Душно, господи, как же душно!
Катя почувствовала, что ее сейчас вырвет, если она не сделает хотя бы глоток свежего воздуха. Почти на ощупь она нашла кнопку, опускающую стекло, и принялась изо всех сил на нее давить. Стекло не реагировало.
– Что вы там возитесь? – недовольно оглянулась Светлана Геннадьевна. – Окна заблокированы, нечего грязь по трассе собирать.
– Мне… мне… – забормотала Катя, – душно…
– Да что вы там мекаете, Чернова?
Катя глубоко дышала, стараясь поймать последние крохи воздуха.
Светлана Геннадьевна тяжело вздохнула и заглушила мотор. Открыла бардачок, пошарила там, чем-то зашуршала, забулькала. Вышла из машины и рывком открыла Катину дверь.
– Вылезайте! Ну!
Катя вылезла. Холодный воздух, смешанный с бензиновым выхлопом, тут же ударил в голову, и она зашаталась, как пьяная.
– Вы что, не завтракали?
– Н-нет, я… Я не успела, просто Леночка… Лена, она…
– Тошнит? – деловито прервала ее Крыса. – Или перестало?
– Вроде… вроде перестало. – Катя дико оглядывалась по сторонам. Грузовики проехали, и стало немного тише.
– Тогда пейте. – Крыса сунула в руку Кате бутылку с водой и маленькую белую таблетку.
– Что это?
– Успокоительное.
– Зачем?
– Чтобы вы мне свои сопли на сиденье не мазали! – Крыса закатила глаза. – У нас есть дело, которое надо делать. Пейте.
Катя послушно положила таблетку на язык и запила минералкой.
– В туалет не надо? – сварливо осведомилась Крыса, заталкивая ее обратно на сиденье и пристегивая ремнем. – Я чувствую себя нянечкой в детском саду. Все потребности закрыли, Чернова?
– Д-да. – Язык все еще заплетался, и для внятности Катя закивала.
Светлана Геннадьевна закрыла Катину дверь, села в машину и повернула ключ зажигания. Мотор завелся, и они снова выехали на дорогу.
– Что там у вас случилось? – внезапно спросила она.
– Н-н… мама, – так же внезапно вырвалось у Кати.
– Что – мама?
– Она… Мне бабушка оставила квартиру, – начала сбивчиво объяснять Катя, – а брат угодил в тюрьму: попался… на нехорошем. И…
– Все ясно, – усмехнулась Крыса, не поворачивая головы. В зеркало Катя видела ее прищуренные внимательные глаза в обрамлении густо накрашенных черным ресниц. – Старшую дочь принесли в жертву интересам семьи.
– Да я не… Я… Ладно, пусть, но… Оказывается, там остались какие-то деньги и…
– И?
– И мама купила… купила квартиру…
– …Брату, – закончила за нее Крыса. – Ну что ж, логично. Она надеется, что вы выйдете замуж и квартира вам не понадобится.
Катя не ответила. На нее накатило тупое непробиваемое спокойствие, снова потянуло в сон.
– Надо было вам так и сделать, – вдруг снова заговорила Крыса. Мотор гудел, машина набирала скорость, она не оборачивалась, но Катя хорошо ее слышала. – Какой из вас врач? Вы что, думаете, для ветеринара главное – быть добреньким и убогих жалеть? Врач должен быть разумным, ответственным, уметь принимать решения. Решения принимать, Чернова, а не идти у других на поводу. Вы куда там собирались, в консерваторию? Не поступили и пошли туда, куда без экзаменов брали. Прекрасно! Нормальный человек вернулся бы домой, подготовился получше и на следующий год поступил, куда собирался. Но это нормальный, у которого воля есть. А безвольные, вроде вас с Хорошиловой, только болтаются, как говно в проруби. Куда толкнут, туда их и несет. Неудивительно, что вы сдулись на третьем курсе, – жизнь вообще не для вас. Надо было сразу после школы выходить замуж и сидеть на кухне. Пеленки гладить! – Последние слова она прямо-таки выплюнула, вцепившись в руль.
Катя могла бы сказать, что, при всем своем безволии, это именно она едет сейчас с Крысой спасать неизвестную ей девчонку от сектантов, но у нее не было ни сил, ни желания спорить. Она привалилась к дверце, прижалась лбом к стеклу и наблюдала, как грязно-белые поля за окном сменяются околками царапающих небо голых берез. Крыса права: всю жизнь она живет по указке других. Попробовала дернуться один раз с этой консерваторией – и вот что вышло. «Наверное, и помру так, – мрачно хихикнула она про себя, – когда скажут». Почему-то эта мысль очень ее развеселила, она мелко затряслась и сжала губы, стараясь подавить неуместный смех. Крыса покосилась на нее в водительское зеркало, но почему-то промолчала.
Трасса повернула, пошла под уклон. Машина вильнула на развязке, прогрохотала по железнодорожному переезду, и по сторонам замелькали дома. Несколько панельных девятиэтажек, хрущевки, частный сектор, снова поля и лес вдалеке. Теперь Катя узнавала дорогу, по которой тряский автобус вез их с Викой в Сергеево. Крыса вела уверенно, быстро, плотный снежный покров сглаживал ямы на дороге, ровное покачивание и гудение убаюкивало – а может, это действовала таблетка.
Потом машина свернула на проселок, как и в тот раз, засыпанный рыхлым снегом. Скорость резко упала, мотор загудел громче. Светлана Геннадьевна сжала зубы и стиснула руль. Катя видела в зеркало, как углубилась складка между ее бровей, из гладкой прически выбилась прядь и прилипла к потному лбу. Самое время было бы спросить, что надо будет делать, когда они доберутся, но лезть к Крысе в таком состоянии себе дороже. В конце концов, что сложного? Она ее высадит, покажет нужный дом. Леночка говорила, там их всего пятнадцать или двадцать – заблудиться вроде бы и негде.
Катя вяло пошевелилась, когда под колесами загремело железо моста.
– Что? Опять тошнит? – обернулась Крыса.
– Нет.
– И на том спасибо. Уже недалеко.
– Все-таки что мне нужно будет… – рискнула Катя.
– Увидите, когда приедем.
За окнами потемнело: машина вкатилась в ельник, запереваливалась по корням. Катя прилипла к окну: ей почему-то ужасно захотелось увидеть тот камень. Это ведь он якобы расцвел? Хотя на дворе декабрь, какие цветы? Ей даже показалось, что она различает между деревьями знакомое темное пятно, но они проехали мимо, не притормозив.
Минут через пять елки кончились, и Катя увидела впереди деревенскую улицу – широкую, расчищенную от снега, даже с фонарями, которые, правда, сейчас не горели. По обеим сторонам стояли дома. Довольно большие – по крайней мере, больше дачных домиков в бабушкином СНТ, – крепкие, на высоких фундаментах, и все какие-то похожие, как будто построенные одним человеком. Из некоторых труб в серое небо с голубыми проплешинами поднимались дымки, другие дома стояли тихо. Катя завертела головой. Интересно, который Леночкин? И они что, так и поедут по главной улице, у всех на виду?
Крыса как будто подслушала ее мысли:
– Пригнитесь, Чернова. Не надо, чтобы вас тут видели.
Катя послушно сползла по сиденью. Надо собраться, ведь сейчас от нее потребуются решительные действия. Хорошо бы Крыса хоть дорогу ей показала, прежде чем идти отвлекать этих теток.
Улица завернула и вдруг кончилась, неожиданно, как обрубленная. За околицей темной стеной стоял лес.
– Приехали, – уронила Крыса. – Подъем.
Машина стояла у высокого забора, из-за которого виднелась только красная жестяная крыша. Катя щелкнула замком ремня, потянулась, разминая затекшие ноги. По икрам забегали колючие мурашки.
– Чернова! Что вы там возитесь? – Крыса уже стояла у калитки, нетерпеливо на нее поглядывая. Что-то было не так. Разве Катя не должна сейчас огородами красться к дому Леночки? Или это он и есть? В таком случае не очень-то тайно они подъехали.
Катя выбралась из машины, на ходу застегивая куртку. В тот самый момент, когда она захлопнула пассажирскую дверь, за забором лязгнуло – и калитка отворилась, выпуская невысокую сухонькую фигуру, замотанную в пеструю шаль.
– Ну здравствуй, Катерина! – сказала старуха, цепко беря Катю за руку повыше локтя. – Мы тебя ждали, пирогов напекли. Голодная, поди, с дороги-то? Пойдем, пойдем, чайку выпьем.
24
Не то чтобы Катя совсем не сопротивлялась. Она уперлась ногами в землю, попыталась выдернуть руку из старушечьих пальцев – и это ей, возможно, даже удалось бы, если бы за другое плечо ее тут же не схватила Светлана Геннадьевна.
– Так, Чернова, шум не поднимаем, – прошипела она Кате в ухо. – Вы сюда ехали человека спасать или истерики устраивать?
Катя еще немного поотбивалась, но голова была ватной, а тело слушалось плохо и как будто затекло. Движения выходили вялыми и замедленными. Из калитки вышла еще женщина, та толстая тетка с ногами-тумбами, которая вместе с бабкой приезжала тогда за Леночкой. Она и Крыса буквально занесли Катю в калитку – та только вяло перебирала ногами по утоптанному снегу и дернулась, когда за спиной грохнул засов.
Двор она особо не разглядела. Пространство от калитки до крыльца было отгорожено от остального участка какими-то сараями или заборами, где-то гулко бухала собака. Крыльцо высокое, с перилами и козырьком, стены обшиты сайдингом, небольшие окна смотрят на двор пластиковыми стеклопакетами. По лестнице Катя шла уже сама. Две массивные двери, железная и деревянная, темная прихожая между ними – «Сымай ботиночки, Катерина, сымай, в доме полы намыты!», – а потом совершенно обычный коридор, как в городской квартире. Обои с павлинами, гарнитур из ДСП, чахлый фикус в углу на подставке. Здесь с Кати стащили куртку и шапку. Потом кухня, неожиданно просторная и хорошо обставленная, со встроенной техникой и подсветкой. В кухне было два окна: одно выходило на забор, за которым молчаливо стояли сосны, другое – на двор с хозяйственными постройками.
Катю усадили в угол мягкого дивана, поставили на низкий журнальный столик блюдо с пирожками. Толстая тетка принесла чайник, налила чай в чашку с блюдцем. Желудок зверски урчал, от сытного запаха сдобы мутило.
– Кушай, кушай, Катерина! – Наталья Степановна уселась напротив в низком деревянном кресле, не снимая шали. – Пирожки свеженькие, не бойся. Ты что квелая-то такая? Свет, ты, никак, уже дала ей чего?
– Что надо, то и дала, – буркнула Крыса. Она сидела на диване слева от Кати, выпрямив спину и по-ученически сложив руки на коленях, и казалась сейчас не стервой-хирургичкой, грозой всего колледжа, а вздорным недорослем, который исподтишка огрызается на старших.
– Ну дала и дала, так оно даже и лучше, да? Зачем нам эти нервы? Молодежь сейчас такая нежная пошла, пальцем тронь – закачается…
Катя, как во сне, взяла пирожок и откусила кусочек. Рот тут же наполнился вязкой слюной, к горлу подкатил ком.
– Глотайте, Чернова, – хрипло приказала Крыса, внимательно за ней наблюдая. – Если вас стошнит на диван, убирать будете сами.
Катя с усилием проглотила кусок. Потом еще один. Буря в желудке постепенно улеглась, даже в голове как будто немного прояснилось.
– Во-от, другое дело, – удовлетворенно кивнула Наталья Степановна. – Чайком запивай, так оно мягче пойдет!
Катя вздрогнула и покосилась на чашку.
– Ну чего ты дичишься-то, Кать? – вступила в разговор толстая тетка. Как же ее звали? Маруся, кажется? – Мы тебя ведь не обижаем? И ты нас не обижай, кушай, когда угощают!
– Я… – Катя понимала, что нужно защищаться, нужно что-то говорить, но мысли были тяжелыми и неповоротливыми, как и язык. – Я не пойду…
– Куда не пойдешь? – Маруся удивленно огляделась вокруг. – Тебя ж никто и не гонит! Сидим, чаек пьем.
Она растянула губы в приторной улыбке. Наталья Степановна, откинувшись на спинку кресла, тоже внимательно наблюдала за Катей.
– Я не буду пить ваш чаек! Он… – Катя судорожно искала слово. – Он… он… он успокаивающий!
– Господь с тобой, Катерина! – всплеснула руками Наталья Степановна. – Конечно, успокаивающий! Ромашка и мята, летошний сбор. Ну, хочешь, я из твоей чашки отопью?
Она наклонилась, дотянулась до Катиной чашки, ухватила ее морщинистой рукой, похожей на птичью лапу, и поднесла к губам. Катя смотрела, как старуха делает глоток и ставит чашку обратно на блюдце.
– Ну что? Убедилась, что никто тебя травить не собирается? – поинтересовалась Маруся. – Ох, какие мы подозрительные, спасу нет!
– Да это она не сама, – Наталья Степановна тоже взяла с блюда пирожок, повертела его перед глазами и откусила, – это ее запугал кто-то. Да, Катерина? Давай рассказывай!
– Она с Кочергой пообщалась, – брезгливо вставила Крыса.
– Матушки мои! – Старуха прижала руку к укутанной в шаль груди. – С наркоманкой-то?
– Ну и зачем ты с такими людьми общаешься? – Маруся села на диван справа от Кати и тоже налила себе чаю. – Тебе что, одногруппниц мало? Нашла с кем дружбу водить!
– Теперь все ясно, – вздохнула Наталья Степановна. – Марусь, налей-ка и мне чайку, разговор долгий будет.
Катя тоже потянулась за чашкой. Понюхала прозрачную янтарную жидкость – и правда, пахнет мятой и ромашкой. Никакой приторной сладости, о которой она слышала от Кочерги и Леночки. Наталья Степановна уютно щурилась в кресле напротив и лицом неуловимо напоминала Кате Елену Алексеевну – то ли разрезом глаз, то ли узором морщин вокруг них. Ах да, они ведь родственницы: Елена Алексеевна ей… внучка, так ведь?
– А можно мне воды?
– Можно. – Старуха поджала губы, сразу растеряв весь приятный вид. – Мне воды не жалко. Но чай-то вкуснее. Ничего в нем такого нет, чего ты себе навоображала.
Крошечная пожилая женщина в кресле напротив совсем не походила на коварную отравительницу. Кате стало неловко и стыдно. Она взяла чашку и, зажмурившись, сделала глоток.
У чая был вкус лета, нагретого солнцем цветочного поля, беззаботных школьных каникул на бабушкиной даче… Катя почувствовала, как узел, будто затянутый у нее на шее, немного ослаб, и она в один миг ощутила и мягкость дивана под собой, и тонкий фарфор чашечки в руках, и даже вкус пирожка. Он оказался с картошкой и грибами, а она даже не заметила, пока жевала, надо же.
– Ну все? Успокоилась? – хмыкнула Маруся, заставив Катю дернуться.
– Отлезь! – цыкнула на нее Наталья Степановна. – Ну что, Катерина, теперь расскажешь, чего напугалась? Чего тебе там Машка наврала?
Теперь Катя чувствовала себя довольно глупо.
– Ну, в общем, – начала она, облизнув пересохшие губы. – Она сказала, что вы… заставляете девушек…
– Кого заставляем? Никого не заставляем, – перебила ее Маруся. – Веревками не вяжем, ружьем не грозим!
– Маруся, ты помолчала бы! – Голос Натальи Степановны стал строгим. Маруся закатила глаза и впилась зубами в пирожок.
– Давай я лучше сама тебе расскажу, что тут у нас как, – мягко предложила Наталья Степановна. – А ты потом у меня спросишь, если что непонятно тебе будет. Лады?
Катя кивнула. На нее накатило какое-то обреченное спокойствие. «Говорила мне бабушка, – подумала она, – втянет меня Леночка в беду». Похоже, она сказала это вслух, потому что Наталья Степановна опять всплеснула руками.
– В какую беду, Катерина? Ты меня послушай сначала, а потом уж причитать начинай, если захочется!
– Да я… – Голова опять закружилась, и Катя откинулась на спинку дивана. Стало легче. Наталья Степановна с одобрением проследила за ее движениями.
– Ты уж поняла, наверно, что мы здесь на земле живем и от земли зависим. – Голос старухи окреп, и она заговорила медленнее – видимо, приноравливаясь к тому, что придется говорить долго. Хотя ее окающая речь была плавной, даже напевной, сразу стало ясно: эта женщина привыкла, что ее слушают и не перебивают. – У всех, кто от земли кормится, свои традиции, обычаи, – продолжала Наталья Степановна. – И у всех они разные. У нас такие обычаи тоже есть. Их немного, конечно. Не так, как было два века назад. Тем не менее они строго и тщательно соблюдаются. Один из таких обычаев связан с плодородием. Да ты бери еще пирожок, не стесняйся.
Катя взяла пирожок и снова начала жевать, уже спокойно запивая его чаем. Рассказ Натальи Степановны напоминал ей школьный урок истории.
– В старину у людей были разные обряды плодородия. Приносили богам в жертву часть урожая, например. Так было везде, и мы тоже так делаем. Но чтобы было что принести, нужно что-то посеять, а потом вырастить и собрать. Для посевной были свои обряды: люди ходили парами в поля и миловались, как бы оплодотворяли землю, понимаешь?
Катя кивнула, заслужив улыбку и одобрительный ответный кивок.
– У нас обычай чем-то похожий. Каждый год мы выбираем от общины парня и девушку. Они встречаются в самую длинную ночь года, чтобы поделиться своей любовью с нашей землей, зарядить ее плодородием. Для этого праздника, зимнего обряда, мы построили в лесу специальный дом…
«Липатовы построили дом…»
Шепот Кочерги прорвался сквозь пелену Катиного умиротворения, и тонкие волоски на руках зашевелились.
– Что, Катюша? – старуха ласково улыбалась ей, но глаза цепко щурились.
«Избушку… на курьих… ножках!!!»
Катя ойкнула и дернулась, пытаясь встать. В голове опять помутилось – и она плюхнулась обратно на диван, чуть не выронив чашку.
– Да что такое, Катерина? – воскликнула Наталья Степановна. – Света, помоги!
Крыса тут же выхватила у Кати чашку и поставила ее на стол.
– Чернова, что с вами? В туалет нужно?
– Марусь, проводи, – засуетилась Наталья Степановна. – Ох, Светлана, все твои таблетки! На травках-то оно спокойнее, мягчее…
Почему-то Катя ожидала, что ее поведут в дощатую будочку во дворе – деревня же. Но Маруся, поддерживая под руку, провела ее через коридор и открыла дверь обыкновенного городского санузла: чугунная ванна на ножках, унитаз, сбоку держатель для туалетной бумаги, над раковиной – круглое зеркало с полочками. Дверь закрылась, Катя осталась одна. Ногам было тепло через носки, как будто кафель что-то подогревало снизу, а может, так оно и было. Она закончила свои дела, вымыла руки. Голову все еще вело, Катя вцепилась в раковину и уткнулась взглядом в собственное отражение. Оно немного двоилось – то ли стекло было с дефектом, то ли Крысино лекарство как-то действовало на зрение: вон зрачки как расширены, аж цвет глаз не разберешь. Что-то это Кате напоминало, что-то неприятное, но она никак не могла вспомнить что.
– Катя, ты там живая? – Маруся, устав ждать, постучала в дверь. – Тебе там не плохо? Давай я зайду!
– Не надо, я выхожу! – отозвалась Катя слабым голосом.
Маруся довела ее до самого дивана и усадила, подоткнув под спину подушку. Крыса вручила кружку с новым чаем взамен остывшего. Катя уже без возражений отхлебнула – глоток распустился в желудке теплым цветком, наполняя тело покоем.
– Так о чем это я тебе толкую-то? – Наталья Степановна ни словом не упрекнула Катю за отлучку, только уселась в кресле поудобнее и велела Марусе принести подушку под спину и ей. – Ах да. Молодая пара идет в дом, где для них уже готова постель. Всю ночь они согревают своей любовью нашу землю, наш маленький мир. И земля в благодарность платит нам сторицей.
– Но это же… – Катя осеклась.
– Что?
– Ну… странно… – Катя осмелела, поняв, что никто не ругает ее за высказанное недоумение. – Ведь земля – это неодушевленное…
– Господь с тобой, Катерина! – полушутливо-полусерьезно ахнула Наталья Степановна. – Как это – неодушевленное? Может быть, в городе так и думают. Где земля в асфальт укатана, а морковка на прилавке в магазине растет.
Маруся захохотала. Катя тоже захихикала, представив себе растущую на прилавке морковку, и хихикала еще с полминуты после того, как все успокоились.
– Ну так вот. – Старуха дождалась тишины и продолжила: – Конечно, земле нужна помощь. Наша живая сила, наша любовь и радость. И мы даем ей все это. И конечно, для этой важной задачи подойдет не каждый. – Она вздохнула и глотнула еще чаю. – Каждый год мы выбираем из нашей общины парня и девушку. Самых здоровых, разумных, сильных и красивых. Тех, кому есть чем поделиться с землей. Но в прошлом году все пошло не так. Девушка, которую мы выбрали, успела забеременеть от своего парня. Теперь ей силы понадобились на своего младенчика. Чем ей с землей делиться?
– И вы выгнали их без вещей и денег!
Наталья Степановна снова ахнула.
– Да мы что же, звери? Катюша, тебе не стыдно такое воображать?
– Это не я, это… – вяло запротестовала Катя. Она забыла, кто именно сказал ей такое.
– Никто никого не выгонял, – строго возразила Наталья Степановна. – Их отправили в город, сняли там им квартиру. Анну поставили на учет в женскую консультацию. У нас, Катюша, нет роддома, только фельдшер. У общины нет возможности отвечать за подростковую беременность. Если что-то пойдет не так, то в городе девочке помогут, увезут в больницу. А здесь ты сама видела: до райцентра два часа по тряской дороге, если ее не занесло и не размыло.
Катя не могла не признать, что это звучит логичнее, чем «отправили без копейки первой же электричкой». Она кивнула.
– Ну вот, первый твой страх развеяли. Что там дальше-то? – Карие глаза в узоре морщин смеялись напротив. Все выходило гладко, но какая-то противная мысль вертелась у Кати в голове. Она попыталась придать ей смысл, звучание, но что-то все время ускользало.
– А вот… вы говорите, несовершеннолетние…
Наталья Степановна кивнула.
– А… а как же несовершеннолетнюю… ну, заниматься… сексом…
Маруся звонко рассмеялась.
– Ну ты чего? Она уже беременная была! Ты что, думаешь, ветром надуло?
Катя сконфузилась. И правда, глупый вопрос.
– Аня и Владик должны были пойти на зимний обряд, – объясняла Наталья Степановна как ни в чем не бывало, – но понятно, что не пошли. Тогда и пришлось вызвать из города Леночку Хорошилову. Конечно, мы никогда всерьез не рассматривали ее кандидатуру и были правы… – Она нахмурилась, и морщины на ее лице обозначились резче. – Леночка с детства была хрупкой и болезненной. Но все же она окончила школу, поступила в колледж, кое-как там училась. Мы приняли решение отправить на зимний обряд ее. Теперь-то мы знаем, что это было ошибкой. Но тогда все выглядело нормально. К тому же у Леночки очень бедная семья, а у нас есть традиция помогать девушкам и парням, участвующим в обряде. В том числе материально, конечно же. У нас есть фонд общины. Из него можно оплатить учебу, купить жилье, сделать ремонт. И мы все это сделали, несмотря на то что Леночка чуть не сорвала обряд. Мы понимаем, она не виновата, у нее проблемы с психикой…
– У кого угодно будут проблемы с психикой! – Катя внезапно поняла, что не так в этой гладкой истории. – Если кого-то внезапно вытаскивают, ну… прямо из кровати и заставляют… заставляют…
От такой длинной речи после долгого молчания Катя закашлялась, и Крыса тут же сунула ей чашку с чаем.
– Пейте, Чернова!
Катя снова отхлебнула и немного успокоилась. В голове становилось все яснее.
– Если кого-то заставляют спать с каким-то мужиком в перьях!
Наталья Степановна снова поджала губы.
– Значит, вот какого мнения о нас Леночка Хорошилова. За все наши старания…
– Неудивительно, что у нее крыша поехала, – выплюнула Маруся. Лицо у нее перекосилось, как будто она съела целый лимон.
– Маруся, не надо, – осадила ее Наталья Степановна. – Катя, послушай меня. Что еще за мужик в перьях?
– Бразильский карнавал! – хмыкнула Маруся. Бабка наградила ее еще одним строгим взглядом.
– Не было там никакого мужика в перьях, Катерина, – сказала она твердо. – А был там Ваня из Старицы, восемнадцати лет от роду. Они с Леночкой давно друг другу нравились, и его родители были не против, хоть у Леночки ни приданого, ни перспектив, а у будущего тестя еще и проблемы с алкоголем. Но после обряда все пошло не так. Второй раз за все годы…
– А что же тогда там случилось? – Катя никак не могла совместить в своей голове Ваню из Старицы и Леночкины неподдельные горе и ужас.
– Не знаю, что тебе Лена рассказывала, но вышло вот что. Перед обрядом мы даем и девушке, и парню специальный напиток. Чаек такой, из трав. Ты поэтому чашки испугалась? – засмеялась вдруг Наталья Степановна.
Катя покраснела.
– Нет, там совсем другой чаек. Он нужен, чтоб тело разогреть, чтобы в нетопленом доме нашей парочке было не холодно. По традиции в этот дом нельзя вносить огонь. Так и получается, что сначала молодых ведут в баню попариться – делают что-то вроде этих, как их сейчас по моде называют, спа-процедур. Масла разные, массаж… А чаек сохраняет тепло внутри, не дает замерзнуть.
– Леночка говорила, что он не дает сопротивляться…
– А еще что тебе Леночка наговорила? – Наталья Степановна картинно подперла ладонью щеку.
– Или это Кочерга была, я не помню… – засомневалась Катя.
– Катюш, Кочергу вообще слушать не надо. Она нам в свой год как раз праздник и сорвала. – Дряблые щеки старушки негодующе затряслись. – Она да парень ее. Накурились какой-то дури прямо перед обрядом. И когда успели только? Ужас вышел, Катюш. Наша Маша, актриса погорелого театра, вообразила, что перед ней какое-то лесное чудище, да как давай орать! Полдеревни перепугала! А этот дурак тоже накуренный был, выскочил из дома голый, побежал куда глаза глядят да в овраге шею и сломал. Нашли его утром… Машка в город потом подалась, уж не знаю, где теперь обитает. Но штрафы за нарушение общественного порядка к нам регулярно приходят, значит, жива еще, дурында. Мы ее раза два находили, лечить пытались, в больницу отправляли за счет общины. Сбежала, пакость такая! Родители до сих пор убиваются, мать все глаза выплакала…
– Она живет с мужчиной в Барнауле, – вставила Катя.
– И пусть живет. – Наталья Степановна вздохнула. – Жива – и ладно. Спасибо, Катюш, я ее родителям весточку передам. Скажешь потом адрес?
– Угу…
– Про Леночку я тебе недорассказала, – спохватилась Наталья Степановна. – Она ж городская у нас, мать ее в Новосибирске родила. А там экология какая? Да никакая! Вот и рождаются хилые да слабые: то аллергия у них, то неврастения! – Она помолчала, покачивая в руках чашку. Катю завораживали ее руки – смуглые, маленькие, сморщенные, с проворными короткими пальцами и аккуратно подпиленными ноготками. – От темноты да от травок начались у нее, Катюш, галлюцинации. Если бы ее мама сразу нам все рассказала! У Леночки то ли дед, то ли бабка по матери – шизофреник со справкой. Вот и Леночка наша расклеилась…
«А ведь Надя так и говорила», – пронеслось у Кати в голове.
– Конечно, Зарину можно понять, – продолжала старушка, кивая, словно соглашалась сама с собой. – Сергей у нее алкаш, из бывших спортсменов. Руки у него из задницы растут, ты уж прости меня, Катюш. У них в доме ремонта отродясь не было: как дали им десять лет назад жилье, так оно только ветшало. Ни крышу переложить, ни туалет обустроить. Зарина, поди, думала, если промолчит, то дело-то и выгорит, а тут ей община и денег подкинет в благодарность. Можно будет и домишко подшаманить, и одежды какой-никакой прикупить, а то все благотворительность у них, все от добрых людей… Не выгорело дело-то, Катюш. У Леночки случился этот, как его…
– Дебют шизофрении, – подсказала Светлана Геннадьевна, все это время молчавшая. Катя вздрогнула. Лицо Крысы было непроницаемым: она откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза.
– Точно, – согласилась Наталья Степановна, и Катя снова повернулась к ней. – Родители парня как узнали об этом, так сразу передумали насчет свадьбы. Да и парень уже перехотел. Успели они с обрядом формально, а потом он ее полночи пытался в себя привести. Как сам не поседел – непонятно. Но Леночка, как опомнилась, разозлилась на него страшно. Дескать, бросил, не захотел с ней быть в болезни. А кто бы захотел, Катюш? Допустим, будет она всю жизнь таблетки пить. Ладно. Но как с ней детей-то рожать, если дети такие же больные пойдут?
Катя вздохнула.
– Вот от злости и наговорила тебе про мужика в перьях. Тьфу, пропасть! – сплюнула старушка. Маруся тихо захихикала. – А может, ей и правда какой-то мужик мерещился, там уж не разобрать. Доктор приезжал, прописал ей сильные таблетки, вроде выздоравливать начала – и тут здравствуйте, чуть руки на себя не наложила! Это же ты, Катюша, ее нашла?
Катя, краснея, кивнула. Невелик был подвиг найти Леночку и позвонить Вике.
– Ты молодец, Катерина. – Наталья Степановна выпрямилась в кресле. – Спасла девку. Ее мать тебе очень благодарна! Она наверняка зайдет тебе это лично сказать. Ты очень хорошая девушка. Сильная, смелая! Как раз такая, как нам нужна.
Катя тоже выпрямилась и настороженно уставилась на нее.
– Я понимаю, Катюш, ты не из нашей общины и наши проблемы тебя не волнуют. – Голос старушки задрожал. – Но мы тебя хотим попросить о помощи.
Катя молчала. Происходящее снова перестало укладываться у нее в голове.
– У нас в последнее время в общине сложилась такая ситуация неприятная… – Наталья Степановна набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, а затем выговорила четко и ясно: – Девчонок у нас не осталось. Парней много, хороших, сильных, умных-разумных. А девчонок нет, и все тут! Двоих мать в Приморье увезла: у нее там новая любовь, моряк какой-то. А самая старшая у нас осталась Марина Хорошилова, младшая сестра твоей Леночки.
– Ей пятнадцать всего на днях исполнилось, – подхватила Маруся. Пирожков на блюде перед ней заметно поубавилось. – У ней даже цикл не установился еще, мать говорила.
– Да. – Наталья Степановна затрясла головой в знак согласия. – Но и это не такая уж беда. Есть у нее любимый мальчик здесь, в деревне… Хороший мальчик, славный, ее возраста. Можно было бы их послать, раз уж выбора нет. Но, Катюш, про Леночку-то помним. А Мариночка – ее ближайшая родня. И наследственность у нее та же. Что, если она тоже напугается? Да еще возраст такой нежный… Что мы тогда делать будем?
– Да мы б и не подумали кого-то на стороне искать, если б не камень, – снова вступила в разговор Маруся.
Катя вздрогнула.
– Камень? Который зацвел?
– Ты и об этом знаешь? – Брови старушки медленно поползли вверх. – Леночка рассказала?
– Н-нет. – Катя запнулась: было неловко признаваться, что она подслушала разговор в деканате. – Я… я просто… не помню, где услышала.
– Кочерга наболтала, ясное дело, – процедила сбоку Крыса. – Мозги-то уже все выссала, вот и нагородила с три короба.
– Н-нет, – растерянно сказала Катя, – только про цветы…
– Ну что ж. – Наталья Степановна потерла лоб, потом зачем-то спрятала руку под шаль. – Камень зацвел, это верно. Он, Катюша, каждую весну цветет – такой у нас символ плодородия. Там горячий ключ выходит, землю греет, поэтому и цвести все вокруг него начинает раньше, чем везде. Мы уж решили, в этом году не зацветет, ведь подходящей пары нет. А он зацвел. Мы сначала на Марину и подумали, хоть и мала она еще, и наследственность эта клятая…
– Но тут Хорошилова мне рассказала про ваше перо, – безо всякого выражения сказала Крыса. Ее глаза были по-прежнему закрыты. – Не хотела говорить, выжимать пришлось.
– А как выяснили, откуда оно взялось, перо-то, тут все знаки и сошлись, – по-доброму улыбнулась старушка. – Значит, не зря ты тогда сюда добралась, значит, судьба твоя связана с нашей землей, с нашим лесом.
– Но подождите… – Катя похолодела. Кажется, она только сейчас начала понимать, к чему они клонят. – Я здесь не живу, я тут даже не знаю никого!
– Катюш, ты не волнуйся так. – Наталья Степановна примирительно подняла обе руки. – Никто тебя ни к чему не принуждает. Но ты сначала выслушай меня, а потом уж кричи.
Катя замолчала. Внутри у нее все напряглось, несмотря на слабость и легкое головокружение.
– Мы знаем, что у тебя проблемы в семье. – Голос Натальи Степановны был мягким и успокаивающим, прямо как ромашковый чай. – Знаем, что тебе пришлось пожертвовать бабушкиным наследством, чтобы спасти брата от тюрьмы. И что с учебой у тебя не сложилось. Ты мечтала на сцене петь, а в итоге коровник чистишь. Нет у тебя желания ветеринаром становиться. Ну и зачем тогда мучиться? Мы тебе другое предлагаем.
– Не надо… – возразила было Катя, но Наталья Степановна немного повысила голос, и она опять замолчала.
– Катюш, послушай взрослого человека! Всем нам в жизни иногда приходится трудно. И нет ничего постыдного в том, чтобы принять помощь. Мы можем тебе эту помощь оказать. Ты ведь нам уже не чужая девочка, Кать. Ты нашу Лену тянула, защищала, жизнь ей спасла, считай. А выручишь нас – совсем породнимся. Ты же не хочешь возвращаться в Барнаул, так? У тебя там ничего своего нет, с родными напряженные отношения. А мы тебе с квартирой поможем – будет у тебя жилье в городе. Собственное. И еще Леночка говорила, что у тебя с консерваторией не вышло, правильно?
Катя кивнула, умирая от стыда и унижения. Будто вся ее жизнь оказалась на ладони перед этой старой женщиной, и та перебирала ее пальцами, как крупу, вытаскивая на свет все Катины неудачи и неполадки.
– Община за все заплатит: связки тебе починят, – сказала Наталья Степановна, как-то просто и по-доброму глядя на нее. – Поступишь в свою консерваторию, будешь учиться на певицу. Ты на какое отделение-то хотела, Катюш? На эстрадное?
– На эстрадное, – выдавила Катя, мучительно краснея.
– Ну и будет тебе эстрадное!
– Я… – Катя закрыла лицо руками. – Я… я не продаюсь!
– Катерина! – сердито сказала Маруся, потянув ее за локоть. – Ты чушь-то не пори! Кто тебя продает?
– Я не буду… не буду спать с кем попало! – пискнула Катя, отворачиваясь.
– Катюш, – голос Натальи Степановны зазвучал устало, – ты меня не дослушала. Убери руки от лица.
Катя послушалась и положила руки на колени. Глаза щипало, силуэт старушки в кресле то приближался, то отдалялся.
– Я знаю, что у тебя был парень, – тихо сказала она. – Я знаю, что он тебя бросил, когда ты осталась без квартиры.
Катя старалась дышать глубоко, чтобы не разрыдаться.
– Я создала немало хороших пар, – продолжала Наталья Степановна, – можно считать меня в каком-то смысле удачливой свахой. Многие из тех, кто встретился на обряде, до сих пор счастливо женаты. Есть у меня и для тебя такой жених. – Она помолчала, как будто наслаждаясь Катиной реакцией: шок, недоверие, растерянность. А потом сказала: – Он хороший парень, чуть постарше тебя. Тоже музыкант, кстати. У нас никто. Никого. Ни к чему. Не принуждает. Но если – я говорю «если», Катюш, – если он тебе понравится, то вы будете жить вместе долго и счастливо. Увидишь, там у вас дело сладится! А если не сладится – ну скажешь ему, что не хочешь, да и все. Не будет же он тебя силой принуждать. Силой разве подаришь земле любовь?
Катя молчала, пытаясь переварить услышанное.
– Ну, Катюш?
– Нет. – Катя зажмурилась и для верности несколько раз мотнула головой. – Извините, но я так не могу.
Она услышала, как сбоку раздраженно цокнула языком Светлана Геннадьевна.
– Да почему не можешь-то? – воскликнула Маруся, хлопнув себя руками по объемистым коленкам. – Можешь, да еще как! Тебе счастье предлагают, а ты кобенишься! Совесть у тебя есть, а?
– Марусь!
– Что – Марусь? – задиристо спросила та. – Вы, бабушка, перед ней тут битый час турусы на колесах разводите. Чего и ехать было тогда, если… – Что-то звякнуло, потом в воздухе проплыла переливчатая электрическая трель. Маруся осеклась на полуслове: – Ох ты, в калитку звонят. Кого ж там принесло-то не вовремя?
– Вовремя или не вовремя – это мы поглядим. – Наталья Степановна строго глянула на тетку. – Ты не охай, а поди открой, не мне же кости морозить.
Катя откинулась на спинку дивана. Этот разговор вытянул из нее столько сил, что поездка с Крысой казалась теперь увеселительной прогулкой.
Было тихо, потом повеяло сквозняком и кто-то неразборчиво забубнил в прихожей. Хлопнула дверь – и над головой у Кати раздался Марусин голос:
– Там Зарина Хорошилова пришла, бабушка. Просит разрешить ей с девочкой поговорить.
25
– Зови, – велела Наталья Степановна.
– Не надо, – вяло запротестовала Катя. Она твердо решила стоять на своем, но как это делать, глядя в глаза маме Леночки и Марины?
Маруся снова затопала в коридоре, зашуршала верхняя одежда. Катя выпрямилась, собираясь с духом.
Вошедшей вслед за Марусей женщине на вид можно было бы дать лет сорок – невысокая, кругленькая, блестящие темные глаза, – если бы не смертельно усталое выражение лица. Одета она была просто: во что-то вроде спортивного костюма, только без принтов и лампасов, на голове – зеленый платок, плотно обмотанный вокруг шеи, из-под которого выбилась пара черных прядей с проседью. Никакого сходства с Леночкой Катя в ней не видела. Женщина тяжело дышала, как будто бежала сюда бегом. Она поздоровалась с Натальей Степановной и теперь стояла на пороге, ожидая позволения войти.
– Здравствуй, Зарина, – степенно кивнула Наталья Степановна. – Заходи, заходи. Мы тут сидим как раз, беседуем, пытаемся вот объяснить Катерине, что ничего страшного ей не грозит. Сама видишь, девушка она взрослая, крепкая, храбрая, не то что твои былиночки, а не соглашается!
– Зачем тогда и ехала в такую даль? – подхватила Маруся, подбоченившись. – Только зря мать обнадежила, чужое время потратила! Бессовестная девка!
Бабка снова цыкнула на нее. Зарина впервые взглянула на Катю прямо – до того скользила по ней глазами, как по мебели, как будто не хотела разглядывать, – и вдруг низко, в пояс поклонилась ей.
– Спасибо вам, Катя. – По-русски она говорила очень правильно, но выговор был непривычный, певучий. – Спасибо вам большое, что потратили это время ради моей дочки. И за Лену вам спасибо, уж такое спасибо, что не знаю, как и выразить.
Катя молчала. В горле стоял комок. Снова ее хвалят за что-то, чего она, считай, и не делала.
– Наталья Степановна, – Зарина повернулась к креслу и опять будто бы слегка поклонилась, – вы не разрешите мне наедине с Катей поговорить?
– Почему не разрешим? – после паузы медленно проговорила Наталья Степановна. – Мы-то разрешим, главное – чтоб она сама согласилась. Она у нас девица с гонором, может и не захотеть. Матери подруги в глаза смотреть – это не перед посторонней бабкой выкаблучиваться.
Стыд обжег Кате щеки. «Выкаблучиваться» – вот как, оказывается, это называется. Да почему она должна соглашаться на участие в этом мракобесии – даже ради всех подруг на свете?
Зарина снова повернулась к ней, и Кате на секунду показалось, что она сейчас бухнется на колени, прямо как Леночка в общаге.
– Катя, я вас очень прошу. Позвольте мне с вами просто поговорить. Не давить, не просить ничего. Просто поговорить пять минут. Катя, пожалуйста.
Ее темные глаза были обведены синеватыми кругами, сухие, без слез, но воспаленные, как будто она много ночей не спала и плакала. Катя всем телом ощутила презрение, исходящее от сидящей рядом Крысы.
«Эта Зарина, как узнала, ломанулась туда… Выскребала цветы из трещин… Все ногти сорвала…»
Катин взгляд невольно метнулся к рукам женщины, но ногтей не было видно: она нервно стиснула пальцы одной руки в другой.
– Ладно, – неожиданно для себя самой услышала Катя собственный голос. – Если пять минут, то я согласна.
– Вот и славно, вот и хорошо. – Наталья Степановна мягко прихлопнула одной ладошкой о другую. – Проводи их, Марусь, в Наташкину комнату, пускай там пообщаются.
Комната оказалась в другой половине дома. Маленькая, темноватая, вся заставленная какими-то безделушками. Единственное небольшое окно было закрыто тюлем, круглое зеркало на столе почему-то завешено черной тканью. Катя сначала не обратила на это внимания, но мать Леночки суеверно покосилась туда и сделала неуловимый знак рукой. Кажется, была какая-то дурная примета, связанная с занавешенным зеркалом… Из мебели в комнате, кроме шкафа-горки с фарфоровыми фигурками, была только узкая кровать, стол с ящиками и стул. Маруся закрыла за ними дверь, в коридоре раздались ее тяжелые шаги.
– Простите меня, но я… – начала Катя, присев на кровать. Зарина оборвала ее нетерпеливым взмахом руки.
– Катя, – она заговорила быстро и очень тихо, – вы согласились помочь моей дочке, а я помогу вам. Послушайте меня. Когда пойдете в баню…
– Я не пойду ни в какую баню!
– Конечно, пойдете, – отрезала Зарина. – Вы не понимаете?
– Чего не понимаю? – Катя растерялась.
– Что они вас убьют. – Зарина стояла вполоборота к двери, прислушиваясь к происходящему в коридоре. – Катя, прошу вас, не спорьте, у нас мало времени.
– Убьют?..
Катя сначала подумала, что женщина шутит. Она даже нерешительно улыбнулась.
– Они хотят, чтобы я пошла на этот странный обряд вместо вашей Марины, – попыталась объяснить она. – Даже обещали квартиру и… – Катя неловко хохотнула, – жениха из местных. Но, понимаете, я…
– Нет, нет, Катя! – Зарина быстро шагнула к ней и легонько встряхнула за плечи. – Они вам врут: не будет квартиры, не будет жениха. Совсем ничего не будет, если вы сейчас не опомнитесь и не начнете думать. Светлана вас увезла рано утром, никто не видел, так? Мама ваша знает, где вы?
– Н-нет… она… Светлана Геннадьевна у меня телефон забрала.
– Видите? Вы попроситесь у них позвонить домой. Они не дадут. Никто не знает, куда вы уехали, и здесь вас никто, кроме Липатовых, не видел. Все! Вы пропали, ушли из общежития, и никто не знает, куда делись! Концы в воду!
– Но зачем? Зачем им меня убивать и кто это будет делать? Наталья Степановна? Ваня из Старицы? – Катя сдавленно хихикнула, чувствуя, как по спине бегут колючие мурашки.
– Какой Ваня? – Зарина вытаращила на нее глаза. – Катя, да вы поймите, они вам врут, врут во всем! В Старице только один Ваня – Иван Кочерга, пасечник, ему шестьдесят лет!
Вот теперь она очень напоминала Леночку – ту Леночку, которая ночью рассказывала ей про зимний обряд. Ее ужас передался Кате. По телу прокатилась тяжелая ледяная волна страха.
– Ляйсан я не спасла. – Губы Зарины дрожали, но голос был твердым. – Они мне ничего не сказали, сами поехали, сами забрали ее. Утром принесли домой, а она себе все лицо изодрала ногтями и все кричала, кричала, так кричала, что потеряла голос, и потом без голоса кричала! Они ее к кровати привязали, врач приехал, делал капельницы. Она месяц лежала, Катя, а потом встала одна оболочка от моей дочери!
Катя слушала, не замечая, что ее тоже бьет крупная дрожь. Ляйсан – это Леночка, поняла она запоздало. У нее, значит, татарское имя, а Лена – это чтобы здешним проще выговаривать.
– П-послушайте, но если я откажусь…
Зарина резко выдохнула и мотнула головой:
– Ай, Катя, вы не понимаете! Камень зацвел – ему нужна жертва, жизнь нужна! Чтобы дорогу открыть, Липатова ребенка убила. Потом каждый год девчонки ходили, ни одна после этого хорошо не жила, ни одна! А кто в этом году пойдет – не вернется. Они вам врут, чтобы по-хорошему, без шума, а откажетесь – Светлана вам просто что-нибудь уколет, и тогда вы уже ничего не сделаете. Нам этого допустить никак нельзя, поэтому слушайте меня внимательно. Слушаете?
– Д-да… – Слова Зарины по-прежнему звучали как полный бред, но где-то глубоко внутри у Кати нарастало ощущение, что она права. «А теперь все кончится – вот и радуйтесь», – прозвучал в голове приглушенный полуоткрытой дверью деканата голос Крысы.
– Вас поведут в баню. – Женщина выпрямилась и снова подошла к двери, прислушиваясь. – Я с вами пойду, помогать, им третья нужна. Наташка повесилась на той неделе, Светлана в город уедет, у нее работа, а других посторонних они звать не станут, свидетелей лишних им не надо.
– Кто повесился? – хрипло спросила Катя. Ее рассудок хватался за все подряд, лишь бы не фокусироваться на главном.
– Младшая внучка Липатовой. – Мать Леночки бросила быстрый взгляд на занавешенное зеркало. – Ей было под сорок уже, а все Наташка да Наташка. Тоже в свой год ходила, а пришла совсем без ума, так и прожила дите дитем.
– Господи… – выдохнула Катя, прижав руки ко рту. Все это какая-то дичь, абсурд! Разве такое бывает по-настоящему? Фух, жарко как! Она стащила через голову свитер, вытерла им пот со лба и положила на колени.
– Катя, соберитесь! Плакать будете потом, сейчас спасаться надо. Слушайте! В бане они дадут вам чаек, его горячим пьют. Вы для виду в рот наберите, закашляйтесь и кружку выроните, как будто обожглись или что. Постарайтесь облиться, чтобы везде был запах. Я кружку заберу и налью туда из своего термоса просто чай сладкий – этот пейте, не бойтесь. Их чаек очень сильно расслабляет, поэтому вам тоже надо для виду расслабиться, закрыть глаза, ни на что не реагировать…
Расслабиться – отличная мысль! Каким образом, если уже сейчас все тело трясет мелкой дрожью, а сердце проламывает ребра?
– Катя, надо постараться! Если догадаются, они меня прогонят, а вас силком напоят и отвезут в тот дом, и все! Больше вас никто не увидит!
– Да что там происходит-то, в этом доме?!
– Там черт, шайтан! – Зарина снова сделала этот неуловимый жест рукой, как будто сбрасывала с себя что-то. – Он вас высосет, как мою Ляйсан, только полностью, а тело Липатовы приберут.
Она вдруг замолчала, и в наступившей тишине Катя отчетливо услышала шаги в коридоре. В дверь стукнули, резкий голос Маруси произнес:
– Кать, все хорошо там у вас? Долго вы что-то!
– Ответьте ей! – шепотом приказала Зарина. – Еще пять минут!
– Еще пять минут, – послушно повторила Катя дрожащими губами. – Все хорошо.
– Ну давайте, давайте, время-то идет!
Зарина снова прижалась ухом к двери.