Колька сначала хотел заявить, что ни черта не понял, но в памяти всплыли посиделки ночью у костра, на рыбалке. Вспомнил, как отказался от рюмочки у костра, и мысленно перекрестился. Спасибо организму, не принимает крепкое…

– Не знаю, сынок. Не волнуйся об этом. Посмотри на Людвига, у него уши не лучше. Они у него огромные, но он все равно красивый.

– Людвиг, это человек, который мне вопросы задавал?

– Кое-кому хорошо бы ремня врезать, – выдвинул предложение Пельмень.

– Да, это он.

– Нет, этим не отделается, – пообещал Николай Николаевич, – но если добровольно расскажет о своих подвигах, то, как и положено…

– Я лично от него устал, – жалобно сказал Клеман.

– Не сотрясай воздух, начальник. Ничего не скажу.

– Работа у него такая – людей утомлять. Делать нечего. Он по всей земле ищет негодяев, самых разных негодяев, потому и утомляет всех. Это как если ты трясешь дерево, когда хочешь, чтобы орехи упали. Не потрясешь – и орехов не добудешь.

– Как знаешь. А вот и товарищ лейтенант. Пальчики он у нас катает – слов нет как хорошо.

Клеман кивнул. Это напоминало уроки, которые давала ему Марта в детстве.

– Я не стану, – чуть побледнев, заявила Зойка, – несовершеннолетняя я, только при законном представителе.

– Не вертись, а то криво получится. У меня кухонные ножницы, не знаю, как они волосы стригут.

– По закону тебе? – уточнил Сорокин. – А ты по какому закону по квартирам лазишь? Людей гробишь? Что за закон такой, который позволяет вот так, за здорово живешь, влезать в чужую жизнь, на материнском горе паразитировать? Ну-ну, отвечай!

Вдруг Клеман поднял голову:

Зойка, раздувая ноздри, молчала, Сорокин закончил:

– Ты не сделаешь мне больно этими ножницами, Марта?

– Ну вот что. Если невиновна – чего боишься пальцы откатать? Если виновна – себе же хуже сделаешь. И учти еще, что многое из того, что я о тебе знаю, никто не знает. Десять секунд тебе на размышление.

– Да нет, малыш. Сиди спокойно.

– Нет, – тотчас заявила она, – хоть убейте.

– А что ты говорила про уши?

– Что ж, нет так нет. Товарищ лейтенант, вы чернильца далеко не убирайте, пожалуйста, поскольку не факт, что она не передумает.

– Что если ты хорошенько посмотришь на уши других людей, только на уши, например в метро, то увидишь, что они у всех просто ужасные. Да и хватит про эти уши, а то противно уже.

…– Начнем. Давным-давно князья Трубецкие выстроили тут дачку – ничего особенного, по княжеским меркам, а к ней протянули ветку от железнодорожных путей, чтобы при желании быстро на собственном транспорте доехать до огорода… впрочем, вот, товарищ Рубцов знает те места не понаслышке.

– Я тоже уши не люблю. Особенно у женщин.

– Было дело, – признался Пельмень, с деланым сокрушением склонив голову. Он, раз покаявшись, больше виновным себя не считал.

– Ну а я у мужчин. Видишь, сынок, так в природе все устроено.

– Хозяйство беспокойное, и потому князья назначили бедного, но, как им казалось, честного управляющего, по имени Александр Карзинкин.

Да, говорила себе Марта, оттягивая пряди волос, она снова возьмется за его воспитание, если ей дадут время.

– Ничего себе, управляющий, а целый дом его? – уточнил Колька. – Это же он его Шорам продал?

– А после стрижки я покрашу тебя в черный цвет, очень темный, как твои глаза. Потом намажем тебя тональным кремом, цветом загара, чтобы все ровно было. Доверься мне. Вот увидишь, ты будешь красивым, а полицейские пусть бегают тебя ищут. А на обед съедим свиную котлету. Все будет хорошо.

– Так он сначала был честный, а как чужих денег коснулся, то быстро и хорошо разбогател. Выстроил себе домик, в нем теперь множество семей трудящихся проживают, в том числе и Колька. Помимо дома на нынешней Советской, у него образовались и два доходных, на Сретенке и в Столешниковом. Там еще больше народу обитало. Вскоре Карзинкин стал ненамного беднее своего хозяина, чокнутого князюшки Трубецкого.

– Ничего себе, – одобрил Иван Саныч.

Глава 12

– Да, но в декабре шестнадцатого года все три дома были проданы, – Николай Николаевич показал бумаги, – это копии документов. Нас, граждане, дом на Советской интересует, вот он был куплен Шором, Александром Давидовичем.

Марк Вандузлер поздно закончил работу у мадам Малле, и когда он вернулся, все уже сидели за столом. Сегодня была очередь крестного готовить, и он приготовил картофельную запеканку. Он совершенствовал свое искусство запекания.

– А зачем же он разом все распродал? – поинтересовался Акимов.

– Ешь, а то остынет, – сказал Вандузлер-старший. – Хотел тебе сказать, что Немец приходил и взял кое-что из твоих вещей, я решил, что тебе надо знать.

– Полагаю, что Карзинкину, деловому человеку, было очевидно, что вскоре ему и таким, как он, придется бежать, сверкая пятками, и стремился все свое унести с собой. Для этого и распродавал свои сокровища.

– Я знаю, – ответил Марк, – мы виделись.

– Интересно рассказываете, с фантазией, – одобрила Зойка.

– А зачем ему эти шмотки? Марк положил себе картошки.

– Спасибо. Интересно, что стряпчим по продаже именно этого дома, на Советской, выступал не кто иной, как Хмельников.

– Чтобы спрятать кое-кого от полиции.

– Я ж когда сказал, что он гад и собака породистая, – вставил Пельмень. – А он под рабочего красился.

– Это в духе Кельвелера, – проворчал крестный. – Что он натворил?

– В купчей есть интересное условие о том, что в течение года после совершения сделки бывший хозяин при необходимости вправе пользоваться кабинетом. Да-да, тем самым, где камин.

Марк посмотрел по очереди на Матиаса, Люсь-ена и крестного, которые в счастливом неведении уплетали запеканку.

– Где комната Брусникиных, – уточнил Колька.

– Да так, ничего особенного, – сказал он угрюмо. – Это просто тот псих, который убил двух женщин в Париже, убийца с ножницами.

– Но Карзинкину не удалось сбежать так, как задумано, потому что пришлось везти старшего князя в Швейцарию, к известному доктору по умственным болезням. Отказаться он не мог из боязни породить сомнения и потерять доходное место. Поехал, ну а обратно уже они не вернулись. Князь, скорее всего, упокоился на каком-нибудь тамошнем кладбище.

Все дружно подняли головы, Люсьен громко хмыкнул, Матиас промолчал.

– А Карзинкин что, помер, ворюга? – поинтересовался Пельмень.

– Еще хотел вам сказать, – продолжал Марк тем же тоном, – что сегодня он ночует у нас, я его пригласил.

– Полагаю, да.

– Это еще что за шутки? – весело осведомился Вандузлер-старший.

– К чему вообще все эти байки? – спросила Зойка.

– Сейчас расскажу.

– А ты торопишься? Напрасно, уже некуда. К тому же это была лишь присказка. А для сказки нам кое-кто еще понадобится.

Марк пошел проверить, хорошо ли закрыты окна.

– Не многовато ли публики? – снова влезла Зойка.

– Антикризисный комитет, – проговорил Люсьен.

– Нет, в самый раз, – заверил капитан, – товарищ Акимов, приведите из приемной посетительницу и обождите приглашения в коридорчике.

– Заткнись, – посоветовал Матиас.

– Есть, – Сергей ушел.

– Убийца с ножницами, – продолжил Марк, садясь за стол, – тот самый, о котором трубят все газеты, прячется у старой Марты, она заботилась о нем в детстве, когда он был маленьким и несчастным. Марта вцепилась в свою куклу, как львица, и вопит, что он невиновен. Она попросила Луи помочь. Но если Луи отдаст его полиции, Марта тоже пойдет за решетку. Ну, вы помните поговорку про купель и младенца, так что сами понимаете, как все сложно. И Луи сегодня вечером приведет парня к нам, потому что боится, как бы тот не укокошил Марту. А здесь нет ни одной женщины, только не подумайте, что меня это радует. Здесь только четверо одиноких мужиков, на которых, как он считает, можно положиться. Мы должны будем следить за ним день и ночь. Вот.

– А вас, Иван Саныч, попрошу доставить товарища попа. И тоже подождать у двери. Пусть посидят вместе.

– Всеобщая мобилизация, – снова вставил Люсьен, жуя картошку, – перед этим стоит как следует накормить солдат.

Остапчук, козырнув, удалился.

– Может, это и смешно, – сухо сказал Марк, глядя на товарища, – но если бы ты видел Марту, постаревшую на десять лет, если бы ты видел этого жалкого болвана и то, как выглядят убитые женщины, ты бы меньше хохмил.

Сорокин, усевшись за стол, сплел пальцы и спросил:

– Да знаю я. Ты меня за идиота держишь?

– Николай и Андрей, говорят, рыбу ловили с субботы на воскресенье, на острове посреди озера.

– Извини. Я весь пол выдраил у мадам Молле и подыхаю от усталости. Теперь, когда вы в курсе, я поем и помолчу, а за кофе расскажу подробности.

– Было дело, – подтвердил Пельмень, – отдыхали.

– И, наверное, ночной жор отсидели.

Марк редко пил кофе, от него он начинал нервничать, и все считали, что ему он не нужен, потому что и без того было похоже, как будто он пьет по десять чашек в день. С другой стороны, кофе отнюдь не успокаивал и Люсьена Девернуа, который любил произносить речи. Но поскольку Люсьен всегда не прочь был поскандалить, он ни за что на свете не лишил бы себя возбуждающего напитка. Что до Матиаса Деламара, он был кроткого нрава и порой просто поражал своей молчаливостью, кофе ничего тут не менял. Тем временем, пока крестный налил три чашки, Марк пытался разложить гладильную доску. Матиас пришел ему на помощь. Марк включил утюг, подвинул к себе корзину, доверху набитую бельем, и бережно разложил на доске блузку.

– Обязательно, – заверил Колька. – А что?

– Это хлопок с вискозой, – сказал он, – нужно гладить осторожно.

– И что, на той стороне, где кладбище, никого не видели? – спросил Николай Николаевич.

– Почему не видели – видели, – ответил Андрей, – сидели там двое, тоже удили.

Потом он кивнул, как бы убеждая самого себя соблюдать это новое правило, и стал рассказывать подробности истории с Мартиным питомцем. Время от времени он замолкал, чтобы побрызгать на белье из пульверизатора, Марк был категорически против утюгов с паром. Матиас считал, что Марк прекрасно справляется. С тех пор как уже три недели Марк брал гладить на дом, четверо мужчин нередко задерживались внизу, собравшись вокруг дымящейся гладильной доски, над которой колдовал Марк. Он подсчитал, что за четыре часа уборки в день и два часа глажки дома у него выходило семь тысяч двести франков в месяц. По утрам у него оставалось время на Средние века, и пока он прекрасно успевал разбирать бумаги по арендным договорам тринадцатого века по утрам и ходить пылесосить после обеда. Однажды вечером, глядя, как Люсьен натирает большой стол мягкой тряпкой и при этом разглагольствует о том, что чистота это его страсть, Марк Вандузлер, который до этого ничего не смыслил в уборке, решил заняться ею профессионально. И это после двенадцати лет безработицы в Средних веках. Он попросил Марту быстренько обучить его и меньше чем за две недели нашел четырех клиентов. Люсьен, пессимист по натуре, с большой тревогой наблюдал за превращением своего друга в уборщика. Его не беспокоило то, что Средневековье потеряет исследователя, потому что Люсьену, как историку, занятому исключительно современностью и катаклизмами Первой мировой войны, было наплевать на Средние века. Но он боялся, что Марк не сможет привыкнуть к новой работе и что на деле все окажется гораздо труднее. Однако, против ожидания, Марк держался стойко, и теперь ему даже было интересно сравнивать чистящие средства, например, те, что чистят и полируют, с теми, что просто чистят. Первые только грязь развозят, считал Марк.

– Двое.

Он закончил рассказ о Марте и убийце, и сейчас каждый по-своему переживал, думая, что им придется прятать этого типа и наблюдать за ним.

– Сначала двое, потом один спать ушел. Я видел, – объяснил Колька.

– Где мы его поселим? – деловито спросил Матиас.

– Как же ты, тезка, в сумерках так все хорошо разглядел? – подивился капитан.

– Там. – Марк указал на маленькую комнату, смежную с большой. – Где же еще?

Николай пожал плечами:

– Его можно поселить в сарае для инструментов, на улице, – предложил Люсьен, – и запирать на щеколду. Сейчас на улице нехолодно.

– Я сплавал.

– Ну да, а вся улица будет видеть, как мы носим ему еду, и через два дня жди полицию. А про туалет ты подумал? Ты, что ли, будешь за ним ведро выносить?

– Вечно ему больше всех надо, – как бы в сторону, в пустоту отметила Брусникина.

– Нет, – сказал Люсьен. – Просто нет желания жить в одном доме с психом. Не приучены мы сидеть взаперти с убийцей.

– Да, он такой, – подтвердил Андрей, – хотя мысль была моя…

– Ты, похоже, совсем ничего не понял, – сказал Марк, повышая голос. – Все дело в Марте. Хочешь, чтобы ее посадили?

– Не важно! – тотчас заявил Пожарский.

– Утюг! – крикнул Матиас.

– В общем, да. Куда важнее другое: кто там сидел, у костра? Узнать сможешь?

Марк чертыхнулся, хватая утюг.

– И узнавать нечего, – уверенно заявил парень, – поп это был, этот, Лапицкий.

– Вот видишь, болван. Еще чуть-чуть – и я бы сжег юбку мадам Туссен. Я тебе уже объяснил, что Марта верит своему Клеману, она верит, что он невиновен, и нам остается верить в то, во что верит Марта, пока мы не убедим ее в обратном.

– А другой?

– Так бы сразу и сказал, – вздохнул Люсьен.

– Другого не разглядел. Он спал, с кепкой на носу.

– Короче, – подытожил Марк, выключая утюг, – мы поселим его в маленькой комнате внизу. Снаружи закроем ставни. Предлагаю, чтобы сегодня ночью его сторожил Матиас.

– Ага, ага, – кивнул капитан, – а как, скажем, он спал? На боку или на спине? Может, вспомнишь, что под головой было?

– Почему именно Матиас? – спросил крестный.

– Мешок, – подумав, сказал Николай, – мешок у него был вместо подушки…

– Потому что я устал, потому что Люсьен против этой затеи и доверять ему нельзя, а Матиас человек надежный, храбрый и сильный. Он один сможет справиться. Пусть он будет первым, а мы примем эстафету завтра.

– Брешет, – негромко произнесла Зойка.

– А ты, голубка, почем знаешь? Разве была там?

– А меня ты не спросил, – заметил Матиас. – Ну ладно. Посплю у камина. Если он…

Она с заносчивым видом отвернулась.

Марк жестом остановил его.

– Продолжим наши игры, – капитан подошел к двери, пригласил:

– Вон они, – сказал он. – Зашли в ворота. Люсьен, на стене ножницы! Сними и спрячь. Не стоит черта дразнить.

– Попросим гражданина попа. Добро пожаловать, гражданин Лапицкий, надежный товарищ, активный деятель подполья непокоренной Белоруссии…

– Я этими ножницами резанец подстригаю, – сказал Люсьен, – и там им самое место.

– Все верно, хотя как-то не очень почтительно, – деликатно заметил поп, вошедший в сопровождении Остапчука.

– Сними! – крикнул Марк.

– По отношению к вам?

– К павшим товарищам.

– Я надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, – сказал Люсьен, медленно снимая ножницы, – что ты неизлечимый трус, Марк, и что в окопе тебе делать нечего. Впрочем, я тебе это уже много раз говорил.

– А их я совершенно не задел, – капитан указал на стул, – садитесь вот, рядом с этой девицей.

Потеряв терпение, Вандузлер-младший ринулся к Люсьену и схватил его за грудки.

– Зоей? – удивился Лапицкий. – Да, конечно.

– Заруби себе на носу раз и навсегда, – процедил он сквозь зубы, – что во времена твоих греба-ных окопов я бы скрывался в тылу, лежа в постели с четырьмя женщинами и наслаждаясь поэзией. А что до ножниц, которыми ты стрижешь свой резанец, я не хочу увидеть их сегодня ночью в животе какой-нибудь девчонки. Вот и все.

– Скажите, Марк Наумович, вы там, в коридоре, никого знакомых не встретили? – спросил капитан.

– Ладно, – сказал Люсьен, разводя руками, – раз ты так беспокоишься…

– Встретил. Акимова, Сергея Павловича.

Он открыл буфет и кинул ножницы за кучу тряпок.

– А женщина с ним?

– Гвардия сегодня не в духе, – пробормотал он. – Из-за жары, наверно.

– Да, была и дама.

Вандузлер-старший открыл дверь и впустил Луи и Клемана.

– Незнакомая?

– Входи, – сказал он Луи. – Мы переругались, но ты не обращай внимания. Прибытие этого молодого человека всех взбудоражило.

– Не имею чести.

Воке стоял опустив голову, и никто не поздоровался и не назвал себя. Луи усадил его за стол, подталкивая рукой в спину, а Вандузлер пошел разогреть кофе.

– Что ж, хорошо, – капитан, приоткрыв дверь, пригласил женщину войти и спросил у нее: – Уважаемая Анастасия Степановна, кто-нибудь из присутствующих вам знаком?

– Нет.

Только Марк подошел к гостю и с интересом пощупал его стриженые черные волосы.

– А вот этот гражданин, – он указал на попа.

– Хорошо, – сказал он, – Марта очень хорошо поработала. Дай сзади посмотрю.

– Мы вместе только что сидели в коридоре, – улыбнулась женщина, – но имени его не знаю.

Парень наклонил голову вперед, потом снова поднял.

– Спасибо. А вот эта личность, – Сорокин указал на Зойку, – вам не встречалась?

– Прекрасно, – заключил Марк, – она тебя и тональным кремом намазала… Хорошо. Чертовски хорошая работа.

Анастасия Степановна заверила, что нет.

– Пришлось потрудиться, – сказал Луи. – Если бы ты видел его фоторобот…

– А вы не торопитесь. Припомните, может, в сорок втором, в Минске?..

– Похож?

Зойка чуть заметно вздрогнула, но тотчас сделала вид, что ей просто срочно понадобилось поменять позу. Анастасия Степановна, похоже, была готова отвечать «нет» на все вопросы, но остановилась, некоторое время вглядывалась, потом, явно колеблясь, произнесла:

– Более чем. Пока у него не будет десятидневной щетины, пусть никуда не выходит. Хорошо бы ему очки подобрать.

– Н-нет, не припоминаю.

– У меня есть, – сказал Вандузлер-старший. – Довольно большие солнечные очки. Сейчас как раз сезон, за темными стеклами можно хорошо спрятаться, да и глаза не заболят.

Зоя усмехнулась, явно расслабившись, и заявила:

Все молча ждали, пока крестный вскарабкался на пятый этаж. Клеман шумно мешал ложкой, не говоря ни слова. Марку показалось, что он сейчас заплачет, что ему страшно среди незнакомых людей без Марты.

– Довольно. Балаган и фарс. За уши притянуто. Еще сейчас, чего доброго, обвините в военных преступлениях, а заодно и всех нераскрытых делах у вас по району. Откупоривайте ваши чернила, гражданин лейтенант.

Крестный принес очки, и Марк осторожно примерил их Клеману.

– Я же сказал, что Зоя передумает, – констатировал Сорокин, – приступайте, Сергей Палыч, а мы пока пройдем в приемную, оформим протокол допроса гражданки… – он повернулся к женщине и со значением закончил: – Лапицкой. Матушки Анастасии.

– Открой глаза, – сказал он ему. – Они с тебя не падают?

– Кто падает? – робко спросил Клеман.

Капитан проводил женщину в кабинет, прикрыл дверь, пригласил садиться.

– Очки.

– Мы одни, матушка. Давайте разговаривать. Вы не желали прилюдно.

Клеман покачал головой. Он выглядел совершенно изнуренным.

– Верно.

– Допивай кофе, и я покажу тебе твою комнату, – сказал Марк.

– Вам в канцелярии патриарха сообщили, что тут в приходе служит протоиерей Лапицкий, Марк Наумович.

Он повел Клемана за руку в комнату и, когда они вошли, закрыл дверь.

– Да. Видимо, произошла ошибка.

– Вот, пока поживешь здесь. Не пытайся открыть ставни, они заперты снаружи. Не нужно, чтобы тебя видели. И не пытайся бежать. Хочешь что-нибудь почитать?

– Дело в том, что один из товарищей в том кабинете утверждал, что это он Лапицкий Марк Наумович.

– Нет.

– Неудачная шутка, – помолчав, заметила она, – прямо скажу, плохая. Видать, в самом деле надо смириться. Мне сообщили, что расстреляли батюшку, но я, понятно, все надеялась… ведь были случаи. Простите.

– Тебе нужно радио?

– Я сочувствую вам, – искренне заверил Николай Николаевич, – но интересы истины прежде всего.

– Нет.

– Спрашивайте.

– Тогда спи.

– А вот девушка, одетая как мальчик, вам знакома.

Женщина вздохнула:

– Да, ее я знаю. Леночка Гауф, она играла в театре.

– Кого же? – удивился Сорокин.

– Ну кого-кого, уж наверно не Офелию, – улыбнулась Лапицкая, – она травести. Играла мальчиков – Тома Сойера, Кая, Ши Тао, ягнят, пионеров. Всего не упомнишь. Сами видите, какая она.

– Да, приметная, – согласился капитан, – но во время войны она, конечно, сменила амплуа.

– Я постараюсь.

– Вы правы. Она работала машинисткой, в общем отделе… – и, сделав усилие, закончила: – В гестапо. – И тотчас подчеркнула: – Я не имею в виду ничего плохого.

– Слушай… – сказал Марк, понижая голос.

– А что же имеете?

Клеман не слушал, и Марк взял его за плечо.

– Выживших спросите – все скажут, что она не душегуб. Она фольксдойче, свободно говорит на немецком, а жить чем-то было надо. Она была только машинисткой, потом – заведующей канцелярией. Как видела знакомых в списках на расстрел – сообщала, она спасла многих.

– Послушай, – повторил он.

Сорокин со вздохом заметил:

Их глаза встретились.

– К сожалению, с тех пор многое изменилось.

– Завтра Марта придет тебя повидать. Обещаю. А теперь можешь спать.

Но Лапицкая твердо сказала:

– Самолично?

Марк не знал, что именно имел в виду Клеман.

– Товарищ капитан, я ничего под запись говорить не стану. Я знаю, что бывает с теми, кто работал в гестапо, даже просто мыл полы или печку топил. Не желаю грех на душу брать.

– Да, самолично, – наугад подтвердил он.

Капитан, вздохнув, встал, пожал ей руку.

Клеман, похоже, успокоился и свернулся калачиком на кровати. Марк вернулся в большую комнату встревоженный. Он не знал, что и думать об этом человеке. Машинально поднялся в свою комнату найти Клеману футболку и шорты, чтобы было в чем спать. Когда он снова вошел, Клеман уже уснул в одежде. Марк положил вещи на стул и тихонько закрыл за собой дверь.

– Что ж, матушка, спасибо вам и на этом. Вы уж извините, что пришлось вас сорвать с места.

– Все, – сказал он, садясь за стол. – Он самолично заснул.

– Ничего, вы же не для своей прихоти, – она глянула на часы, – поеду я. Так что, вызовут меня?

– Похоже, это я утомил его своими вопросами, – сказал Луи. – Марта говорит, что я ему все мозги стер, как мыло. Подожду до завтра.

Николай Николаевич, подумав, предположил, что вряд ли, но все может быть.

– Что ты еще надеешься узнать? – спросил Марк. – Его здорово разыграли.

Распростились по-хорошему. Капитан вернулся в кабинет, переоборудованный в лабораторию.

– Если Марта права, то нет.

– Что, готово?

Марк встал, снова включил утюг и достал из корзины цветастое платье.

Акимов с тихой гордостью указал на сохнущую «дактокарту» из подручного листа. Зоя с брезгливым выражением лица вытирала пальцы. Лапицкий, взяв себя в руки, делал вид, что все происходящее его занимает, но не очень.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он, старательно разглаживая ткань на доске.

– Ну вот и славненько. – Сорокин, достав из своей папочки другую дактокарту, положил ее на стол рядом с акимовской: – Товарищ Брусникина, сличайте. По-моему, полное совпадение.

– Если Марта права и Клемана Воке подставили, то он не случайная жертва. Выбрали его за глупость, это без сомнения, но не только поэтому. Дураков полно и в Париже, зачем вызывать его из Невера и снимать ему номер в гостинице? Во всем этом есть смысл только в том случае, если убийце среди прочих дураков страны нужен был именно Клеман. Это значит, что тот «Другой» не только использует таланты Клемана, но еще и утоляет свою ненависть, сводит с ним счеты. Он знает Клемана Воке и ненавидит его. Все это верно, если предположить, что Марта права.

Она лишь мельком глянула на обе бумаги и отвернулась.

– Кстати о Марте, нужно, чтобы она пришла завтра с ним повидаться.

– Это опасно, – сказал Луи.

– Ну и пожалуйста. Я воровка, форточница, признаюсь в кражах… а между прочим, каких? А то, может, у вас на меня нет ничего, а я тут расстегнусь.

– Я ему обещал, придется как-то выкручиваться. А то он сбежит, так или иначе. Не выдержит парень.

– Есть, не волнуйтесь, – заверил капитан, – квартира драматурга Синявского, поэта Лисина, беллетриста Попова, всего семь эпизодов.

– Не выдержит! – воскликнул Луи. – Да ему уже тридцатник стукнул!

– А, так это она в форточку лазила, к Брусникиным! – обрадовался Колька. – Вот, а я решил, что в ушах от слабости звенело. И, надо думать, спряталась у Цукера в подвале?

– Говорю тебе, он не выдержит.

– А девушки, которых он прикончил, там наш малыш выдержал?

– Что скажете? – спросил Сорокин.

– Мы же только что договорились, – проговорил Марк, складывая цветастое платьице, – что мы исходим из предположения Марты, что мы верим Марте. Хотя бы один день, чтобы расспросить его, как будто он не виновен. А ты не можешь и двух минут потерпеть.

– Не докажете, – пренебрежительно заметила Зоя.

– Ты прав, – сказал Луи. – Надо подождать один день. Я зайду к нему завтра в два часа.

– Да, первый раз у вас не получилось. И потому вы решили воскреснуть, выдать себя за погибшую Брусникину, чтобы спокойно обыскать бывший каминный кабинет… – Капитан сделал паузу, глянул на Лапицкого: – Сами не расскажете подробности?

– А раньше не можешь?

– Я ни слова не произнесу, – тихо, спокойно по своему обыкновению, заявил он, – только в присутствии прокурора. Положим, самоуправство признаю, но вы меня обвиняете в чем-то совершенно несуразном.

– Нет, с утра мне надо снова наведаться в комиссариат Девятого округа. Хочу еще раз взглянуть на фотографии. Кто сегодня за сторожа?

– В чем же? – тотчас спросил Сорокин.

– Я, – отозвался Матиас.

Поп с улыбкой развел руками: мол, я уже все сказал.

– Прекрасно, – одобрил Луи. – До завтра.

– Я с тобой, – сказал Марк.

Капитан колебался с минуту, потом встал, пожал руки Кольке и Пельменю:

– Слушай, – нерешительно сказал Луи, – я смотрю, ты платья гладишь. У вас что, в доме женщина?

– Спасибо, товарищи, за содействие. Обязательно направим благодарственные письма по месту работы.

– Нам бы справочки, – попросил Пожарский, – о том, что мы у вас были.

– А что в этом удивительного? – высокомерно осведомился Люсьен.

– И хорошо бы сроком до вечера, – деловито сказал Андрей, – все-таки мы утрудились…

– Иван Саныч, обеспечьте.

– Ничего, – поспешил заверить Луи. – Просто спрашиваю… Это из-за него, из-за Воке.

– Есть.

– Лейтенант, вы остаетесь на телефоне, не соединяйте меня ни с кем, скажем, полчаса. Мне необходимо поговорить с гражданами с глазу на глаз.

* * *

– А я думал, что мы считаем его невиновным, – съязвил Люсьен. – Значит, и беспокоиться нечего.

Получив заслуженные «справочки», из которых следовало, что они вызваны в отделение и будут тут пребывать до конца рабочего дня, Колька и Андрей вывалились на свежий воздух.

Пельмень протянул товарищу папиросу:

– Хорошо размялись, а, Никол?

Глава 13

– Не то слово.

Выйдя из дома, Марк и Луи молча поднялись по улице.

– Чего только на свете не бывает. Вот хорошо, что ты сразу сообразил податься на развалины.

– Так что? – спросил Луи. – Да или нет?

– Да уж, оба молодцы, – заметил Пожарский и, помрачнев, заметил:

– Нет, – отрезал Марк. – Женщин в лачуге нет, ни одной, пустыня. Но это не значит, что можно плевать в песок.

– Хорошо, что эти двое, Маслов с Приходько, догадались Гладкову посторожить, а то и эту пришлось бы вылавливать из озера.

– А платья?

– Хмельникова, значит, эти двое утопили? – тоже чуть померкнув, произнес Пельмень. – Гадюка, конечно, но что-то жестковатенько. И за что, главное?

– Это белье мадам Туссен. Я беру гладить на дом, я же тебе говорил.

– Да плевать на него, по правде, – признался Пожарский, – меня больше интересует, что все-таки они искали в камине.