулом Ёнчхин-ван. Он родился в 1897 году, а в 1907 году по требованию Ито Хиробуми, представлявшего японскую власть в Сеуле, был отправлен на учёбу в Токио – сначала в школу, а потом в военное училище.

Ли Ын сделал карьеру в японской армии, дослужившись до генерал-лейтенанта, – в частности, он командовал дивизией. Неясно, впрочем, отражал ли этот успех его военные таланты или же был просто частью японской политики, которая во многом была направлена на задабривание корейской аристократии и королевского рода.

Ли Ына женили на японской принцессе императорской крови Масако. Брак оказался на удивление удачным, так что корейцы, несмотря на неприязнь к японцам вообще и к японской императорской династии в особенности, и поныне очень хорошо относятся к жене Ли Ына, которая впоследствии приняла гражданство Республики Корея и известна на своей второй родине под корейским именем Ли Пан-чжа. У Ли Ына и Ли Пан-чжа был только один ребёнок, Ли Гу, о котором мы поговорим дальше. Однако Ли Гу умер бездетным, так что эта линия рода Ли в итоге пресеклась.

После окончания Второй мировой войны Ли Ын хотел вернуться в Сеул. Однако Ли Сын-ман, об отношении которого к корейской королевской династии уже говорилось, считал, что отпрыску королевского рода, да ещё служившему на высоких постах в Японской императорской армии, места на корейской земле нет.

Ситуация изменилась только в 1962–1963 гг., когда на смену Ли Сын-ману пришёл военный режим генерала Пак Чон-хи. Пак Чон-хи не только не возражал против возвращения Ли Ына и его жены Ли Пан-чжа в Сеул, но даже был готов помочь им с обустройством на исторической родине. Возвращение состоялось летом 1963 года, однако оказалось невесёлым. То ли перед самым вылетом, то ли уже непосредственно в самолёте с Ли Ыном случился инсульт, так что оставшиеся годы жизни (он умер в мае 1970 года) он провёл прикованным к постели. Ли Пан-чжа преданно заботилась о муже, чем, надо сказать, снискала немалую симпатию среди корейцев. По распоряжению Пак Чон-хи Ли Ын и другие члены семьи короля Кочжона получили в своё распоряжение часть дворца Чхандоккун, которая и оставалась в их пользовании до конца 1980-х гг.



Официальная фотография Ли Ына и его жены – принцессы Масако (Ли Пан-чжа), сделанная перед их свадьбой



Рассказав о судьбе трёх сыновей Кочжона, надо упомянуть и о его дочери – принцессе Токхе (как и полагалось девушке из хорошей семьи, личного имени она не имела – только титул). Токхе была выдана замуж за отпрыска японского княжеского рода Со, почти восемь столетий правившего островом Цусима. Выбор был неслучаен: на протяжении долгого времени именно цусимские князья из клана Со отвечали за отношения Японии с Кореей.

В отличие от брака Ли Ына и принцессы Масако, брак принцессы Токхе оказался неудачным: отношения между супругами постепенно разладились. С конца 1930-х гг. у принцессы стали появляться признаки душевной болезни, которая с течением времени обострялась. Всё кончилось тем, что Токхе была госпитализирована и провела остаток своей долгой жизни в психиатрических лечебницах – сначала в Японии, а с начала 1960-х гг. – в Корее.

Трагически сложилась и судьба её единственного ребёнка. Дочь принцессы Токхе, носившая японское имя Со Масаэ, в 1956 году, когда ей было всего лишь 24 года, бесследно пропала, оставив короткое прощальное письмо, из которого можно было предполагать, что она собирается совершить самоубийство. Её останки были найдены в горной долине спустя несколько десятилетий.

Самой заметной (и отчасти самой скандальной) фигурой среди многочисленных внуков Кочжона являлся, пожалуй, Ли Гу, родившийся в 1931 году. В последние годы жизни Ли Гу являлся председателем Совета клана Ли из Чончжу и считался своего рода виртуальным наследником корейского престола – хотя в качестве наследника его никто, включая и самого Ли Гу, не воспринимал всерьёз.

Ли Гу провёл детство в Японии, его родным языком был японский, а по-корейски он до конца жизни говорил с некоторым трудом. После войны Ли Гу учился на архитектора в США, где окончил престижный Массачусетский технологический институт (MIT) и принял американское гражданство. Там же он женился на американке российско-украинского происхождения Юлии Муллок – впрочем, в семье брак виртуального наследника с белой женщиной скромного происхождения не одобрили, и в итоге супруги расстались, прожив вместе около 20 лет. После этого у Ли Гу был роман с японкой-астрологом, но в брак формально они не вступали, и детей у них не было.

Карьера Ли Гу была, скажем прямо, весьма бурной. Он, судя по всему, был неплохим архитектором и инженером, однако у него возникали проблемы из-за его постоянных попыток заниматься собственным бизнесом, который у него не ладился. Ли Гу жил то в США, то в Японии, то в Южной Корее. В 1996 году он стал председателем Совета клана Ли из Чончжу – должность, которую и занимал до смерти в 2005 году. Скончался он в Японии, в отеле, в который была переделана резиденция его отца, генерала Ли Ына, – то есть умер в том же доме, где был рождён.

После смерти Ли Гу должность председателя Совета клана Ли из Чончжу перешла к Ли Вону – родившемуся в 1962 году сыну Ли Гана (Ыйчхин-вана). Его отец, как мы помним, был средним из трёх сыновей последнего корейского короля Кочжона – и единственным из четырёх отпрысков Кочжона, линия которого продолжается и в наши дни.

До превращения в виртуального наследника корейского престола Ли Вон жил обычной жизнью члена корейского среднего класса (скорее, впрочем, верхов корейского среднего класса). Он окончил Нью-Йоркский технологический институт. Проработав некоторое время в США по специальности – продюсером на кабельном телевидении, он вернулся в Корею, где также работал на телестудиях – в частности, был менеджером среднего уровня в компании Hyundai Home Shopping (не самая обычная работа для принца, пожалуй).

В 2005 году Ли Вон стал руководителем Совета клана Ли из Чончжу. Работа эта является достаточно хлопотной, так как он должен принимать участие в жертвоприношениях покойным корейским королям. В принципе, каждый год Ли Вон в качестве главы Совета клана должен принять участие как минимум в 50 подобных ритуалах, хотя на практике их существенно больше. В качестве председателя Совета Ли Вон получает субсидии от Министерства культуры – примерно $100 000 в год, которые он, впрочем, не может использовать на личное потребление, а только на служебные и командировочные расходы. Таким образом субсидируется организация ритуалов, связанных с культом покойных корейских королей и их родственников.

Говорить о ныне здравствующих потомках Кочжона сложно, ибо их очень много. Связано это исключительно с активной личной жизнью Ли Гана, который стал отцом 12 сыновей и 9 дочерей (от разных женщин: у него была одна жена, но множество наложниц). Благодаря усилиям Ли Гана род потомков Кочжона в обозримом будущем едва ли пресечётся.

Среди потомков Кочжона есть несколько людей с весьма интересными биографиями.

Одним из сыновей Ли Гана является Ли Сок (Ли Хэ-сок), который, окончив испанское отделение Корейского университета иностранных языков, избрал карьеру эстрадного певца. Ли Сок исполняет характерные для корейской эстрады песни в жанре трот (сентиментальные и тягучие, отчасти напоминающих песни советской эстрады шестидесятых). В своё время его решение стать певцом вызвало немалое раздражение в клане Ли, но родственники не смогли воспрепятствовать его выбору. В итоге Ли Сок добился определённых успехов на поприще, скажем так, южнокорейской традиционной поп-музыки (кстати, мало похожей на тот K-pop, что ныне известен во всём мире).

Похоже, Ли Сок – единственный из потомков Кочжона, время от времени заявляющий о правах на престол (впрочем, не исключено, что тут имеет место специфический рекламный приём). Именно он активно взаимодействовал с крохотным сообществом корейских монархистов, во главе которых стоит отставной профессор одного из сеульских университетов Ан Чхон.

Родившаяся в 1980 году Ли Хон, дочь Ли Сока (и, соответственно, правнучка короля Кочжона), пошла по стопам отца и стала актрисой. Впрочем, главных ролей ей не доставалось, славы особой она не стяжала, и в последние годы о ней, в общем, ничего не слышно. Другая дочь Ли Сока стала довольно известным в профессиональных кругах мастером-керамистом. Во время своих интервью эта королевская правнучка пресекает разговоры о своей родословной и подчёркивает, что в наши дни монархизм невозможно воспринимать всерьёз.

Нынешний глава кланового Совета Ли Вон, как мы помним, не является старшим сыном принца Ли Гана. Связано это с тем, что судьба старшего сына Ли Гана сложилась неожиданно. Он, в отличие от отца, связанного с антияпонским национально-освободительным движением, с юности стал преданным подданным японского императора. Сын Ли Гана взял себе японское имя и всю оставшуюся жизнь был известен как Момояма Кэнъити. После войны Момояма Кэнъити, подполковник японской армии, оказался в буквальном смысле на улице и выживал, занимаясь мелочной торговлей с лотков (жена, японская аристократка, его бросила). Впрочем, со временем, когда закончились трудные времена, Момояма стал мелким административным работником, а к концу жизни был даже избран председателем Японского клуба любителей классических автомобилей. История автомобилей всегда была хобби подполковника Момоямы, который в старости много писал на эти темы.

Момояма Кэнъити, хотя и являлся внуком последнего короля, никогда не выказывал никакого интереса к своим корейским корням. Его дети, ныне живущие в Японии, вообще узнали о том, что являются потомками корейской королевской династии, уже в довольно зрелом возрасте. Один из них сказал в интервью, что, по его мнению, родители скрывали от них королевское происхождение для того, чтобы следующее поколение чувствовало себя более свободным в выборе жизненных путей. Эти правнуки Кочжона сделали довольно неплохую карьеру – один из них стал популярным учителем (а потом и вице-директором) в самой, пожалуй, престижной средней школе Японии, да и остальные потомки подполковника Момояма тоже вполне преуспевают.

Потомки Кочжона живут не только в Японии. Одна из дочерей Ли Гана, Ли Хэ-гён, предпочла поселиться в Соединённых Штатах. Она окончила Университет Ихва в Сеуле и отправилась учиться в Америку, где в итоге осталась на всю жизнь. До самой пенсии, почти сорок лет, она проработала библиотекарем в Колумбийском университете в Нью-Йорке. В отличие от своих японских племянников, упомянутых выше, Ли Хэ-гён не забывала о своём происхождении – наоборот, её перу принадлежит несколько книг, посвящённых истории династии Ли.

Таким образом, подобно потомкам многих других низвергнутых династий, потомки последних корейских королей оказались рассеяны по планете. Однако они, в отличие от многих других несостоявшихся наследников, не имеют никаких политических амбиций и в своём подавляющем большинстве даже не притворяются, что собираются когда-нибудь вернуться на давно не существующий корейский престол. Большинство из них стали обычными представителями среднего класса и лишь изредка вспоминают о своём необычном происхождении.

Можно предположить, что большинство потомков корейских королей ведут такой образ жизни, который поверг бы в шок их коронованных предков – в том числе и потому, что обходятся без личной прислуги.

38

Островная жизнь

1967 г. – начало масштабного строительства на острове Ёыйдо


Упоминание острова Ёыйдо вызывает у современных корейцев совершенно определённые ассоциации. Этот остров на реке Ханган является средоточием южнокорейской политической жизни. Здесь располагаются парламент, штаб-квартиры важнейших корпораций и экспертно-аналитические центры. При этом, если вы приедете на Ёыйдо, вы обязательно заметите, насколько новым здесь всё выглядит. И, действительно, район, играющий важную роль в современной корейской политике, был построен с нуля всего около полувека назад.

На протяжении почти всей своей истории Сеул располагался на правом (северном) берегу реки Ханган, поэтому Ёыйдо, песчаный остров в нескольких километрах от юго-западной окраины города, примыкающий к южному (левому) берегу, не воспринимался как часть столицы. На острове почти не было постоянных жителей, поскольку летом, в дождливый сезон, когда уровень воды в Хангане поднимался на несколько метров, значительная часть территории Ёыйдо уходила под воду. Один японский предприниматель, в начале 1920-х гг. основавший на острове животноводческую ферму, познал всё это на собственном горьком опыте. Поначалу ферма работала вполне успешно, но катастрофическое наводнение 1925 года, самое сильное в истории колониального Кёнсона, практически смыло её с лица земли.

В 1916 году на незатапливаемой части острова был построен аэродром – в выборе места сыграло то обстоятельство, что остров был малонаселён, пустынен и имел идеально ровную поверхность. Подходы к нему тоже были достаточно простыми, так как гор в непосредственной близости от острова нет. В основном аэродром предназначался для военной авиации, но порой им могли воспользоваться также пилоты-любители, а с конца 1920-х гг. отсюда начали осуществляться и регулярные пассажирские рейсы (см. главу 22).

В 1958 году для международных рейсов стали использовать аэропорт Кимпхо, но взлётно-посадочная полоса Ёыйдо по-прежнему оставалась едва ли не главной достопримечательностью острова. В начале 1960-х гг. примерно треть территории острова занимал аэропорт, половина представляла собой песчаную пустошь, а оставшаяся часть была занята огородами, на которых крестьяне выращивали лук, кукурузу и бобы.

Как и в случае со многими другими смелыми проектами, которые определили современный облик Сеула, план развития Ёыйдо был детищем Ким Хён-ока – харизматичного и гиперактивного государственного деятеля, бывшего мэром Сеула с 1966 по 1970 г. Своё прозвище Бульдозер он заслужил не просто так. В начале 1960-х гг. Ким Хён-ок несколько лет был мэром Пусана, и, когда его назначили столичным градоначальником, рынок уже знал, чего следует ожидать от Ким Хён-ока. В течение первых двух месяцев с момента назначения Кима цены на цемент увеличились на треть. Предприниматели знали, что должно случиться, и оказались правы: Ким начал масштабную программу строительства, не имевшую аналогов в истории города. С его именем связаны первые столичные тоннели, первые эстакадные дороги, развитие Каннама, то есть левого (южного) берега реки Ханган и множество других инноваций. Его бурная деятельность едва не разорила Сеул, но сейчас о ней вспоминают с благодарностью.



На этой фотографии 1966 года Ким Хён-ок, только что назначенный мэром Сеула, занят своим любимым делом – показывает на планах и рисунках, как корейская столица будет выглядеть в будущем



В 1960-х гг. безопасность столицы являлась для руководства страны более чем актуальной проблемой. Сеул, почти целиком располагавшийся на правом берегу Хангана, был зажат между рекой и демилитаризованной зоной на севере. Военные опасались, что в случае нового нападения Северной Кореи столица и её население окажутся в ловушке – так же, как это произошло в июне 1950 года. Обсуждались и планы переноса столицы (см. главу 47), но в итоге было решено, что достаточно переместить основные правительственные объекты на южный берег реки Ханган.

Остров Ёыйдо, по существу, является частью Каннама, поскольку находится не посреди реки, а плотно примыкает к её левому, южному берегу, от которого отделён только узкой и мелкой протокой. Соответственно, в случае нападения Северной Кореи эвакуация с Ёыйдо представлялась менее сложной, чем эвакуация с правого, северного берега, на котором располагались и старый центр столицы, и основные правительственные учреждения: для того чтобы экстренно покинуть Ёыйдо, нет необходимости переправляться через широкую и опасную реку. Поэтому и решено было перенести на Ёыйдо некоторые государственные учреждения.

Ожидалось, что Ёыйдо станет олицетворением нового Сеула, свободного от наследия колониального прошлого и следов бедности. Здесь будут широкие улицы, современные высотные многоквартирные дома, безупречно спланированные прямоугольные кварталы и административные здания из стекла и бетона. Наверное, современного читателя такая картина не особенно впечатлит, но корейцев 1960-х гг. она вдохновляла не меньше, чем советских людей того времени – полёты в космос. Памятники старинной архитектуры, не говоря уж о традиционных городских домах, многими корейцами воспринимались тогда как воплощение отсталости, как напоминание о низком уровне развития страны. Корейцы мечтали о городе сияющих небоскрёбов и многополосных магистралей.

В конце 1960-х гг. группа молодых архитекторов под руководством Ким Су-гына, вице-мэра Сеула, составила грандиозный план строительства на острове. У этого великолепного плана был только один недостаток: он был абсолютно нереалистичным. Стоимость предполагаемого строительства значительно превышала возможности всё ещё очень бедной Южной Кореи, поэтому его пришлось значительно ужать и сократить (тем не менее проектом до сих пор восхищаются как великолепным теоретическим упражнением в городском планировании). Даже в сильно упрощённой форме план Ким Су-гына оставался весьма амбициозным, ведь в 1967 году, когда начались работы по его реализации, годовой доход на душу населения в Корее составлял $123, а самым высоким зданием в Сеуле оставалась гостиница «Пандо», построенная ещё на закате колониальной эпохи.

В декабре 1967 года на Ёыйдо начались масштабные строительные работы. Поскольку остров был подвержен наводнениям, сюда первым делом стали завозить песок и грунт, чтобы во время паводка поверхность земли оказалась существенно выше уровня воды. Кроме того, с целью предотвращения наводнений вокруг всего острова была построена защитная насыпь общей протяжённостью около семи километров.

В наши дни, когда в Корее со сверхъестественной скоростью строятся огромные здания, мосты и тоннели, сооружение семикилометровой дамбы не кажется сложным делом. Однако в 1967 году такая стройка требовала масштабной мобилизации ресурсов. Для сдачи насыпи в срок пришлось собрать землеройные машины и грузовики со всей страны. При этом значительную часть работ, таких, например, как укладка защитных каменных плит на насыпь, приходилось выполнять вручную. То были времена, когда нехватку современного оборудования компенсировали большим количеством дешёвой рабочей силы. Кадры кинохроники показывают, как на стройке трудятся множество людей, одетых в традиционную одежду и вооружённых инструментами, которые мало чем отличаются от тех, что в XV веке использовались при строительстве городских стен.

На завершённой дамбе были высажены вишнёвые деревья (никогда не называйте их в Корее сакурой!). Сейчас там каждую весну проводится знаменитый фестиваль цветущей вишни, самый, пожалуй, знаменитый такой фестиваль в Корее.

Два новых моста соединили остров с правым берегом, обеспечив необходимые транспортные пути. Кстати сказать, Ким Хён-ок поначалу намеревался построить тоннели под дном реки, но для Кореи 1960-х гг. это была несбыточная мечта. Обычные мосты, впрочем, вполне справлялись с задачей.

Главным объектом нового Ёыйдо стало внушительное здание Национального собрания, парламента страны, расположившееся на западной оконечности острова (большой купол его крыши до сих пор хорошо виден издалека). Это здание было официально открыто в 1975 году. Неподалёку располагается Библиотека Национального собрания, являющаяся самой крупной в Корее. Кроме того, большинство политических партий, что не удивительно, открыли свои штаб-квартиры поблизости от Национального собрания.

Большой бизнес тяготеет к центрам политической силы, и в конце 1970-х – начале 1980-х гг. головные офисы некоторых ведущих корейских корпораций были перенесены на остров Ёыйдо. Корейская фондовая биржа тоже располагается здесь, как и близнецы-небоскрёбы штаб-квартиры LG Group. В «Здании 63», которое на протяжении длительного времени было самым высоким в Восточной Азии, тоже находятся офисы крупных компаний. Наконец, KBS, крупнейшая телерадиокомпания страны, также построила головной офис на Ёыйдо. За ней последовали и её главные конкуренты, и Ёыйдо постепенно превратился также и в центр теле- и радиовещания.

В октябре 1970 года президент Пак Чон-хи предложил мэру Сеула устроить в центре острова Ёыйдо, поблизости от Национального собрания, огромную площадь. Предполагалось, что она станет самой большой площадью в мире: 1350 метров в длину и 300 метров в ширину. На ней должно было хватить места для 500 000–600 000 человек.

Просторной площади было дано название площадь Революции 16 мая. В те дни Революцией 16 мая именовался военный переворот 1961 года, в результате которого к власти пришёл Пак Чон-хи. Иногда здесь проводились масштабные политические мероприятия, из которых, пожалуй, наиболее значительным и запоминающимся событием стала встреча с Папой Римским в мае 1984 года. Позднее, после падения авторитарного правительства, площадь была переименована и получила политически нейтральное название площадь Ёыйдо.

Когда архитекторы начали готовить проект площади, они собирались устроить в центре острова обширное пространство, покрытое травой, во многом копируя то, как устроен центр Вашингтона. Однако на эти планы было наложено вето на самом высоком уровне. Дело в том, что гигантская лужайка, о которой мечтали архитекторы, не подходила для решения другой задачи, о которой в то время знали лишь немногие. Согласно правительственным планам, в случае начала войны необычно длинная площадь должна была послужить взлётно-посадочной полосой для эвакуации важнейших государственных учреждений, располагавшихся на острове.

К слову, в конце 1990-х гг. строители обнаружили в районе площади заброшенный бункер, построенный в начале 1970-х. По всей видимости, он был спроектирован в качестве убежища для высших чиновников (находка эта наделала много шума в корейских СМИ).

Однако военные понимали, что огромное открытое пространство в непосредственной близости от парламента и ряда ключевых государственных учреждений могло быть использовано и силами вторжения. Военные опасались, что спецназовцы Северной Кореи, реши они осуществить неожиданный налёт на центр города, могут использовать эту площадь для посадки самолётов с десантом. Поэтому каждую ночь на площади устанавливались заграждения, делавшие невозможной посадку даже лёгких самолётов.

Впрочем, площади этой больше нет. В 1996 году было решено, что огромная бетонная площадка в центре города мало его украшает, и в результате в 1997 году площадь была превращена в парк. Сейчас только необычная вытянутая форма выдаёт её изначальное предназначение как аэродрома для экстренной эвакуации.

Значительная часть острова Ёыйдо занята многоквартирными домами, которые были в основном построены в начале 1970-х гг. Они появились там потому, что городскому бюджету был нанесён немалый ущерб амбициозными планами Ким Хён-ока. За время его четырёхлетнего руководства Сеулом городские расходы увеличились в шесть раз, а вот доходная база оставалась неизменной, так что дефицит столичного бюджета достиг угрожающих размеров. Поскольку земля на острове Ёыйдо была городской собственностью, мэрия приняла решение о её продаже с целью покрытия накопившихся долгов. В мэрии решили, что, если продавать землю под строительство многоквартирных домов, это принесёт доход, который можно будет использовать для покрытий дефицита городского бюджета. Так на Ёыйдо появились многоэтажные микрорайоны. В то время дома, которые сейчас выглядят довольно скромно, являлись самым современным жильём, какое только можно было найти в Корее.



Один из первых микрорайонов многоэтажных домов, который был построен в середине семидесятых на острове Ёыйдо. На снимке видна любопытная особенность многоквартирных домов (апхатхы) того времени: в каждую квартиру вход отдельный, не из привычной нам (и обычной в современной Корее) лестничной клетки, а с опоясывающего здание балкона-галереи



В 1970-е гг. путеводители называли Ёыйдо корейским Манхэттеном. Однако к началу 1980-х стало ясно, что острову не суждено сыграть такую роль. Он и сейчас остаётся важнейшим центром сосредоточения государственной власти, но мало кто воспринимает его как воплощение современной урбанистической культуры. Эта роль бесспорно перешла к Каннаму – другому молодому району, который располагается на левом берегу реки Ханган и развитие которого тоже началось в конце 1960-х гг. (см. главу 48).

Те годы, когда на острове Ёыйдо кипело строительство, стали непростым временем для корейского кинематографа, причём парадоксальным образом неприятности ему принесли именно экономические успехи Кореи. Они сделали доступным телевизор, а распространение телевидения положило конец тому периоду в истории корейского национального кинематографа, который и ныне считают его вторым золотым веком.

39

От расцвета до заката

1960-е гг. – второй золотой век корейского кинематографа


Восстановление независимости Кореи в 1945 году, как это ни удивительно, стало для кинематографистов серьёзным ударом. Хотя исчезла колониальная цензура, ей на смену тут же пришла цензура правоконсервативных и антикоммунистических режимов, во многих случаях более суровая и подозрительная, чем её предшественница. Независимость также означала разрыв устоявшихся связей с Японией и ознаменовалась началом экономического кризиса. Вдобавок очень скоро на страну обрушился кровавый ураган Корейской войны, и корейское киноискусство стало восстанавливаться только в середине 1950-х гг.

Однако восстановилось оно очень быстро. Сейчас историки корейского кино часто говорят о периоде с начала 1960-х и до начала 1970-х гг. как о втором золотом веке корейского киноискусства (подразумевается, что первый имел место в 1920-е и начале 1930-х гг.). Действительно, именно тогда, в 1960-е, работали такие замечательные режиссёры, как Ким Ки-ён, Ли Ман-хи и Син Сан-ок.

Косвенным, но весомым признанием заслуг последнего является то обстоятельство, что он и его жена актриса Чхве Ын-хи в своё время были по специальному распоряжению Ким Чен Ира похищены северокорейской разведкой, так что Син Сан-ок провёл несколько лет в Пхеньяне, не совсем по своей воле работая своего рода «старшим инструктором» в местной киноиндустрии. В этом качестве он непосредственно общался с Ким Чен Иром (до этого Син Сан-ок имел прямой выход на Пак Чон-хи).

Жанровый репертуар корейского кино того времени отражал особенности аудитории, состоявшей отчасти из молодёжи, а по большей части – из домохозяек. В те времена большинство замужних корейских горожанок не работало, так что у многих замужних дам было время для похода в кинотеатр. Мужчины работоспособного возраста, отцы семейств, как правило, на подобные удовольствия времени не имели, так как им приходилось работать по 12–14 часов в сутки. Поэтому на экранах тогда преобладали сентиментальные мелодрамы, которые не без иронии называли кинофильмами в стиле слезоточивого газа. В 1963 году, например, из 148 полнометражных фильмов, снятых в Южной Корее, к жанру мелодрамы относилась 81 картина. Популярностью пользовались также и истории из семейной жизни, снимать которые было дёшево и которые при этом заведомо вызывали интерес у домохозяек.

Параллельно государство не забывало о пропагандистском потенциале кинематографа и периодически субсидировало съёмки так называемых антикоммунистических фильмов, целью которых была демонстрация коварства и бесчеловечной жестокости северного соседа. Впрочем, иногда по разряду антикоммунистических проходили картины, которые в других странах сочли бы военно-приключенческими, то есть картины о недавней Корейской войне (воевали ведь с коммунистами? Значит, картину о войне можно считать антикоммунистической). Любопытно, что неполитические требования цензуры к антикоммунистическим фильмам были мягче, чем ко всей прочей кинопродукции. Например, эротические мотивы, которые в целом беспощадно изничтожались в обычных фильмах, в политически важных лентах могли и пройти через цензурные ограничения. Не случайно, что первый в корейском кино поцелуй показали в 1954 году в антикоммунистическом фильме «Рука судьбы» (целовались там, кстати сказать, роковая, но в чём-то трагическая шпионка-соблазнительница и благородный офицер южнокорейской армии).



Кинотеатр «Кукто» («Столичный») на улице Ыльчжиро. Как видно из афиш, в кинотеатре идёт костюмная историческая драма и несколько мелодрам. 1961 год



В 1962 году новое военное правительство приняло «Закон о кинематографе», который существенно ужесточил цензуру, а также привёл к перестройке всей системы кинопроизводства – её укрупнили, заставив студии и прокатные конторы сливаться в большие объединения. Некоторые фильмы (например, «Шальная пуля», сейчас неизменно входящая в списки лучших картин корейского кинематографа) были запрещены, как бы выразились в СССР, за очернение южнокорейской действительности.

В 1961 году в Сеуле работал 51 кинотеатр, а к 1972 году их число выросло до 118. По данным статистики, в 1966 году житель Сеула посещал кинотеатр в среднем 18,5 раза за год. Для сравнения, в 2015 году этот показатель был в три с лишним раза меньше – 5,9 посещений за год. Наконец, в 1970 году производство фильмов в Южной Корее достигло своего пика. В тот год студии страны произвели 231 полнометражный художественный фильм, то есть в два раза больше, чем было снято за весь колониальный период 1923–1944 гг.

Впрочем, когда житель Сеула (или другого корейского города) шёл в кинотеатр в 1960-е гг., скорее всего, он отправлялся туда вовсе не для того, чтобы посмотреть новый корейский фильм, – с куда большей вероятностью его привлекал очередной американский блокбастер. Действительно, доминирование Голливуда на корейских экранах, начавшееся ещё в 1910-е гг., продолжалось и после восстановления независимости. С другой стороны, японские ленты, игравшие большую роль в колониальные времена, после 1945 года полностью исчезли с южнокорейских экранов. После приобретения независимости в Корее был введён запрет на распространение в стране продуктов японской массовой культуры, к которой были отнесены все без исключения японские фильмы. Запрет был снят только в конце 1990-х гг., в президентство Ким Тэ-чжуна – лидер южнокорейских либерально-демократических сил относился к Японии, пожалуй, с большей симпатией, чем кто-либо ещё из числа южнокорейских президентов (за возможным исключением своего главного антипода – Пак Чон-хи, в молодости служившего офицером в японской армии).

Чтобы хоть как-то бороться с голливудским доминированием в кинопрокате, южнокорейские власти решили использовать тот же способ, которым когда-то пользовались власти колониальные. В стране была введена система квот на прокат иностранных фильмов, ограничивавшая возможности кинотеатров показывать голливудскую или иную импортную кинопродукцию (как мы помним, подобная система существовала и в конце колониального периода – см. главу 19). Кинотеатры были обязаны показывать отечественные фильмы на протяжении определённого числа дней в году. Конкретные правила, относящиеся к системе квот, часто менялись, но, например, в период с 1966 по 1969 год кинотеатры должны были показывать не менее шести разных корейских лент не менее 90 дней в году. Пика все эти ограничения достигли в 1990-е гг., когда на показ фильмов отечественного производства кинотеатрам полагалось отводить 146 дней. Разумеется, если владельцы кинотеатров хотели, они могли показывать корейские фильмы и чаще – однако почему-то желающих обычно не находилось.

Впрочем, несмотря на всю административную поддержку, на долю корейских фильмов никогда не приходилось и половины национального рынка кинопроката. В 1983 году по объёму выручки за билеты на долю отечественной кинопродукции приходилось 40 % рынка, но к 1990 году эта доля снизилась до 20 %.

В начале 1970-х гг. произошла некоторая политизация кинематографа – разумеется, в пределах дозволенного цензурой. В частности, с цензурой боролся – и в итоге подорвал здоровье – режиссёр Ха Киль-чжон. Некоторые кинематографисты пытались снимать фильмы, в которых действительность изображалась критически и, разумеется, с левых позиций (в странах, где у власти находились правые режимы, творческая интеллигенция была, само собой, левой).

Однако в начале 1970-х гг. южнокорейским кинематографистам стало не до идеологических дискуссий. Киноиндустрия страны столкнулась с кризисом, причиной которого стало стремительное распространение в стране телевидения (см. главу 32). Тогда проблемы начались у кинематографистов всех стран мира, но, кажется, в Южной Корее кризис был особенно серьёзным. В 1975 году в стране было выпущено всего лишь 94 фильма – в два с половиной раза меньше, чем в 1969 году, а количество посещений кинотеатров за 1969–1979 гг. снизилось в три раза.

На кризис, вызванный распространением телевидения, наложилось и резкое ужесточение политической цензуры, последовавшее за самопереворотом 1972 года, в ходе которого Пак Чон-хи от мягкого и гибридного авторитаризма перешёл к авторитаризму явному и жёсткому.

В попытках уцелеть в новых условиях, когда домохозяйки, закончив уборку и готовку, больше не отправлялись в соседний кинотеатр, а садились напротив новеньких телевизоров у себя дома, владельцы киностудий и кинопрокатчики обратились к старому, как мир, жанру эротики.

Впрочем, в 1970-е гг. корейская цензура ничего слишком уж откровенного на экраны не пропускала. Тем не менее кинематографистам удалось найти компромисс: вместо открытой эротики они стали штамповать мелодрамы из жизни хостес – работниц разнообразных сомнительных заведений, в обязанности которых входило развлечение посетителей разговорами (на практике, конечно, обязанности хостес часто были более разнообразны). Первым таким фильмом стала «Родина звёзд», снятая в 1974 году и рассказывающая о фее из бара, которая в итоге кончает жизнь самоубийством из-за несчастной любви. Фильм посмотрело почти полмиллиона человек – впечатляющее достижение по тем временам, и вскоре сердечные страдания хостес и их спонсоров стали едва ли не главной темой массового южнокорейского кинематографа.

Кинематографу помогла и частичная либерализация цензуры, начавшаяся после прихода к власти в 1980 году нового (и последнего) военного правительства. Президент Чон Ду-хван, безусловно, был таким же диктатором, как и его предшественник Пак Чон-хи. Однако Чон Ду-хван считал, что после двадцати лет тяжёлого труда и рекордного экономического роста народу можно позволить и несколько расслабиться. В связи с этим были сняты или смягчены многие запреты, которые в более ранние времена мешали корейцам наслаждаться жизнью.

Среди всего прочего Чон Ду-хван принял решение о существенной либерализации цензурных ограничений. В результате на корейские экраны хлынул поток эротических фильмов. Первым из них стала «Госпожа Эмма», снятая в 1982 году и ставшая в своём роде знаменитой. Сюжет этой ленты был самым непритязательным – речь шла о сексуально-любовных похождениях ненасытной красавицы, и экранное время было в основном посвящено детальному показу её плотских утех. Фильм посмотрели 310 000 зрителей, что сделало его кассовым чемпионом корейского проката в 1982 году. Успех вдохновил, и в последующие годы на экраны вышли более десятка фильмов, рассказывавшие о дальнейших похождениях ненасытной и неутомимой Эммы.

Как раз в то время в Сеуле и других корейских городах был отменён комендантский час, и кинотеатры стали организовывать ночные сеансы с фильмами фривольно-эротического содержания. Поначалу такие сеансы пользовались огромным успехом – недавний запретный плод был по-прежнему сладок. Известен случай, когда на один из таких сеансов (показывали первую серию «Госпожи Эммы») на 1500 мест было продано 5000 билетов, так что зрителям, дабы полюбоваться формами госпожи Ан Со-ён, исполнявшей заглавную роль, приходилось весь сеанс стоять в проходе.



Афиша фильма «Родина звёзд», с выхода которого на экраны началась эпоха мелодрам из жизни хостес



Рекламный плакат фильма «Госпожа Эмма». Первый корейский эротический фильм, который вышел в прокат в 1982 году, в условиях ослабления цензурных ограничений



Обо всём этом можно сейчас вспоминать с улыбкой, потому что мы знаем: южнокорейский кинематограф не просто пережил трудное время, но в середине 1990-х гг. начал быстро развиваться. Более того, кинематографисты девяностых совершили то, о чём их предшественники не могли даже мечтать, – они вывели корейский кинематограф на мировую арену. Но все успехи, «Оскары» и «Пальмовые ветви» были бы невозможны без скромных мелодрам семидесятых и умеренно-дерзкой эротики восьмидесятых.

В возрождении корейского кинематографа в девяностые немалую роль сыграет компания Samsung – один из тех гигантских конгломератов, которые известны в Корее как чэболь. Их истории – а точнее, биографиям некоторых из их основателей – посвящается следующая глава.

40

Рассказ о трёх олигархах

1960-е гг. – многопрофильные семейные концерны чэболь начинают играть лидирующую роль в экономике страны


Как говорил один политический деятель, у любой ошибки есть фамилия. Можно предположить, что фамилия (а также и имя) есть и у любого успеха. Относится это и к корейскому экономическому чуду – превращению Кореи из нищей страны третьего мира в развитое и богатое современное государство. Движущей силой этого рывка были многопрофильные семейные концерны, которые принято называть чэболь (это слово, некогда заимствованное из японского, в самой Корее имеет несколько негативный оттенок, поэтому чэболи чаще называют группами – например, группа Lotte или группа Hyundai). Чтобы понять, откуда взялись чэболь, какую роль играли и что с ними происходит сейчас, имеет смысл познакомиться с биографиями трёх современников, трёх создателей современных южнокорейских промышленных гигантов. Речь идёт о Чон Чу-ёне, основателе Hyundai, Ли Пён-чхоле, основателе Samsung, и о Син Кёк-хо, основателе Lotte. Их биографии во многом являются отражением истории южнокорейской экономики в последнее столетие.

Детство олигархов

Все наши герои (как и вообще почти все основатели чэболь) родились между 1910 и 1922 годами и принадлежат к одному поколению, которое можно назвать первым поколением колониальной эпохи. Их детство и юность прошли в те времена, когда Корея была японской колонией. С середины 1930-х гг. японцы активно создавали в Корее промышленность, но все новые предприятия строились в северной части страны, и после раздела Кореи в 1945 году они оказались на территории КНДР. Вдобавок на 1945 год почти вся тяжёлая промышленность в стране принадлежала японским компаниям – национальный корейский капитал тогда присутствовал в основном в лёгкой и текстильной промышленности, торговле и сфере обслуживания.

Любопытно, что ни один из ведущих чэболей не был основан человеком, семья которого в колониальные времена входила бы в состав верхнего эшелона корейской деловой элиты. Настоящие богачи колониальных времён, представители землевладельческой элиты, после 1945 года особой деловой хватки не продемонстрировали и в итоге оказались оттеснены на второй план. Большинство основателей концернов чэболь были детьми помещиков средней руки, однако среди первых генералов и маршалов корейского бизнеса на удивление много и выходцев из крестьянских низов.

Это хорошо видно по нашей тройке, которая состоит из одного помещичьего сына и двух сыновьей бедных (но не нищих) крестьян.

Ли Пён-чхоль (Samsung) родился в 1910 году в провинциальной помещичьей семье (сеульцев среди наших героев не было). На родительские деньги он получил образование в Японии и в середине тридцатых годов, так и не доучившись до диплома в Университете Васеда, вернулся на родину. В 1938 году Ли Пён-чхоль открыл в родном городе Тэгу фирму, которая получила ставшее впоследствии знаменитым название Samsung что в переводе с ханмуна (не с корейского!) означает «три звезды». Это корейско-китайское слово по-русски правильно произносить как [cамсон], но привычным стало произношение английского написания этого слова – [cамсунг], так что, во избежание путаницы, мы будет пользоваться английским/латинским написанием этого названия. В первые годы своей истории фирма Samsung специализировалась на оптовой торговле мукой, яблоками и сушёной рыбой, а потом переключилась на рис и бобы.

Родившийся в 1915 году Чон Чу-ён (основатель Hyundai) был сыном бедного крестьянина. Своё движение к успеху этот олигарх начал, как и полагается, с преступления, хотя и сравнительно скромного: он украл у отца деньги, вырученные от продажи коровы. С немалой по тем временам суммой в 80 вон, примерно равной доходу крестьянской семьи за 4–6 месяцев, он бежал в Сеул на поиски счастья (родители его быстро простили). Будущему автомобильному магнату пришлось поработать грузчиком и разнорабочим, прежде чем в 1942 году он открыл собственную авторемонтную мастерскую, которую назвал Hyundai – Это слово «современность» (опять-таки не на корейском, а на ханмуне, см. главу 7), которое полагается правильно читать на русском как «хёндэ», но которое под влиянием английской транскрипции у нас часто читают как «хьюндай». Стоит отметить, что из всех трёх героев этой главы основатель Hyundai имел самый низкий уровень образования: он стал богатейшим человеком Кореи, имея за спиной лишь начальную школу.

Наконец, Син Кёк-хо (Lotte) родился в 1922 году в бедной крестьянской семье, но смог выучиться на зоотехника. Как и многие жители южных провинций, в начале сороковых он перебрался в Японию, где поступил в техническое училище при Университете Васеда, где специализировался на промышленной химии. Подобно подавляющему большинству корейских мигрантов, Син Кёк-хо взял себе японское имя, став Сигэмицу Такэо, и вскоре женился на японке.

Итак, из тройки будущих олигархов-миллиардеров к августу 1945 года один был владельцем средней провинциальной фирмы, второй – мелким сеульским предпринимателем (фактически просто автомехаником), а третий – вообще гастарбайтером в чужой стране. Мало что предвещало их будущий успех, но они были молоды, готовы работать, а мир вокруг них изменился внезапно и полностью, открыв множество перспектив.

Начало больших дел

В 1947 году Ли Пён-чхоль перенёс свою штаб-квартиру в Сеул, чтобы быть ближе к власти, к центрам принятия решений. С началом новых времён только в Сеуле можно было делать настоящие деньги.

В 1948 году Ли основал дочернюю компанию, которая должна была заниматься международной торговлей, и именно в области международной торговли были сделаны первые миллионы концерна Samsung. Начал Samsung с экспорта сушёных кальмаров в Гонконг. Сейчас это кажется странным, но ещё в конце сороковых именно сушёные кальмары были главной статьёй корейского экспорта.

Во время Корейской войны Ли Пён-чхоль продолжил торговые операции из Пусана. Его компания продавала металлолом в Японию, а на вырученные деньги закупала сахар и удобрения, которые с выгодой перепродавала в стране. К концу Корейской войны Samsung вошёл в десятку крупнейших компаний Кореи, а к 1960 году группа Samsung, в состав которой к тому времени входило 16 компаний, стала крупнейшим чэболь страны. При этом репутация у Ли Пён-чхоля была очень неоднозначная – в народе его не без оснований считали одним из символов коррупции, которая царила в окружении Ли Сын-мана.

В 1947 году, то есть как раз тогда, когда Ли Пён-чхоль переводил свой бизнес из провинциального захолустья в Сеул, Чон Чу-ён основал в корейской столице компанию Hyundai Civil Industries (позже Hyundai Construction). В компании работало 11 человек, в числе которых был даже один инженер, бывший преподаватель техникума. Компания занималась строительными работами и, несмотря на громкое название, была по сути своей просто бригадой шабашников. Однако брат Чон Чу-ёна неплохо знал английский – качество по тем временам необычное. Это помогало получать заказы от американских военных, которые платили суммы, казавшиеся корейцам гигантскими.

Как и Ли Пён-чхоль, Чон Чу-ён провёл военные годы в Пусане и, используя языковые навыки брата и собственные деловые способности, превратил Hyundai Construction в одну из крупнейших строительных компаний в Корее. Впрочем, Корея тогда по уровню доходов в три раза уступала Филиппинам, так что компания, считавшаяся в Корее крупной, была, по мировым меркам, малозаметной.

Тем не менее Чон Чу-ёну удалось успешно завершить несколько масштабных – по меркам Кореи – проектов, главным из которых стало восстановление сеульского моста Индогё, который был взорван во время войны. Успешное завершение нескольких проектов привлекло к компании внимание как властей, так и тех молодых офицеров, которые были всё больше недовольны происходящим в стране, – в том числе и внимание генерала Пак Чон-хи.

Чон Чу-ён и Ли Пён-чхоль действовали на территории родной страны, пусть и среди всеобщего разорения и хаоса, а вот Син Кёк-хо заложил основы успеха в послевоенной Японии, что было куда сложнее, ведь делать карьеру за рубежом всегда непросто, а корейцы в те времена подвергались в Японии тотальной дискриминации.

Успех к Син Кёк-хо пришёл после того, как он разработал способ изготовления мыла из огромных запасов технических масел, оставшихся на складах после окончания войны. На этом мыле Син Кёк-хо и сделал свой первый миллион. В конце сороковых годов он, используя эти деньги, переключился на пищевую промышленность и наладил производство жевательной резинки, сладостей и – впоследствии – шоколада. Как было модно в то время, он назвал свою фирму на западный лад – Lotte («Лотте»), в честь той самой Лотты, любовь к которой в романе Гёте довела до гибели молодого Вертера.

К началу шестидесятых Син Кёк-хо (вернее, Сигэмицу Такэо – свои корейские корни олигарх благоразумно не афишировал) стал одним из ключевых игроков на японском рынке пищевых продуктов. Именно тогда Син Кёк-хо и заинтересовался делами на исторической родине, откуда вдруг стали поступать обнадёживающие новости.

Олигархи на ручном управлении

Корейская война и раздел страны нанесли и без того слабой экономике тяжёлый удар. Весной 1961 года в результате военного переворота к власти в Сеуле пришёл генерал Пак Чон-хи – жёсткий прагматик, считавший экономическое развитие важнейшей политической задачей Кореи.

Пак Чон-хи делал ставку на конкурентную рыночную экономику, но к неограниченной свободе рынка он относился, скажем так, с осторожностью и в целом являлся сторонником государственного регулирования. Генерал полагал, что полностью лишённая природных ресурсов Южная Корея преуспеет, только если сможет продавать на мировом рынке качественную и дешёвую промышленную продукцию. По мнению Пак Чон-хи, шансы выйти на мировой рынок были лишь у крупных фирм, а поскольку крупных фирм в Корее тогда не было, он решил их создать искусственно.

Основатели чэболь превратились в олигархов в первую очередь потому, что их назначил олигархами генерал Пак Чон-хи. Впрочем, в олигархи обычно попадали не те, кто ранее служил с Пак Чон-хи в одном батальоне или вместе с ним занимался тхэквондо. Генерал возвышал руководителей тех относительно крупных фирм, которые к тому времени свою компетентность и умение добиваться успеха доказали на деле.

В 1961 году Ли Пён-чхоль уже был самым богатым человеком страны. Одновременно в массовом восприятии руководитель крупнейшей компании страны был едва ли не главным воплощением коррупции, так что поначалу военное правительство даже собиралось его арестовать – подобный шаг гарантированно получил бы поддержку населения. Впрочем, случилось так, что в момент переворота в мае 1961 года Ли Пён-чхоль находился в Токио, где у него был второй дом и постоянная любовница-японка, фактически – вторая жена. Любопытно, что у Син Кёк-хо ситуация была зеркальной: он в основном базировался в Японии, так что у него главной женой была японка, а вот в роли наложницы или, если хотите, «второй жены» выступала кореянка.

Заметим мимоходом, что никто из героев этой истории не отличался супружеской верностью – это качество среди корейских бизнесменов и, шире говоря, представителей элиты тогда просто не считалось добродетелью. Тот же Чон Чу-ён славился как многочисленными любовницами из числа актрис и эстрадных певичек, так и множеством внебрачных детей, которых, кстати, олигарх всегда брал на содержание. Показательно, что сыновьям и их матерям он выплачивал содержание более щедрое, чем то, что полагалось дочерям и их матерям. Син Кёк-хо и Ли Пён-чхоль тоже не оставляли вниманием внебрачных детей, хотя их побочное потомство было не столь многочисленным. Тем не менее с законными жёнами олигархи жили дружно и о разводе не помышляли, следуя в этом отношении нормам патриархально-конфуцианского общества: развлечения – развлечениями, а семья – семьёй.



Основатель Samsung Ли Пён-чхоль. Фотография сделана в середине 1960-х гг. Олигарх готовится к тому, чтобы выступить по радио с официальными извинениями по поводу очередного коррупционного скандала, в котором оказались замешаны он и его семья. Как легко заметить, его лицо полно искреннего раскаяния и свидетельствует о глубоком чувстве вины за содеянное



Вернёмся, однако, к богатейшему человеку Кореи, которого переворот 1961 года застал в Японии. После некоторого размышления Ли Пён-чхоль рискнул и вернулся в Сеул, где его ждала встреча с Пак Чон-хи. Новая власть нуждалась в деньгах, связях и опыте олигарха, поэтому в итоге вместо ареста заключила с ним сделку – но откровенно неравную. Ли Пён-чхоль обещал следовать указаниям нового правительства, всемерно развивать экспорт (это он умел) и не слишком явно нарушать закон. Поскольку было ясно, что в случае нарушения конвенции олигарха ждали бы очень большие неприятности, глава Samsung в целом соглашение соблюдал (впрочем, в целом не означает всегда – иногда старые привычки давали о себе знать).

Первый успех воодушевил Пак Чон-хи, и после ряда встреч с президентом Чон Чу-ён тоже был произведён в олигархи. Перед ним была поставлена задача организовать за границей строительство объектов под ключ, используя корейскую рабочую силу, и заработать деньги на запланированный экономический рывок. Именно Чон Чу-ён организовал те строительные проекты с участием корейских рабочих, о которых шла речь в главе 36. Вообще говоря, из всех олигархов, стоявших у истоков корейского экономического чуда, наиболее близкие отношения с Пак Чон-хи сложились именно у Чон Чу-ёна.



Чон Чу-ён – основатель Hyundai вместе с саудовским принцем. Организация строительных проектов под ключ на Ближнем Востоке была одним из важнейших видов бизнеса Hyundai в семидесятые



Впрочем, строительством дело не ограничилось. Когда в 1972 году Пак Чон-хи решил отбросить конституционные ограничения и превратился в диктатора, он изменил и экономическую политику страны, сделав ставку на тяжёлую промышленность, которой ранее в Южной Корее не было в принципе. Новые заводы должны были открывать всё те же олигархи, к тому времени накопившие ещё больше опыта, связей и – главное – денег. Чон Чу-ён оказался среди тех, кого Пак Чон-хи назначил главными по автопрому, и в середине семидесятых бывший владелец мелкого автосервиса стал отцом южнокорейской автомобильной промышленности.

Другой сферой ответственности олигарха была судостроительная промышленность, в которой Hyundai за десятилетие, начав с полного нуля, стала одним из главных мировых игроков. Впрочем, задача развивать судостроение была поставлена и перед Ли Пён-чхолем (кроме этого, Samsung занимался созданием в стране нефтехимии). Впоследствии, на рубеже семидесятых и восьмидесятых, и Ли Пён-чхоль, и Чон Чу-ён также создали в стране электронную промышленность. Разумеется, ставил задачи перед олигархами президент Пак Чон-хи, который также обеспечивал им и политическое прикрытие, и дипломатическую поддержку за рубежом, и доступ к льготному финансированию – при условии, что олигархи будут знать своё место и, не забывая о себе, будут работать над экономическим развитием страны. При этом подразумевалось, что олигархи должны думать не столько о прибылях, сколько об объёмах производства и экспорта.

В первые годы правления Пак Чон-хи обратил свой державный взор и на Син Кёк-хо с его шоколадно-конфетным бизнесом в Японии. В отличие от Китая, на ранних стадиях экономического рывка Южная Корея почти не могла рассчитывать на поддержку диаспоры – богатых зарубежных корейцев тогда просто не существовало, так что Син Кёк-хо был фигурой уникальной.

Поначалу отношения с Син Кёк-хо у генерала Пака не складывались: олигарх базировался в Японии, так что мог легко отказаться от сотрудничества, если ему это было невыгодно, и вообще был неподконтрольным и, следовательно, неуправляемым. В частности, он не согласился помогать генералу в развитии военной промышленности – то ли в силу своих взглядов, то ли опасаясь, что подобное сотрудничество подорвёт его репутацию в Японии, которая в шестидесятые была страной, если можно так выразиться, агрессивно-пацифистской. Возможно, именно в ответ на его упрямство южнокорейские власти внезапно обнаружили, что жевательная резинка, которую производили заводы Син Кёк-хо, не соответствует корейским санитарным нормам. Впрочем, в итоге президент Кореи и президент концерна Lotte договорились, и Син Кёк-хо стал активно работать в Корее, специализируясь на пищевой промышленности и сервисе (гостиницы, развлекательные центры). В отличие от почти всех других чэболь, которые были компаниями многопрофильными и занимались всем понемногу, у Lotte была чёткая специализация.



Как и большинство корейских олигархов, основатель Lotte Син Кёк-хо много ездил по миру. Эта фотография сделана в аэропорту, который в семидесятые и восьмидесятые был для конфетно-шоколадного короля фактически домом родным



Бизнес в Японии Син Кёк-хо не забросил, продолжая и жить, и работать на две страны. Именно благодаря этому в 1988 году Син Кёк-хо занял четвёртое место среди миллиардеров мира в списке «Форбса» (для справки: в 2020 году это же четвёртое место занимал Билл Гейтс, создатель Microsoft). Ни до, ни после этого никто из корейских олигархов никогда не поднимался так высоко. В 1988 году состояние Син Кёк-хо оценивалось в $8 млрд – что с учётом инфляции примерно соответствует $18 млрд 2021 года. Значительная часть денег Lotte была вложена в недвижимость, которая в конце восьмидесятых была в Японии безумно дорогой. Потом пузырь на японском рынке недвижимости лопнул, и Син Кёк-хо существенно обеднел – но миллиардером всё равно остался. До середины 1990-х гг. активы Lotte в Японии и Корее по размеру были примерно равны, но в последующие десятилетия корейская часть росла намного быстрее японской. В итоге Lotte, изначально возникшая как чисто японская компания, к настоящему времени является в первую очередь компанией корейской.

Всё проходит, но следы остаются…

Выбранная Пак Чон-хи политика искусственного выращивания олигархов принесла результаты, которые превзошли даже самые оптимистические ожидания. Корея на протяжении нескольких десятилетий удерживала мировые рекорды по темпам роста экономики и к 1990-м гг. превратилась в развитую промышленную державу. Огромную роль в этом сыграли гигантские концерны чэболь, создателями которых были в том числе и наши герои.

С момента возникновения чэболь были семейными предприятиями – даже в тех случаях, когда тот или иной чэболь формально являлся акционерным обществом, контрольный пакет всегда находился в руках того клана, к которому принадлежал основатель. В большинстве случаев в руках самого отца-основателя находились далеко не все права на владение предприятиями: значительные части контрольного пакета доставались его братьям (куда реже – сёстрам), детям и племянникам. Несмотря на конфликты, которые время от времени происходили в кланах, подразумевалось, что ближайшее окружение первоолигарха будет действовать совместно и согласованно. В большинстве случаев эти ожидания оправдывались.

Однако со временем стали очевидны и слабости чэболь: обнаружилось, что гигантские концерны слишком забюрократизированы для того, чтобы адекватно реагировать на новые проблемы. В конце 1990-х гг. корейское правительство попыталось провести реформу чэболь. Подразумевалось, что их следует лишить главных специфических черт – семейного характера владения, слияния управления и владения (главные менеджеры являются и владельцами предприятий), а также многопрофильности. Предполагалось раздробить крупнейшие чэболь на специализированные компании, назначив на ключевые управленческие должности профессиональных менеджеров не из семьи владельцев бизнеса. Удалась эта реформа только отчасти – большинство чэболь сохранились, хотя и несколько, скажем так, похудели.

На рубеже девяностых и нулевых группа Hyundai была разделена на десяток независимых фирм. Впрочем, главной причиной стали не правительственные попытки реформировать чэболь, а желание сыновей, дочерей и прочих родственников основателя, так сказать, выделиться из семейного хозяйства – это понятное желание стало особенно заметным после смерти Чон Чу-ёна в 2001 году. Наиболее важной частью его наследия стал автомобильный гигант Hyundai Motors, руководителем и владельцем которого стал Чон Мон-гу, старший из восьми (законных и выживших) сыновей Чон Чу-ёна. Сейчас Чон Мон-гу передал управление концерном своим детям. Вторым осколком империи – компанией Hyundai Heavy Industries (судостроение и машиностроение) – руководит Чон Мон-чжун, другой сын Чон Чу-ёна.

Samsung в целом избежал раздела, хотя и ему пришлось отказаться от нескольких дочерних компаний – в частности, от автомобильного производства. Некоторые из детей основателя тоже решили отправиться в самостоятельное плавание – например, независимой стала компанией Shinsegye (универмаги и торговля), которой руководит дочь Ли Пён-чхоля. Ли Пён-чхоль умер ещё в 1987 году, после чего пост руководителя перешёл к его сыну Ли Кон-хи. В 2020 году главой концерна стал Ли Чэ-ён, сын Ли Кон-хи и внук основателя концерна. Эксперты считают, что Samsung, скорее всего, сохранится в своём нынешнем виде надолго – слишком уж запутана система владения акциями, которая соединяет все многочисленные дочерние компании в единую и, кажется, неразрывную сеть.

Син Кёк-хо прожил дольше всех остальных героев этого рассказа – он умер в 2020 году на 98-м году жизни, формально выйдя на пенсию в возрасте 94 лет. Последние годы олигарха были омрачены конфликтом двух его сыновей, который временами напоминал ссору принцев в каком-нибудь средневековом королевстве. Победителем из конфликта вышел младший сын Син Тон-бин (он же Сигимицу Акио), под контролем которого в итоге оказались почти все активы Lotte. Его брату, старшему сыну Син Кёк-хо, потерпевшему поражение в борьбе, досталось активов всего лишь на миллиард долларов.

Кажется, что эпоха чэболь действительно проходит: концерны становятся более специализированными, а роль семейных кланов в руководстве большинства из них постепенно снижается. Однако, скорее всего, такие названия как Samsung, Hyundai или Lotte будут известны каждому корейцу ещё не одно десятилетие. Они сыграли в корейской истории главную роль, превратившись в локомотив, который вывел страну из нищеты.



Один из бесчисленных корейских контейнерных терминалов, которые в изобилии можно увидеть на южном и западном побережье страны (на восточном побережье их мало в силу в первую очередь географических условий)



Не следует забывать, что во времена экономического чуда Кореей правил авторитарный режим – и, как и любой режим подобного типа, он стремился контролировать не только дела, но и мысли граждан, используя для этого – не в последнюю очередь – массовое искусство. О том, как осуществлялся идеологический контроль в Корее семидесятых, будет рассказано в следующей главе.

41

Здоровая песня для здорового духа

1970-е гг. – усилия военных правительств по борьбе с чуждыми влияниями и поддержке здоровых ценностей


У южнокорейского руководства 1970-х гг. было немало поводов для беспокойства. Страна, конечно, тогда стремительно росла и богатела, темпы повышения уровня жизни били один мировой рекорд за другим. Однако у военных, которые уже почти два десятилетия правили страной, вызывали недовольство нездоровые, даже антинациональные веяния, распространявшиеся среди молодёжи. Правительственные чиновники считали, что молодые корейцы носят неправильную одежду (на их взгляд, женские юбки стали слишком уж короткими), поют неправильные песни и делают неправильные причёски (волосы у юношей казались солидным дядям в правительстве слишком уж длинными). Чиновники полагали, что долг государства – спасти наивных молодых людей от морального падения и, возможно, даже от скрытого коммунистического влияния.

Поиски заговоров и разоблачение тайных планов идеологических противников – вещь достаточно универсальная. В семидесятые годы в СССР многие руководящие товарищи среднего и старшего возраста искренне считали пристрастие юношей к длинным волосам результатом подрывной деятельности антикоммунистических сил. Любопытно, что в это же время их коллеги, правоконсервативные идеологи на Западе, наоборот, были уверены, что за длинноволосыми хиппи стоят зловещие кукловоды-манипуляторы из Москвы, логова всемирного коммунизма. В Южной Корее эти теории заговора, кажется, не получили особого распространения, но в любом случае в семидесятые и восьмидесятые годы южнокорейское правительство вело решительную борьбу с мини-юбками, гонялось за местными длинноволосыми хиппи и, разумеется, прилагало усилия к тому, чтобы направить популярную музыку в идеологически правильное русло.

Мини-юбки появились в Южной Корее в конце шестидесятых. Интересно, что обстоятельства появления этого наряда известны абсолютно точно: первой решилась надеть мини-юбку известная эстрадная певица Юн Пок-хи в 1967 году.

Хранителям основ новая одежда не понравилась, и они обрушились на зарвавшихся любительниц показывать ножки всей мощью государственного аппарата. В феврале 1973 года была введена в действие 41-я статья «Закона о мелких правонарушениях». Этот замечательный юридический документ запрещал ношение юбок, край которых был более чем на 20 см выше коленок. Нарушительниц ждал штраф в 30 000 вон (в те времена – немалая сумма, примерно равная средней месячной зарплате). На основании этого закона полицейские вылавливали самых вызывающе одетых модниц (или же, смею предположить, модниц с самыми красивыми ножками) и, линейкой измерив расстояние от коленок до края юбки правонарушительниц, штрафовали их.

«Закон о мелких правонарушениях» был пересмотрен в декабре 1988 года, и с того момента ношение мини-юбок в Корее было легализовано – точнее, оно было легализовано в южной части Корейского полуострова, так как на Севере, то есть в КНДР, кампании по борьбе с мини-юбками периодически происходят и в наши дни. Впрочем, как оно часто и бывает, формальная отмена запретов несколько отставала от правоохранительной практики: придя к власти в 1980 году, Чон Ду-хван несколько ослабил цензурные ограничения, не касавшиеся вопросов политики, так что гонения на мини-юбки фактически прекратились в начале восьмидесятых.

В семидесятые на улицах южнокорейских городов шла охота и на любителей длинных волос. Молодых людей, чьи волосы казались слишком длинными, задерживали и насильственно стригли прямо на месте. Такие сцены были достаточно обычными в 1976–1979-х гг. на улице Тэханно, где в те времена (как, впрочем, и сейчас) любили собираться студенты.

В попытках воспитать молодое поколение надлежащим образом военное правительство обратилось к эстраде – точнее, попыталось взять эстраду под контроль, огородив её от вредных и, возможно, даже подрывных влияний. Надзор за музыкальной индустрией был возложен на Комитет по исполнительской этике, цензурный орган, неусыпно стоявший на страже общественной безопасности в борьбе с «коммунистической деятельностью», толкование которой было весьма широким, и с «аморальными идеями», понимаемыми ещё шире. Комитет должен был давать цензурное разрешение на тиражирование любых музыкальных записей. Он прекратил существование только в 1996 году.

На Комитет также возлагалась дополнительная задача: воспитывать таких артистов, которые могли бы служить народу образцами для подражания и популяризовать благопристойные, воодушевляющие песни. В семидесятые власти стали требовать, чтобы звукозаписывающие компании включали в выпускавшиеся пластинки или альбомы так называемые кончжон каё или, буквально, здоровые песни, призванные привить южнокорейской массовой аудитории позитивное мировоззрение и правильные идеи, то есть патриотизм, трудолюбие, честность и тому подобные добродетели. Собственно говоря, насаждением добродетелей путём поощрения правильной поп-музыки власти Южной Кореи впервые занялись ещё в конце 1950-х гг., но по-настоящему эта деятельность развернулась в 1970-е гг., когда система Пак Чон-хи из умеренного авторитарного режима стала превращаться в откровенную диктатуру.