– Все ясно, – усмехнулась Крыса, не поворачивая головы. В зеркало Катя видела ее прищуренные внимательные глаза в обрамлении густо накрашенных черным ресниц. – Старшую дочь принесли в жертву интересам семьи.

– Да я не… Я… Ладно, пусть, но… Оказывается, там остались какие-то деньги и…

– И?

– Что ты мелешь? Женщины, а он обращается именно к ним, сходят по нему с ума. Ты только представь. Когда он произносил речи с балкона палаццо Венеция, они беспрестанно испытывали оргазм… Я там был один раз и сам видел, клянусь тебе. Только и слышно было – хлюп, хлюп, хлюп.

– Не будь мерзавцем.

– И мама купила… купила квартиру…

– Я мерзавец? Думаешь, я преувеличиваю?.. А ты знаешь, сколько письменных признаний в любви он получает в день?

– …Брату, – закончила за нее Крыса. – Ну что ж, логично. Она надеется, что вы выйдете замуж и квартира вам не понадобится.

– Да ладно, хватит уже.

– А вот испанка-то, по-моему, на тебя запала, нет? – настаивает неаполитанец. – В этом нет никакого секрета, с того дня, как она нашла тебя на берегу. Что ж, мы все понимаем. Так романтично, скажи?.. Они все ужасно романтичные. И им нравится быть такими. А мы с тобой итальянцы. Мы из страны любви и вареной колбасы.

Катя не ответила. На нее накатило тупое непробиваемое спокойствие, снова потянуло в сон.

– Надо было вам так и сделать, – вдруг снова заговорила Крыса. Мотор гудел, машина набирала скорость, она не оборачивалась, но Катя хорошо ее слышала. – Какой из вас врач? Вы что, думаете, для ветеринара главное – быть добреньким и убогих жалеть? Врач должен быть разумным, ответственным, уметь принимать решения. Решения принимать, Чернова, а не идти у других на поводу. Вы куда там собирались, в консерваторию? Не поступили и пошли туда, куда без экзаменов брали. Прекрасно! Нормальный человек вернулся бы домой, подготовился получше и на следующий год поступил, куда собирался. Но это нормальный, у которого воля есть. А безвольные, вроде вас с Хорошиловой, только болтаются, как говно в проруби. Куда толкнут, туда их и несет. Неудивительно, что вы сдулись на третьем курсе, – жизнь вообще не для вас. Надо было сразу после школы выходить замуж и сидеть на кухне. Пеленки гладить! – Последние слова она прямо-таки выплюнула, вцепившись в руль.

Катя могла бы сказать, что, при всем своем безволии, это именно она едет сейчас с Крысой спасать неизвестную ей девчонку от сектантов, но у нее не было ни сил, ни желания спорить. Она привалилась к дверце, прижалась лбом к стеклу и наблюдала, как грязно-белые поля за окном сменяются околками царапающих небо голых берез. Крыса права: всю жизнь она живет по указке других. Попробовала дернуться один раз с этой консерваторией – и вот что вышло. «Наверное, и помру так, – мрачно хихикнула она про себя, – когда скажут». Почему-то эта мысль очень ее развеселила, она мелко затряслась и сжала губы, стараясь подавить неуместный смех. Крыса покосилась на нее в водительское зеркало, но почему-то промолчала.

Трасса повернула, пошла под уклон. Машина вильнула на развязке, прогрохотала по железнодорожному переезду, и по сторонам замелькали дома. Несколько панельных девятиэтажек, хрущевки, частный сектор, снова поля и лес вдалеке. Теперь Катя узнавала дорогу, по которой тряский автобус вез их с Викой в Сергеево. Крыса вела уверенно, быстро, плотный снежный покров сглаживал ямы на дороге, ровное покачивание и гудение убаюкивало – а может, это действовала таблетка.

Потом машина свернула на проселок, как и в тот раз, засыпанный рыхлым снегом. Скорость резко упала, мотор загудел громче. Светлана Геннадьевна сжала зубы и стиснула руль. Катя видела в зеркало, как углубилась складка между ее бровей, из гладкой прически выбилась прядь и прилипла к потному лбу. Самое время было бы спросить, что надо будет делать, когда они доберутся, но лезть к Крысе в таком состоянии себе дороже. В конце концов, что сложного? Она ее высадит, покажет нужный дом. Леночка говорила, там их всего пятнадцать или двадцать – заблудиться вроде бы и негде.

– Да хватит тебе. Надоело.

Катя вяло пошевелилась, когда под колесами загремело железо моста.

– Что? Опять тошнит? – обернулась Крыса.

– Если бы я оказался в ту ночь у нее в доме, словно только что выловленный тунец, она бы от меня так просто не отделалась бы.

– Нет.

– Брось говорить глупости.

– И на том спасибо. Уже недалеко.

– Глупости? Ха-ха. Будь я на твоем месте…

– Все-таки что мне нужно будет… – рискнула Катя.

Ломбардо в который уже раз достает сигареты:

– Увидите, когда приедем.

– На, возьми. Кури и молчи.

За окнами потемнело: машина вкатилась в ельник, запереваливалась по корням. Катя прилипла к окну: ей почему-то ужасно захотелось увидеть тот камень. Это ведь он якобы расцвел? Хотя на дворе декабрь, какие цветы? Ей даже показалось, что она различает между деревьями знакомое темное пятно, но они проехали мимо, не притормозив.

И вдруг замирает, не донеся сигарету до рта. Скуарчалупо следит за его взглядом и видит женщину, которая пересекает площадь от угла улицы Кановас-дель-Кастильо и направляется к церкви. На ней плащ, на плече сумка. Дойдя до паперти, она покрывает голову платком и исчезает внутри.

Минут через пять елки кончились, и Катя увидела впереди деревенскую улицу – широкую, расчищенную от снега, даже с фонарями, которые, правда, сейчас не горели. По обеим сторонам стояли дома. Довольно большие – по крайней мере, больше дачных домиков в бабушкином СНТ, – крепкие, на высоких фундаментах, и все какие-то похожие, как будто построенные одним человеком. Из некоторых труб в серое небо с голубыми проплешинами поднимались дымки, другие дома стояли тихо. Катя завертела головой. Интересно, который Леночкин? И они что, так и поедут по главной улице, у всех на виду?

– За ней никого не видно? – спрашивает Скуарчалупо, оглядывая площадь.

Крыса как будто подслушала ее мысли:

– Да вроде нет.

– Пригнитесь, Чернова. Не надо, чтобы вас тут видели.

Ломбардо снова засовывает сигарету в пачку и кладет ее в карман. Некоторое время они стоят неподвижно, неторопливо и внимательно поглядывая по сторонам. Ничего подозрительного. Неаполитанец трогает Тезео за плечо:

Катя послушно сползла по сиденью. Надо собраться, ведь сейчас от нее потребуются решительные действия. Хорошо бы Крыса хоть дорогу ей показала, прежде чем идти отвлекать этих теток.

– Иди, занимайся своим делом, брат, а я посторожу. Передай ей от меня привет… А также привет от Дуче.

Улица завернула и вдруг кончилась, неожиданно, как обрубленная. За околицей темной стеной стоял лес.

Но Ломбардо уже шагает к церкви.

– Приехали, – уронила Крыса. – Подъем.

– Иди ты, Дженна, знаешь куда, – говорит он, не оборачиваясь.

Машина стояла у высокого забора, из-за которого виднелась только красная жестяная крыша. Катя щелкнула замком ремня, потянулась, разминая затекшие ноги. По икрам забегали колючие мурашки.

Неаполитанец смеется:

– Да, но это потом… Сначала пусть она отдаст тебе фотографии.

– Чернова! Что вы там возитесь? – Крыса уже стояла у калитки, нетерпеливо на нее поглядывая. Что-то было не так. Разве Катя не должна сейчас огородами красться к дому Леночки? Или это он и есть? В таком случае не очень-то тайно они подъехали.



Катя выбралась из машины, на ходу застегивая куртку. В тот самый момент, когда она захлопнула пассажирскую дверь, за забором лязгнуло – и калитка отворилась, выпуская невысокую сухонькую фигуру, замотанную в пеструю шаль.

– Ну здравствуй, Катерина! – сказала старуха, цепко беря Катю за руку повыше локтя. – Мы тебя ждали, пирогов напекли. Голодная, поди, с дороги-то? Пойдем, пойдем, чайку выпьем.

В церкви пусто, и лишь одна лампада горит у главного алтаря. Сидя на одной из задних скамеек между колоннами центрального нефа, Елена Арбуэс рассматривает алтарные украшения и фигуру Святой Девы, довольно сильно поврежденную в годы Республики; теперь ее восстановили и вернули на прежнее место. Время лишило Елену религиозных верований, и даже давление католической общины после Гражданской войны не заставило ее, как многих других испанских женщин, стать набожной прихожанкой и ходить к воскресной мессе. Она была далека от любого рода притворства и сейчас вошла в церковь впервые за долгое время; точнее, миновало больше полжизни, и она никогда не забудет, почему так случилось: в тринадцать лет, во время причастия, которое она проходила вместе с другими девочками из своего класса, священник отказался отпустить ей грехи за то, что слишком короткие рукава ее блузки обнажали руки больше, чем полагалось. Елена не возмутилась; не сказав ни слова, пристыженная и решительная одновременно, она покинула исповедальню, вышла из церкви и больше никогда не переступала ее порог.

Сейчас она сидит неподвижно и рассматривает алтарь, прислушиваясь, не звучат ли шаги в центральном нефе. Она ничего не слышит. И вдруг чье-то легкое касание заставляет ее обернуться. Главный старшина Тезео Ломбардо только что сел рядом на скамью. Его профиль старинной бронзовой статуи четко очерчен в свете, льющемся из слуховых окон: короткие черные волосы, прямой нос, твердый подбородок с легкой синевой щетины. Он ходит неслышно, словно кошка, думает она. Словно один из тех греков, что глубокой ночью выходили из деревянного коня. Вот она и не услышала его.

24

Не то чтобы Катя совсем не сопротивлялась. Она уперлась ногами в землю, попыталась выдернуть руку из старушечьих пальцев – и это ей, возможно, даже удалось бы, если бы за другое плечо ее тут же не схватила Светлана Геннадьевна.

– Так, Чернова, шум не поднимаем, – прошипела она Кате в ухо. – Вы сюда ехали человека спасать или истерики устраивать?

Катя еще немного поотбивалась, но голова была ватной, а тело слушалось плохо и как будто затекло. Движения выходили вялыми и замедленными. Из калитки вышла еще женщина, та толстая тетка с ногами-тумбами, которая вместе с бабкой приезжала тогда за Леночкой. Она и Крыса буквально занесли Катю в калитку – та только вяло перебирала ногами по утоптанному снегу и дернулась, когда за спиной грохнул засов.

Двор она особо не разглядела. Пространство от калитки до крыльца было отгорожено от остального участка какими-то сараями или заборами, где-то гулко бухала собака. Крыльцо высокое, с перилами и козырьком, стены обшиты сайдингом, небольшие окна смотрят на двор пластиковыми стеклопакетами. По лестнице Катя шла уже сама. Две массивные двери, железная и деревянная, темная прихожая между ними – «Сымай ботиночки, Катерина, сымай, в доме полы намыты!», – а потом совершенно обычный коридор, как в городской квартире. Обои с павлинами, гарнитур из ДСП, чахлый фикус в углу на подставке. Здесь с Кати стащили куртку и шапку. Потом кухня, неожиданно просторная и хорошо обставленная, со встроенной техникой и подсветкой. В кухне было два окна: одно выходило на забор, за которым молчаливо стояли сосны, другое – на двор с хозяйственными постройками.

Катю усадили в угол мягкого дивана, поставили на низкий журнальный столик блюдо с пирожками. Толстая тетка принесла чайник, налила чай в чашку с блюдцем. Желудок зверски урчал, от сытного запаха сдобы мутило.

9

– Кушай, кушай, Катерина! – Наталья Степановна уселась напротив в низком деревянном кресле, не снимая шали. – Пирожки свеженькие, не бойся. Ты что квелая-то такая? Свет, ты, никак, уже дала ей чего?

Гнев античных богов

– Что надо, то и дала, – буркнула Крыса. Она сидела на диване слева от Кати, выпрямив спину и по-ученически сложив руки на коленях, и казалась сейчас не стервой-хирургичкой, грозой всего колледжа, а вздорным недорослем, который исподтишка огрызается на старших.

Они сидят молча, не глядя друг на друга. Держа сумку под мышкой, Елена ждет, когда сердце перестанет учащенно колотиться. Наверху, на башне, часы бьют семь раз – звон с металлическим отзвуком, вибрируя и затихая, резонирует в пустой церкви. Наконец Елена сует руку в сумку, разрывает шов на подкладке, вынимает пленку и кладет на скамью между собой и Тезео. Тот забирает кассету и прячет в карман пиджака. Дело сделано; Елена закрывает сумку, хочет встать и уйти, но не уходит. Человек рядом с ней тоже остается недвижим.

– Я больше не буду этого делать, – шепчет она.

– Ну дала и дала, так оно даже и лучше, да? Зачем нам эти нервы? Молодежь сейчас такая нежная пошла, пальцем тронь – закачается…

Искоса поглядев на него, она видит, что он согласен с ее решением.

Катя, как во сне, взяла пирожок и откусила кусочек. Рот тут же наполнился вязкой слюной, к горлу подкатил ком.

– Я как раз хотел вам посоветовать. Чтобы вы больше этого не делали. Не надо больше туда ходить.

– Глотайте, Чернова, – хрипло приказала Крыса, внимательно за ней наблюдая. – Если вас стошнит на диван, убирать будете сами.

– Так же думают и ваши товарищи?

Катя с усилием проглотила кусок. Потом еще один. Буря в желудке постепенно улеглась, даже в голове как будто немного прояснилось.

Итальянец медлит с ответом.

– Во-от, другое дело, – удовлетворенно кивнула Наталья Степановна. – Чайком запивай, так оно мягче пойдет!

– Так думаю я, – произносит он.

Катя вздрогнула и покосилась на чашку.

Они снова молчат, потом первой заговаривает Елена:

– Ну чего ты дичишься-то, Кать? – вступила в разговор толстая тетка. Как же ее звали? Маруся, кажется? – Мы тебя ведь не обижаем? И ты нас не обижай, кушай, когда угощают!

– Я считала себя сильнее, но оказалось, я не готова к таким вещам. Попыталась, но не могу.

– Я… – Катя понимала, что нужно защищаться, нужно что-то говорить, но мысли были тяжелыми и неповоротливыми, как и язык. – Я не пойду…

– Но вы же все-таки сделали фотографии.

– Куда не пойдешь? – Маруся удивленно огляделась вокруг. – Тебя ж никто и не гонит! Сидим, чаек пьем.

– Да, конечно… И принесла. Надеюсь, они вам пригодятся.

Она растянула губы в приторной улыбке. Наталья Степановна, откинувшись на спинку кресла, тоже внимательно наблюдала за Катей.

– Вы сфотографировали порт?

– Я не буду пить ваш чаек! Он… – Катя судорожно искала слово. – Он… он… он успокаивающий!

– Да. Военные корабли, как вы просили. Там появились новые.

– Господь с тобой, Катерина! – всплеснула руками Наталья Степановна. – Конечно, успокаивающий! Ромашка и мята, летошний сбор. Ну, хочешь, я из твоей чашки отопью?

– Большие?

Она наклонилась, дотянулась до Катиной чашки, ухватила ее морщинистой рукой, похожей на птичью лапу, и поднесла к губам. Катя смотрела, как старуха делает глоток и ставит чашку обратно на блюдце.

– Два да, большие. Два линкора или крейсера вблизи молов. Вы поймете, что за корабли.

– Ну что? Убедилась, что никто тебя травить не собирается? – поинтересовалась Маруся. – Ох, какие мы подозрительные, спасу нет!

– Там еще есть трансатлантический лайнер. Вы смогли его сфотографировать?

– Да это она не сама, – Наталья Степановна тоже взяла с блюда пирожок, повертела его перед глазами и откусила, – это ее запугал кто-то. Да, Катерина? Давай рассказывай!

– Если это серый корабль у Центрального волнореза, то да.

– Она с Кочергой пообщалась, – брезгливо вставила Крыса.

– Это, без сомнения, он. Называется «Лукония»… Вы проделали прекрасную работу.

– Сначала проявите пленку… Не уверена, что снимки так уж прекрасны.

– Матушки мои! – Старуха прижала руку к укутанной в шаль груди. – С наркоманкой-то?

Они опять замолкают. Сидят очень близко, но не касаясь друг друга. Елена едва ощущает тепло, исходящее от мужчины.

– Все прошло без осложнений? – вдруг спрашивает он. – Никаких инцидентов не было?

– Ну и зачем ты с такими людьми общаешься? – Маруся села на диван справа от Кати и тоже налила себе чаю. – Тебе что, одногруппниц мало? Нашла с кем дружбу водить!

– Никаких, насколько мне известно.

– Вам не кажется, что кто-то вас подозревает?

– Теперь все ясно, – вздохнула Наталья Степановна. – Марусь, налей-ка и мне чайку, разговор долгий будет.

– Пока что нет. – Она ненадолго задумывается. – Хозяин книжного магазина точно нет… – И тут она вспоминает гибралтарца с биографией Энтони Хоупа. – Хотя был там один клиент, покупал книги – вот он задавал вопросы.

Катя тоже потянулась за чашкой. Понюхала прозрачную янтарную жидкость – и правда, пахнет мятой и ромашкой. Никакой приторной сладости, о которой она слышала от Кочерги и Леночки. Наталья Степановна уютно щурилась в кресле напротив и лицом неуловимо напоминала Кате Елену Алексеевну – то ли разрезом глаз, то ли узором морщин вокруг них. Ах да, они ведь родственницы: Елена Алексеевна ей… внучка, так ведь?

– Вам или хозяину? – заинтересовался Ломбардо.

– А можно мне воды?

– Мне.

– Можно. – Старуха поджала губы, сразу растеряв весь приятный вид. – Мне воды не жалко. Но чай-то вкуснее. Ничего в нем такого нет, чего ты себе навоображала.

– Вас это встревожило?

Крошечная пожилая женщина в кресле напротив совсем не походила на коварную отравительницу. Кате стало неловко и стыдно. Она взяла чашку и, зажмурившись, сделала глоток.

– Даже не знаю, вроде нет, не думаю. Он действительно много расспрашивал, но это нормально. В колонии мало женщин, и, конечно, он удивился. Спросил, испанка ли я.

– Англичанин или гибралтарец?

У чая был вкус лета, нагретого солнцем цветочного поля, беззаботных школьных каникул на бабушкиной даче… Катя почувствовала, как узел, будто затянутый у нее на шее, немного ослаб, и она в один миг ощутила и мягкость дивана под собой, и тонкий фарфор чашечки в руках, и даже вкус пирожка. Он оказался с картошкой и грибами, а она даже не заметила, пока жевала, надо же.

– Оттуда… С «равнины»[39], как мы про них говорим.

– Ну все? Успокоилась? – хмыкнула Маруся, заставив Катю дернуться.

Седовласый священник в сутане выходит из ризницы и рассеянно бросает на них любопытный взгляд. Потом преклоняет колени перед алтарем, осеняет себя крестом и исчезает в дверях с другой стороны от алтаря.

– Отлезь! – цыкнула на нее Наталья Степановна. – Ну что, Катерина, теперь расскажешь, чего напугалась? Чего тебе там Машка наврала?

– Вам больше не стоит появляться на Гибралтаре.

Теперь Катя чувствовала себя довольно глупо.

– Я тоже так думаю.

– Ну, в общем, – начала она, облизнув пересохшие губы. – Она сказала, что вы… заставляете девушек…

Ломбардо притрагивается к сумке, где Елена прятала пленку.

– Кого заставляем? Никого не заставляем, – перебила ее Маруся. – Веревками не вяжем, ружьем не грозим!

– Вы сделали более чем достаточно. Я имею в виду обязательства, которые вы на себя взяли.

– Маруся, ты помолчала бы! – Голос Натальи Степановны стал строгим. Маруся закатила глаза и впилась зубами в пирожок.

– Я согласна с вами… Теперь у вас и ваших товарищей достаточно сведений.

– Давай я лучше сама тебе расскажу, что тут у нас как, – мягко предложила Наталья Степановна. – А ты потом у меня спросишь, если что непонятно тебе будет. Лады?

– Конечно.

Катя кивнула. На нее накатило какое-то обреченное спокойствие. «Говорила мне бабушка, – подумала она, – втянет меня Леночка в беду». Похоже, она сказала это вслух, потому что Наталья Степановна опять всплеснула руками.

Она поворачивает голову и смотрит на него: его неподвижный профиль четко вырисовывается в церковном полумраке на фоне слабого свечения лампады перед изображением Спасителя. Елене кажется, будто он – тот странствующий герой, что вплавь возвратился на родину, уничтожив врагов и спалив их город, за что навлек на себя гнев античных богов. А она стоит на берегу и завороженно смотрит, как он появляется из воды, обнаженный, покрытый лишь тиной и морской солью. И он идет навстречу густокосой девушке.

– В какую беду, Катерина? Ты меня послушай сначала, а потом уж причитать начинай, если захочется!

– И когда следующая атака?

– Да я… – Голова опять закружилась, и Катя откинулась на спинку дивана. Стало легче. Наталья Степановна с одобрением проследила за ее движениями.

Она спрашивает совсем тихо, но итальянец не отвечает. Он не отрываясь смотрит на алтарь, словно и не слышал.

– Ты уж поняла, наверно, что мы здесь на земле живем и от земли зависим. – Голос старухи окреп, и она заговорила медленнее – видимо, приноравливаясь к тому, что придется говорить долго. Хотя ее окающая речь была плавной, даже напевной, сразу стало ясно: эта женщина привыкла, что ее слушают и не перебивают. – У всех, кто от земли кормится, свои традиции, обычаи, – продолжала Наталья Степановна. – И у всех они разные. У нас такие обычаи тоже есть. Их немного, конечно. Не так, как было два века назад. Тем не менее они строго и тщательно соблюдаются. Один из таких обычаев связан с плодородием. Да ты бери еще пирожок, не стесняйся.

– Вы очень храбрая женщина, – произносит он после паузы.

Она качает головой:

Катя взяла пирожок и снова начала жевать, уже спокойно запивая его чаем. Рассказ Натальи Степановны напоминал ей школьный урок истории.

– Не говорите глупостей. Вы и ваши товарищи – вот кто действительно храбрые.

– В старину у людей были разные обряды плодородия. Приносили богам в жертву часть урожая, например. Так было везде, и мы тоже так делаем. Но чтобы было что принести, нужно что-то посеять, а потом вырастить и собрать. Для посевной были свои обряды: люди ходили парами в поля и миловались, как бы оплодотворяли землю, понимаешь?

Он кладет руку на спинку скамьи: сильную, загорелую руку с широкими, коротко остриженными ногтями.

Катя кивнула, заслужив улыбку и одобрительный ответный кивок.

– Хотел бы я знать, почему на самом деле…

– У нас обычай чем-то похожий. Каждый год мы выбираем от общины парня и девушку. Они встречаются в самую длинную ночь года, чтобы поделиться своей любовью с нашей землей, зарядить ее плодородием. Для этого праздника, зимнего обряда, мы построили в лесу специальный дом…

Он вдруг умолкает – неуверенно, почти робко. Потом убирает руку, заметив, что Елена смотрит на нее. Елена улыбается:

«Липатовы построили дом…»

– Я бы тоже хотела это знать.

– Может быть, когда-нибудь… да?

Шепот Кочерги прорвался сквозь пелену Катиного умиротворения, и тонкие волоски на руках зашевелились.

Итальянец произносит эти слова без всякого выражения, словно его мысли унеслись куда-то далеко. В голосе ни грусти, ни надежды. Только спокойная покорность. Наконец он встает и, не говоря ни слова, уходит. С сокрушенным сердцем, чувствуя, что перед ней разверзлась темная бездна, Елена прислушивается к почти неуловимым шагам.

– Что, Катюша? – старуха ласково улыбалась ей, но глаза цепко щурились.

Вот и все, думает она. Звуки рассеялись в тишине – так же было, когда он сюда входил. Он возвращается в темные глубины моря, откуда явился.

«Избушку… на курьих… ножках!!!»

Очень собранная, выпрямив спину, она изо всех сил сжимает кулаки, чтобы не броситься следом. Не закричать, не позвать его. И вдруг ощущает чье-то присутствие рядом, поднимает голову и снова видит его; он стоит перед ней и смотрит ей в глаза.

Катя ойкнула и дернулась, пытаясь встать. В голове опять помутилось – и она плюхнулась обратно на диван, чуть не выронив чашку.

– Я хочу снова вас увидеть.

– Да что такое, Катерина? – воскликнула Наталья Степановна. – Света, помоги!

Она глубоко вздыхает, стараясь скрыть волнение. Радость электрическим разрядом сотрясает ее изнутри.

Крыса тут же выхватила у Кати чашку и поставила ее на стол.

– Я уже говорила: это вполне возможно, когда все закончится. Почему нет?

– Чернова, что с вами? В туалет нужно?

Он качает головой. Он очень серьезен. Почти по-детски. Красивый. Нерешительный.

– Марусь, проводи, – засуетилась Наталья Степановна. – Ох, Светлана, все твои таблетки! На травках-то оно спокойнее, мягчее…

– Я не о том, когда все кончится… Тем более я не знаю чем.

Почему-то Катя ожидала, что ее поведут в дощатую будочку во дворе – деревня же. Но Маруся, поддерживая под руку, провела ее через коридор и открыла дверь обыкновенного городского санузла: чугунная ванна на ножках, унитаз, сбоку держатель для туалетной бумаги, над раковиной – круглое зеркало с полочками. Дверь закрылась, Катя осталась одна. Ногам было тепло через носки, как будто кафель что-то подогревало снизу, а может, так оно и было. Она закончила свои дела, вымыла руки. Голову все еще вело, Катя вцепилась в раковину и уткнулась взглядом в собственное отражение. Оно немного двоилось – то ли стекло было с дефектом, то ли Крысино лекарство как-то действовало на зрение: вон зрачки как расширены, аж цвет глаз не разберешь. Что-то это Кате напоминало, что-то неприятное, но она никак не могла вспомнить что.

Он слегка наклоняет голову набок, не отрывая от нее взгляда. Молча чуть пожимает плечами и смотрит на алтарь, будто именно там найдутся необходимые слова. И вдруг улыбается, словно подшучивая над собой:

– Катя, ты там живая? – Маруся, устав ждать, постучала в дверь. – Тебе там не плохо? Давай я зайду!

– Я хочу видеть вас сейчас. Сегодня вечером, утром. Не знаю когда. Я хочу увидеться с вами, прежде чем…

– Не надо, я выхожу! – отозвалась Катя слабым голосом.

– Прежде чем? – испуганно спрашивает она.

– Да.

Маруся довела ее до самого дивана и усадила, подоткнув под спину подушку. Крыса вручила кружку с новым чаем взамен остывшего. Катя уже без возражений отхлебнула – глоток распустился в желудке теплым цветком, наполняя тело покоем.

Елена отвечает – и не узнает собственного голоса:

– Так о чем это я тебе толкую-то? – Наталья Степановна ни словом не упрекнула Катю за отлучку, только уселась в кресле поудобнее и велела Марусе принести подушку под спину и ей. – Ах да. Молодая пара идет в дом, где для них уже готова постель. Всю ночь они согревают своей любовью нашу землю, наш маленький мир. И земля в благодарность платит нам сторицей.

– Делайте, как хотите, – шепчет она. – Вам никто не мешает.

– Но это же… – Катя осеклась.



– Что?

– Ну… странно… – Катя осмелела, поняв, что никто не ругает ее за высказанное недоумение. – Ведь земля – это неодушевленное…

Я бы хотел ненавидеть тебя всю мою жизнь, всю до последнего дня, но я не знаю, как этого достичь. Такие разносятся слова. Из граммофона за стойкой паба «Месть королевы Анны» звучит американская мелодия в исполнении Каунта Бейси. Слышится музыка и громкие голоса: приходится чуть ли не кричать. От крика в глотке сухо и хочется промочить горло. Ненавидеть тебя всю мою жизнь, любовь моя, настаивает песня. Всю мою гребаную жизнь, фальцетом подпевает пьяный мичман, канонир, опершись о стойку бара рядом с Гарри Кампелло. Заведение расположено в порту, рядом с ближайшими казармами, – широкий, плохо проветриваемый туннель; там дымно, пахнет по́том и дешевым пивом «Саймондс». Полсотни мужчин и ни одной женщины; ни одна не выдержала бы здесь и пяти минут. Разрешено присутствие низших чинов, так что смесь из знаков различия и формы военных моряков, летчиков и армейских разбавлена моряками конвоя, который – теперь уже все знают – сформирован и пойдет в Александрию. Есть там и американцы.

– Господь с тобой, Катерина! – полушутливо-полусерьезно ахнула Наталья Степановна. – Как это – неодушевленное? Может быть, в городе так и думают. Где земля в асфальт укатана, а морковка на прилавке в магазине растет.

У торца стойки беседуют трое: Кампелло, Уилл Моксон и Ройс Тодд. Целый вечер они изучали совместные маневры, военные карты и докладные записки; прикидывали, насколько вероятны вражеские угрозы, саботаж, подводные атаки и ответные действия. Сейчас, расслабившись, они – кабинет министров кризисной ситуации на море, как окрестил их троицу Тодд, – курят сигареты и делят бутылку виски «Хейг клаб», уже опустевшую на две трети. Кампелло, который пьет медленно и мало, сохраняет трезвость, Моксон слегка навеселе, а Тодд, по его собственным словам, «уже нагрузился выше ватерлинии».

Маруся захохотала. Катя тоже захихикала, представив себе растущую на прилавке морковку, и хихикала еще с полминуты после того, как все успокоились.

– Они придут, – непререкаемо заявляет Тодд.

– Ну так вот. – Старуха дождалась тишины и продолжила: – Конечно, земле нужна помощь. Наша живая сила, наша любовь и радость. И мы даем ей все это. И конечно, для этой важной задачи подойдет не каждый. – Она вздохнула и глотнула еще чаю. – Каждый год мы выбираем из нашей общины парня и девушку. Самых здоровых, разумных, сильных и красивых. Тех, кому есть чем поделиться с землей. Но в прошлом году все пошло не так. Девушка, которую мы выбрали, успела забеременеть от своего парня. Теперь ей силы понадобились на своего младенчика. Чем ей с землей делиться?

– И вы выгнали их без вещей и денег!

Он твердит об этом весь вечер, а выпитый виски лишь укрепляет его позицию. Штиль после шторма, луна светит как надо, и прочее, и прочее. Итальянцы наверняка воспользуются ситуацией. Старший лейтенант опирается на стойку бара, закатав рукава взмокшей форменной рубашки; перед ним стоит стакан, рядом бутылка. «Козлы», – то и дело повторяет он. Отважные козлы. Глаза у Тодда налиты кровью, и он в ритме музыки поводит головой из стороны в сторону.

Наталья Степановна снова ахнула.

– Говорю вам, они придут.

– Да мы что же, звери? Катюша, тебе не стыдно такое воображать?

– Причем скоро, – отзывается одетый по уставу Моксон, поправляя черный галстук.

– Это не я, это… – вяло запротестовала Катя. Она забыла, кто именно сказал ей такое.

Тодд возражает, подняв указательный палец. Его голова мотается туда-сюда, словно автомобильные дворники.

– Я не говорю, что сегодня ночью… Я говорю, завтра или послезавтра. Я бы на их месте так и сделал. Порт и бухта битком набиты кораблями, которые так и просят, чтоб их потопили.

– Никто никого не выгонял, – строго возразила Наталья Степановна. – Их отправили в город, сняли там им квартиру. Анну поставили на учет в женскую консультацию. У нас, Катюша, нет роддома, только фельдшер. У общины нет возможности отвечать за подростковую беременность. Если что-то пойдет не так, то в городе девочке помогут, увезут в больницу. А здесь ты сама видела: до райцентра два часа по тряской дороге, если ее не занесло и не размыло.

– Для того здесь и находятся твои ребята, парень. Чтоб им помешать.

Катя не могла не признать, что это звучит логичнее, чем «отправили без копейки первой же электричкой». Она кивнула.

– Ну вот, первый твой страх развеяли. Что там дальше-то? – Карие глаза в узоре морщин смеялись напротив. Все выходило гладко, но какая-то противная мысль вертелась у Кати в голове. Она попыталась придать ей смысл, звучание, но что-то все время ускользало.

Тодд сардонически смеется, глядя на Моксона сквозь стакан.

– Может, скажешь мне, каким образом? У меня пятеро водолазов, шесть моряков и три моторки на все про все.

– А вот… вы говорите, несовершеннолетние…

– Но они угроза для итальянцев, разве нет?.. Они – наша защита, они наблюдают за обстановкой с каждого мола.

Наталья Степановна кивнула.

Тодд смотрит на Кампелло, который слушает, не произнося ни слова.

– А… а как же несовершеннолетнюю… ну, заниматься… сексом…

– Ну а ты, уважаемый страж порядка?.. Что думает об этом бардаке гражданская линия обороны?

Маруся звонко рассмеялась.

– Гражданская линия обороны слушает и молчит, – отвечает комиссар. – Все, что происходит в воде и дальше за молами, не входит в компетенцию Отдела.

– Ну ты чего? Она уже беременная была! Ты что, думаешь, ветром надуло?

– Счастлив тот, чей дом непотопляем.

– Где-то я это слышал.

Катя сконфузилась. И правда, глупый вопрос.

Официант меняет пластинку, и вместо Каунта Бейси звучит Бинг Кросби. Тодд с минуту слушает, отпивает из стакана и качает головой:

– «Яблоко для учителя»… твою мать. – Язык у него заплетается. – Терпеть не могу эту песню.

– Аня и Владик должны были пойти на зимний обряд, – объясняла Наталья Степановна как ни в чем не бывало, – но понятно, что не пошли. Тогда и пришлось вызвать из города Леночку Хорошилову. Конечно, мы никогда всерьез не рассматривали ее кандидатуру и были правы… – Она нахмурилась, и морщины на ее лице обозначились резче. – Леночка с детства была хрупкой и болезненной. Но все же она окончила школу, поступила в колледж, кое-как там училась. Мы приняли решение отправить на зимний обряд ее. Теперь-то мы знаем, что это было ошибкой. Но тогда все выглядело нормально. К тому же у Леночки очень бедная семья, а у нас есть традиция помогать девушкам и парням, участвующим в обряде. В том числе материально, конечно же. У нас есть фонд общины. Из него можно оплатить учебу, купить жилье, сделать ремонт. И мы все это сделали, несмотря на то что Леночка чуть не сорвала обряд. Мы понимаем, она не виновата, у нее проблемы с психикой…

– Почему? – спрашивает Моксон.

– Потому что пошлятина, чтоб ее. Пошлятина. Меня от нее тошнит.

– У кого угодно будут проблемы с психикой! – Катя внезапно поняла, что не так в этой гладкой истории. – Если кого-то внезапно вытаскивают, ну… прямо из кровати и заставляют… заставляют…

Он умолкает, хмурит брови, прикладывает одну руку к животу, а другую поднимает, словно прислушиваясь к своим глубинным ощущениям. Он очень бледен.

От такой длинной речи после долгого молчания Катя закашлялась, и Крыса тут же сунула ей чашку с чаем.

– Извините, я на пять минут… Скину балласт и вернусь.

– Пейте, Чернова!

Он неровно движется в направлении туалетов, расталкивая посетителей на своем пути. Моксон провожает его сочувственным взглядом и фыркает.

Катя снова отхлебнула и немного успокоилась. В голове становилось все яснее.

– Перенапрягся, – комментирует Кампелло.

– Если кого-то заставляют спать с каким-то мужиком в перьях!

– Я вижу.

Наталья Степановна снова поджала губы.

Офицер по связи оправдывает Тодда. Если бы я, думает Моксон, сохраняя терпение, должен был каждую ночь искать мины под днищем кораблей, рискуя, что они могут взорваться у меня или у моих напарников перед самым носом, я бы тоже трезвым подолгу не ходил.

– Значит, вот какого мнения о нас Леночка Хорошилова. За все наши старания…

– Как бы то ни было, дело свое он знает, – заключает Моксон. – Война для него – не вопрос времени, а перманентное состояние на всю жизнь.

– Неудивительно, что у нее крыша поехала, – выплюнула Маруся. Лицо у нее перекосилось, как будто она съела целый лимон.

– Маруся, не надо, – осадила ее Наталья Степановна. – Катя, послушай меня. Что еще за мужик в перьях?

– Мокрое состояние, в его случае.

– Бразильский карнавал! – хмыкнула Маруся. Бабка наградила ее еще одним строгим взглядом.

– Земноводное.

– Не было там никакого мужика в перьях, Катерина, – сказала она твердо. – А был там Ваня из Старицы, восемнадцати лет от роду. Они с Леночкой давно друг другу нравились, и его родители были не против, хоть у Леночки ни приданого, ни перспектив, а у будущего тестя еще и проблемы с алкоголем. Но после обряда все пошло не так. Второй раз за все годы…

Моксон смотрит на полицейского, берет стакан и подносит ко рту.

– А что же тогда там случилось? – Катя никак не могла совместить в своей голове Ваню из Старицы и Леночкины неподдельные горе и ужас.

– Ты тоже думаешь, что они скоро атакуют?

– Не знаю, что тебе Лена рассказывала, но вышло вот что. Перед обрядом мы даем и девушке, и парню специальный напиток. Чаек такой, из трав. Ты поэтому чашки испугалась? – засмеялась вдруг Наталья Степановна.

– Думаю, да.

Катя покраснела.

– У нас два корвета в проливе, они днем и ночью следят за обстановкой через гидрофоны… Если подводная лодка приблизится, они обнаружат… Другое дело – если придут со стороны испанского берега.

– Все возможно, хотя до сих пор такого не случалось.

– Нет, там совсем другой чаек. Он нужен, чтоб тело разогреть, чтобы в нетопленом доме нашей парочке было не холодно. По традиции в этот дом нельзя вносить огонь. Так и получается, что сначала молодых ведут в баню попариться – делают что-то вроде этих, как их сейчас по моде называют, спа-процедур. Масла разные, массаж… А чаек сохраняет тепло внутри, не дает замерзнуть.

– С этим фашистом Франко вполне может случиться.

– Леночка говорила, что он не дает сопротивляться…

– Может.

– А еще что тебе Леночка наговорила? – Наталья Степановна картинно подперла ладонью щеку.

Тодд возвращается, наливает себе виски, полощет им горло и проглатывает. Потом спрашивает Моксона, как прошел «Отелло» в отеле «Скала». Представление для высшего офицерского состава, с Джоном Гилгудом и Вивьен Ли.

– Или это Кочерга была, я не помню… – засомневалась Катя.

– Скука смертная, как и следовало ожидать, – вы же знаете, как это бывает. Генерал Мейсон-Макфарлан за ужином задницу натер, лишь бы посидеть рядом с Вивьен. Потом комический певец, приняв пару рюмок, сделал туманный намек на венерические болезни: «Эти бедные парни страдают за Англию» – так он сказал. Кроме того, шел дождь… Единственное, что было хорошо, – девицы, которые потом вышли на сцену.

– Катюш, Кочергу вообще слушать не надо. Она нам в свой год как раз праздник и сорвала. – Дряблые щеки старушки негодующе затряслись. – Она да парень ее. Накурились какой-то дури прямо перед обрядом. И когда успели только? Ужас вышел, Катюш. Наша Маша, актриса погорелого театра, вообразила, что перед ней какое-то лесное чудище, да как давай орать! Полдеревни перепугала! А этот дурак тоже накуренный был, выскочил из дома голый, побежал куда глаза глядят да в овраге шею и сломал. Нашли его утром… Машка в город потом подалась, уж не знаю, где теперь обитает. Но штрафы за нарушение общественного порядка к нам регулярно приходят, значит, жива еще, дурында. Мы ее раза два находили, лечить пытались, в больницу отправляли за счет общины. Сбежала, пакость такая! Родители до сих пор убиваются, мать все глаза выплакала…

– И правда так хороши? – спрашивает Тодд.

– Она живет с мужчиной в Барнауле, – вставила Катя.

– Сойдет.

– И пусть живет. – Наталья Степановна вздохнула. – Жива – и ладно. Спасибо, Катюш, я ее родителям весточку передам. Скажешь потом адрес?

– Да тут любая курва сойдет.

– Угу…

– И не говори.

– «Пусть смерть придет, всех ангелов на небесах переимею», – декламирует Тодд.

– Про Леночку я тебе недорассказала, – спохватилась Наталья Степановна. – Она ж городская у нас, мать ее в Новосибирске родила. А там экология какая? Да никакая! Вот и рождаются хилые да слабые: то аллергия у них, то неврастения! – Она помолчала, покачивая в руках чашку. Катю завораживали ее руки – смуглые, маленькие, сморщенные, с проворными короткими пальцами и аккуратно подпиленными ноготками. – От темноты да от травок начались у нее, Катюш, галлюцинации. Если бы ее мама сразу нам все рассказала! У Леночки то ли дед, то ли бабка по матери – шизофреник со справкой. Вот и Леночка наша расклеилась…

– А это ничего. – Моксону интересно. – Чье это?

– Мое.

«А ведь Надя так и говорила», – пронеслось у Кати в голове.

– Здо́рово, твою мать.

– Сам знаю.

– Конечно, Зарину можно понять, – продолжала старушка, кивая, словно соглашалась сама с собой. – Сергей у нее алкаш, из бывших спортсменов. Руки у него из задницы растут, ты уж прости меня, Катюш. У них в доме ремонта отродясь не было: как дали им десять лет назад жилье, так оно только ветшало. Ни крышу переложить, ни туалет обустроить. Зарина, поди, думала, если промолчит, то дело-то и выгорит, а тут ей община и денег подкинет в благодарность. Можно будет и домишко подшаманить, и одежды какой-никакой прикупить, а то все благотворительность у них, все от добрых людей… Не выгорело дело-то, Катюш. У Леночки случился этот, как его…

Из граммофона звучит другая песня Бинга Кросби. Чтобы перекрыть ее, Тодд запевает гимн гитлерюгенда: