Майор Щелкунов пришел вечером в надежде застать Александру уже вернувшейся с работы. И не прогадал: Заманская находилась дома и жарила на чугунной сковородке картошку, которая уже покрывалась румяной корочкой. И пахло вкусно и как-то по-домашнему. Как будто Виталий Викторович вошел в квартиру, в которой не единожды бывал и где ему были рады.

— Поедите со мной? — спросила Александра после того, как Щелкунов представился и сообщил о цели своего визита.

— Спасибо, я не голоден, — соврал Виталий Викторович. Не в его правилах было объедать одиноких женщин с зарплатой рублей в триста — триста пятьдесят, что на картошечку с лучком и хлебцем, конечно, хватало, а вот на сливочное маслице и мясной фарш — уже вряд ли. — Приятного вам аппетита.

— Ну если так… А я с вашего разрешения поем, — произнесла Заманская, поставив аппетитно скворчащую сковородку на стол в комнате.

— Конечно, — произнес Виталий Викторович.

Чтобы не смущать хозяйку, он подошел к окну и принялся осматривать улицу. Весна уже давно вступила в свои права, от снега остались лишь воспоминание да пятна сырости в теневых местах. Дни стояли солнечные, и темнело с каждым днем все позднее. Вот и сейчас на часах было почти восемь, но за окном совершенно светло. Ну а раз светло — значит, день, а коли день — надо работать. А ведь еще месяц с небольшим назад в это время за окошком была непроглядная темень, и казалось, еще немного и пора отправляться спать, а не принимать доклады от подчиненных или писать обязательные отчеты…

Так, глядя в окно, Щелкунов простоял минут пять-семь, покуда от хозяйки не поступило предложение попить с ней чаю. От него Щелкунов отказываться не стал, прошел на середину комнаты и сел за стол, взяв из рук Заманской чашку чая.

— Вот, угощайтесь, — пододвинула Александра поближе к Виталию Викторовичу вазочку со светло-коричневыми сушками.

— Благодарю вас, — улыбнувшись, ответил Щелкунов и осторожно взял одну сушку.

— Вы пришли о чем-то меня спросить? — спросила хозяйка комнаты. — Спрашивайте.

— Скажите, вы хорошо знали Эдуарда Кочемасова? — задал первый вопрос Виталий Викторович.

— С ним что-то случилось? — с заметной тревогой в голосе спросила Заманская и неловко поставила чашку с чаем на стол, едва не расплескав ее содержимое.

— Случилось, — ответил майор Щелкунов, не видя оснований скрывать от женщины информацию. — Его сбила машина. Насмерть.

Александра опустила голову. Так она просидела какое-то время. Затем отхлебнула из чашки чая и шумно сглотнула. Примерно такое же состояние было у нее, когда до нее дошла весть, что ее жених в октябре сорок первого года пропал без вести.

— Вы как? — участливо поинтересовался Виталий Викторович. — Можете говорить?

Заманская в знак согласия кивнула:

— Да, смогу.

— Эдуарда вы хорошо знали? — повторил вопрос майор Щелкунов.

— Поначалу мне казалось, что да. Ну это когда мы какое-то время уже встречались с ним. Он мне казался добрым, порядочным и очень внимательным. Быть внимательным к женщине — это о многом говорит… — со значением посмотрела на Виталия Викторовича Заманская. — Но потом чем дольше я с ним встречалась, тем больше мне казалось, что я его совсем не знаю. Какой он? Что у него там, внутри? О чем он все время думает? Знаете, мне ни разу не удалось поговорить с ним, что называется, по душам. Теперь же я точно могу сказать, что этот человек мне был совершенно незнаком. Несмотря на то что мы встречались с ним продолжительное время, он сделался мне близким человеком, я знала, где он работает, над какими проектами трудится, а вот что творилось у него в душе и о чем он думал, мне было совершенно неведомо. Особенно большие перемены произошли в нем в последние месяцы. Порой он впадал в депрессию, он ни о чем не хотел говорить, из него невозможно было вытянуть даже слово, а иногда Эдуард вдруг становился преувеличенно веселым. Перемены в его настроении меня очень пугали.

— Выяснить не пытались, что с ним происходит? — посмотрел на хозяйку комнаты Виталий Викторович.

— Пыталась. И даже не один раз… — с большой долей грусти ответила Заманская.

— И каков результат?

— Да какой там результат! — сокрушенно ответила Александра. — Эдик либо отмалчивался, либо говорил, что у него все в порядке. Говорю же: на откровенный разговор его было не вызвать…

— А где вы обычно с ним… встречались? — задал новый вопрос Виталий Викторович.

— Больше всего у меня, — не очень охотно отозвалась Заманская. — Он частенько оставался. Даже жил у меня по нескольку дней. Это были для меня счастливые дни. Ну почти счастливые, — поправилась Заманская. — Потом он неожиданно уходил. Ну как уходил, просто не приходил и все. Это не значило, что мы поругались и что в наших отношениях случился разрыв: он просто с работы шел не ко мне, а возвращался к себе домой. Мол, погостил и хватит! А у него, — Александра Ивановна как-то уныло усмехнулась, — за все три года я была-то всего раза четыре-пять, не больше. — Заманская снова помолчала, а потом, не дожидаясь вопросов от майора милиции, уже по собственной воле продолжила: — Представляете, за все время наших отношений мы практически вместе нигде не бывали. В кино не ходили, по улицам не прогуливались, ну разве что прошлись вдвоем пару раз. В гости тоже ни к кому не ходили. То ли он стеснялся меня, то ли не хотел, чтобы кто-то из его знакомых увидел нас вместе. Поначалу я не задавалась вопросом, почему так происходит. Ну не хочет он, чтобы нас видели вместе, так что с того? Может, на то есть у него какие-то причины. Обижаться мне на него теперь? А имею ли я право на такую обиду? Немногим позже стала об этом задумываться всерьез: а почему он не хочет, чтобы нас видели вместе? У него есть что скрывать от других? Или он чего-то опасается? И еще, — посмотрела на майора Щелкунова Александра. — В последнее время он, как мне показалось, с большой неохотой ходил на работу. Ну прямо как на каторгу собирался. Он ведь простой чертежник. Работа спокойная и нетрудоемкая, — знай себе черти, что прикажут. Отработал положенные часы — и домой. Забот, в общем-то, никаких. А он в последнее время хмурый был все время. Будто что-то глодало его, не давало покоя. И с каждым днем его настроение все более ухудшалось. Разговаривать со мной вообще перестал. А что с ним происходит — не говорил. Вот тогда я и поняла, — вздохнула Александра Заманская, — что ничегошеньки про него не знаю. И решила как-то порыться в его бумагах, когда его рядом не было. Ну и нашла… Оказывается, он окончил самолетостроительный факультет Авиационного института! И мог бы работать инженером на заводе. Был бы на виду, его многие бы уважали. Мог стать ведущим инженером, потом со временем дослужиться до главного, в конце концов. А он работал простым чертежником в каком-то конструкторском бюро…

Александра допила чай и, ставя чашку, громко стукнула дном о фарфоровое блюдце. После чего продолжила. Очевидно, ей очень хотелось выговориться или найти в собеседнике хотя бы небольшое участие, столь необходимое ей в данную минуту, — все же не стало близкого для нее человека.

— Однажды, когда мы были у него, в квартиру позвонили. Так он сначала прошел на кухню, взял нож и только после этого открыл. Оказалось, это соседи. Пришли попросить коробок спичек.

— И что вы подумали? — спросил Виталий Викторович.

— Для Эдика было не характерно такое поведение, я поняла, что он кого-то очень боится, — последовал ответ.

— Вы не знаете, ему кто-то угрожал?

— Даже не догадываюсь.

— Но раз он на звонок пошел открывать с ножом в руках, то определенно кого-то боялся, — заключил майор Щелкунов. — Или, по крайней мере, сильно опасался.

— Ничего не могу сказать, я не знаю, — глухо промолвила Александра Ивановна. Пальцы рук у молодой женщины подрагивали.

— У него ведь водились деньги, верно? — после недолгого молчания задал новый вопрос майор Щелкунов.

— Верно, — ответила Заманская.

ТАЯЩИЙСЯ УЖАС 2

— А вы никогда не спрашивали Эдуарда — откуда они у него? — глянул прямо в глаза собеседнице Виталий Щелкунов.

Александра неопределенно пожала плечами:

С наступлением темноты…

— Нет.

— Почему? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Потому что знала: если я спрошу его об этом, он снова отмолчится. Он умел это делать… А еще, — сделала небольшую паузу Александра, — я боялась его обидеть. — Она посмотрела куда-то в пространство (что там она увидела — было ведомо лишь ей одной) и поделилась сокровенным: — А потом, какое мое дело? Мне было хорошо с ним, и я не хотела его терять…

Александра Заманская снова замолчала, покусывая красивые полноватые губы, и через пару мгновений неожиданно заплакала. Громко, навзрыд. Ей было очень плохо. Виталий Викторович видел это. Помочь ей было невозможно. Разве что воскресить Кочемасова, но это было не в силах майора милиции Щелкунова. Поэтому он поднялся со стула и, тихо попрощавшись, вышел из комнаты…

То, что рассказала Александра Заманская, особенно о том, что Кочемасов чего-то опасался, боялся даже и при неожиданном звонке в дверь даже схватился за нож, наводило на мысль, что, возможно, гибель Эдуарда Кочемасова под колесами «Хорьха» отнюдь не случайна. Майору Щелкунову пришлось проверять показания очевидцев. Удалось расширить круг свидетелей, которых в конечном итоге, как выяснилось, оказалось немало. Для беседы вновь был приглашен хозяин «Хорьха», подполковник запаса Филенков. Однако выявить что-то новое для следствия, несмотря на приложенные усилия, так и не удалось. Наоборот, майор Щелкунов еще более укрепился во мнении, что Филенков совершил наезд на Эдуарда Кочемасова, повлекший его смерть, не преднамеренно. Произошла роковая случайность, каковые в обычной жизни происходят нередко. Беседовать с ним было крайне непросто: Клементий Филенков искренне сокрушался о том, что под колесами его автомобиля погиб человек. По заверениям подполковника, он уже тысячу раз проклял тот день и час, когда приобрел новые покрышки для автомобиля и выехал на своем трофейном «Хорьхе» на улицы города…

Оставалось допросить нескольких ключевых свидетелей, наиболее важным из которых майор Щелкунов посчитал писателя Леонида Кудряшова, написавшего еще до войны нашумевший роман «Тайны града Свияжского», которым в свое время зачитывались буквально все граждане страны. И по сей день книга оставалась на слуху, а равно с ней и имя автора.

Дэвид Кейз

Виталий Викторович считал, что поговорить с писателем по поводу пропавшего сына будет полезно во многих отношениях. Ведь будучи студентом, Василий входил в компанию, в которой пребывали Николай Кондратьев, Валерий Федынцев, Тимур Бекетов, Нинель Яковлева и, главное, Эдуард Кочемасов. Майор Щелкунов допускал, что писатель мог что-либо про них знать. И уж точно мог пролить свет на столь скоропалительный отъезд сына в Сибирь.

КАМЕРА

Сначала Виталий Викторович решил заявиться к Леониду Кудряшову без предупреждения, но потом, поразмыслив, решил все-таки созвониться с ним и заранее договориться о предстоящей встрече, определив точное время. Творческие люди — личности непростые, зачастую с характером, на кривой кобыле к ним не подъедешь. Требуют должного обхождения. Если свалиться к ним как снег на голову, то, находясь в творческом процессе, они попросту не смогут поддерживать верное направление разговора, поскольку голова у них будет занята совершенно иными вещами, как им кажется, более нужными, а переключаться по щелчку пальцев они не горазды. Так что лучше пусть Леонид Кудряшов будет информирован о цели предстоящего разговора и как-то подготовится к нему.

После смерти тетушки Элен я унаследовал ее дом, поскольку кроме меня родственников у нее не было. Весть о ее смерти не особенно меня опечалила — я очень мало знал тетушку, да и доставшееся мне наследство не доставило много радости: дом представлял собой весьма древнее обветшалое, безобразное и в целом малосимпатичное строение. Допускаю, что в свое время оно смотрелось весьма неплохо, однако, после того как исчез ее муж, тетушка Элен долгие годы жила в нем совершенно одна. Она была немного помешанная и никогда не покидала пределов своего поместья. И дом, и старая женщина словно дополняли друг друга. Иногда ее можно было видеть на крыльце, где она стояла, чуть покачиваясь, и либо хихикала и посмеивалась, либо негромко постанывала, издавая какой-то монотонный, непрерывный звук, в котором было невозможно что-либо разобрать. Никто толком не знал, как глубоко ее помешательство, да и вряд ли это кого-нибудь волновало. Человек она была безобидный, так что все оставили ее в покое и в конце концов она тихо и мирно скончалась от старости. Таким образом дом перешел ко мне.

Однако, когда майор Щелкунов пришел к писателю Кудряшову, тот готов к разговору отнюдь не был и всякий раз переспрашивал Виталия Викторовича, словно не понимал, о чем идет речь. Отвлечься от своих дум Леонид Кудряшов смог лишь тогда, когда Виталий Викторович задал вопрос о сыне.

Как-то ненастным днем я отправился в поместье тетки, чтобы посмотреть, не пригодится ли мне что-нибудь из вещей, прежде чем продать дом с аукциона, однако так ничего и не подыскал. В принципе, уходить можно было уже после первых десяти минут осмотра, но дождь, как назло, зарядил с новой силой, а на мне был лишь легкий плащ, так что я предпочел переждать непогоду в доме. Делать было абсолютно нечего, и я принялся бродить по сырым и грязным комнатам.

— Я не знаю, что тогда произошло, — начал рассказывать Кудряшов. — Я был в командировке, а сын, насколько мне известно, собирался с друзьями в поход на Свиягу.

— Не в первый уже раз, верно? — поинтересовался майор милиции.

На первом этаже я не обнаружил ничего, что заслуживало бы внимания. Открывая дверь в подвал, я предполагал, что хоть там найду что-то интересное, но с первых же шагов мне в нос ударила волна спертого воздуха и я ее тут же закрыл. Стало очевидно, что спускаться нет никакого смысла, и я поднялся наверх, где располагались спальни. В сущности, везде остался лишь каркас некогда существовавших комнат, за исключением той, в которой жила сама тетушка Элен. Там стояла кое-какая мебель, да и та сплошь поломанная и абсолютно непригодная. Я уже собирался уходить, когда по какой-то случайности выдвинул один из ящиков письменного стола. Именно там я и нашел эту тетрадь.

— Верно, — согласился Леонид Кудряшов. — Это было не первый раз. И они всегда ходили в одно и то же место. Нравилось оно им по какой-то причине… Это вверх по течению реки, где поблизости ни одной деревни или села и дороги такие, что после ливня или зимой туда попросту не добраться.

— Я понял. Что было дальше? — поторопил автора книги «Тайны града Свияжского» Виталий Викторович.

— А дальше… — немного помолчал популярный писатель. — Когда я вернулся домой, Васи уже не было. Уехал на Север. Даже не попрощался. И все из-за этой вертихвостки, будь она неладна!

От времени она вся покрылась плесенью, порванную местами обложку подклеили лентой. Когда я открывал ее, переплет резко хрустнул, пересохшие страницы громко зашуршали. Они были чем-то перепачканы и изрядно помялись, однако текст все же можно было прочитать. Явно угадывался мужской почерк — мелкий, аккуратный, четкий. «Писала рука усталого человека», — подумал я. Внешне все это походило на дневник или какой-то журнал. Я прочитал одну или две строчки и уже собирался было снова засунуть тетрадь в ящик, когда мой взгляд выхватил еще несколько слов из одной строки. После этого я захлопнул тетрадь и, взяв ее с собой на первый этаж, уселся у окна. Света было мало, а страницы буквально ломались у меня в руках, но я все же продолжал читать этот необычный дневник… И не мог оторваться…

— Вы имеете в виду Нинель Яковлеву? — задал уточняющий вопрос майор Щелкунов.

— Ну да, — едва кивнул писатель. — Из-за кого же еще… Бросил институт и уехал. Через неделю прислал телеграмму. Дескать, с ним все в порядке, но домой он не вернется. Я пытался его как-то разыскать, запросы посылал, звонил. Да какое там… Бесполезно!

Я не мог оторваться, пока не прочитал его весь. Меня будто приклеили к стулу, позвоночник окаменел, а вся остальная моя плоть словно обтекала, струилась вокруг него. В комнате становилось все темнее, но глаза продолжали неотрывно скользить по строчкам. Где-то рядом барабанили и стекали по стеклу дождевые капли, небо сплошь затянули тучи, по неухоженной лужайке свободно гулял ветер. Что и говорить — подходящий для подобного чтения денек.

Вот что там было написано.

— А откуда именно была телеграмма? — поинтересовался Виталий Викторович, взявший давно за правило не оставлять при допросах неразъясненным ни один момент.

4 мая

— С железнодорожной станции Усть-Тальменка, — пояснил Леонид Кудряшов. — Я посылал различные запросы, но они все были как под копирку: Василий Леонидович Кудряшов в данном населенном пункте не числится, таковой здесь не проживает и так далее… — повесил голову писатель. — Десять лет почти от него ни одной весточки. Ну я понимаю, его обидела любимая девушка, встречалась с ним, а потом предпочла его другому. Это, конечно, трагедия для молодого человека — мир перевернулся и все такое… — Кудряшов вскинул голову и вопросительно посмотрел на Виталия Викторовича и горько произнес: — Но я-то в чем провинился? Я же его люблю! Почему же он от отца родного отказался?

Боже! Прошлая ночь была просто ужасной.

Правда в словах Леонида Кудряшова была немалая. Но что мог ответить на его вопрос майор Щелкунов?

Она оказалась наихудшей из всех, которые мне доводилось переживать до сих пор, хотя надо признать, что я не очень хорошо помню, как было в прошлые разы. Надо было раньше начать вести эти записи, теперь мне это совершенно ясно. Но мне стоило немалых усилий вообще заставить себя вести этот дневник, начать описывать, кто я такой, — раньше у меня вообще не было для этого сил. Как бы то ни было, я абсолютно убежден, что прошлой ночью мне стало гораздо хуже, чем раньше. Возможно, именно по этой причине я и решил начать вести эти записи. Я чувствую, что мне надо каким-то образом извлечь из себя все свои ощущения. Меня все время преследует мысль: «Хватит ли сил, чтобы спуститься в камеру в следующем месяце?..»

Глава 11. Я полюбила другого мужчину

Придется, конечно. В этом нет никаких сомнений, нечего даже раздумывать. Никаких оправданий не существует, их не может быть. Просто в следующий месяц надо будет все начать пораньше. В таких вещах никогда нельзя мешкать, иначе кто знает, что может произойти. Надеюсь, что смогу сдержаться, но… прошлой ночью я все же опоздал, мне так кажется. Мне не хотелось этого, но… знаете, это так трудно выразить словами. Когда я чувствую, что скоро все опять начнется, то становлюсь нервным, словно предвкушаю появление первых признаков, симптомов, а потом все смешивается в кучу, так что становится невозможно определить, как было в самом начале. Перемена начинается с вполне конкретных ощущений, а если я до этого основательно понервничаю, то она наступает еще до того, как я это осознаю. Меня это очень пугает. В дальнейшем надо быть предельно осторожным.

А старший оперуполномоченный Валентин Рожнов все еще находился в беспамятстве и никак не реагировал на окружавший его мир: на свет, который должен был раздражать сетчатку его глаз; на уколы, причинявшие боль; на разговоры коллег, что проходили подле его кровати; на мольбы родных, взывавших к нему, чтобы он очнулся. И чем дольше Валентин находился в бессознательном состоянии, тем меньше становилось шансов на его выздоровление.

Конечно, Виталию Викторовичу в его расследовании нападения на Рожнова, которое было связано (и в этом майор Щелкунов ничуть не сомневался) с выяснением обстоятельств жизни и смерти погибшего под колесами автомобиля Эдуарда Кочемасова, очень помогали записи Валентина Рожнова. Именно эти записи навели Щелкунова на мысль, что следует еще раз поговорить с Полиной Терехиной, которая до третьего курса входила в компанию Николая Кондратьева. Тем более что она симпатизировала Эдуарду Кочемасову — главному фигуранту в расследовании, которое проводил Валя Рожнов. У Терехиной вряд ли имелся интерес что-либо скрывать или говорить неправду, да еще по прошествии столь длительного времени.

Сейчас я сижу у себя в комнате и стараюсь припомнить все, до мельчайших подробностей. Если вести дневник неаккуратно, то от него вообще не будет никакой пользы. Ни мне, ни кому-либо еще. Кстати, я пока так и не решил, должен ли кто-то увидеть все, мною написанное. В сложившихся обстоятельствах так трудно принять окончательное решение. Я знаю, что если когда-нибудь и решусь показать кому-то свои записи, то надо будет заранее позаботиться о соответствующих доказательствах. А это самое ужасное. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я и вправду сошел с ума.

Утром следующего дня Щелкунов отправился к ней. Встречен он был, как до того встречен был старший оперуполномоченный Валентин Рожнов, двумя детьми: мальчиком лет восьми и девочкой на год его младше. Они выжидающе посмотрели на Виталия Викторовича и, не получив желаемого гостинца в виде конфет, шоколадки или на худой конец леденцов, молча убежали в другую комнату, кажется, ничуть не расстроившись. Полина Андреевна встретила его в цветастом переднике, на руках — следы муки, очевидно, она занималась выпечкой. Когда майор Щелкунов представился ей и объявил, о чем хочет с ней поговорить, женщина вытерла ладони о передник, сделала изумленные глаза и промолвила удивленно:



— Так приходил же от вас уже человек. Капитан, кажется. Я ему все, что знала, поведала…

Вчера вечером, сразу после, обеда, жена почему-то разволновалась. Мы сидели в гостиной, она все время искоса поглядывала то на свои часики, то на меня. Мне не понравилось, как она на меня косится, не поворачивая головы. Разумеется, я не вправе винить ее за это, поэтому и делал вид, что ничего не замечаю.

— А теперь, пожалуйста, поведайте мне, — безапелляционно потребовал Виталий Викторович.

— Как скажете, — изрекла Полина Терехина, уяснив, что с этим майором милиции лучше не пререкаться и просто отвечать на все его вопросы. — Что вы хотите знать?

Меня страшит мысль, что придется снова спускаться, и я пытаюсь отогнать ее как можно дальше. Время еще было не позднее, небо светлое. Я сидел у окна, потому что таким образом мне всегда бывает проще определить, когда наступит мой час. Я делал вид, что увлеченно читаю газету, хотя на самом деле мне было глубоко начхать на все, о чем она могла сообщить. Вместо строк перед глазами плавала какая-то полосатая масса. Не думаю, что это было первым симптомом. В комнате горели все лампы, и я постарался сесть так, чтобы Элен не заметила, как я регулярно смотрю в окно. Мне не хотелось, чтобы бедняжка еще больше расстраивалась.

— Мне бы хотелось побольше узнать о Василии Кудряшове, — начал майор Щелкунов. — О его взаимоотношениях с товарищами по группе, как и почему, по вашему мнению, он попал в компанию Кондратьева, и почему он так поспешно покинул город и уехал в Сибирь. Да еще в такую глухомань, что его и не найти.

И все же я до сих пор помню то странное ощущение удовольствия, которое возникало у меня всякий раз, когда я перехватывал ее испуганный взгляд. В чем-то оно было сродни сексуальному удовлетворению, во всяком случае, так мне казалось. А впрочем, не знаю. Может это и в самом деле был первый симптом моего заболевания, а может — просто нормальная реакция мужского организма. Трудно сказать что-либо определенное — ведь я не такой, как все остальные мужчины. И все же, едва пережив это состояние, я почувствовал отвращение к самому себе, а потом понял, что пока ничего еще не началось.

— Мне казалось, что вас интересует Эдик Кочемасов, — сдержанно заметила Полина.

Особо неприятным в такие моменты бывает осознание некоего контраста. Сидеть в уютной, ярко освещенной гостиной со всеми ее кожаными креслами и новым ковром, и в то же время знать, что должно наступить через час или около того… в этом был какой-то гротеск. Основную часть времени жить самой обычной жизнью, пытаться делать вид, что все совершенно нормально, — от этого моя перемена казалась мне особенно отвратительной. В такие моменты я начинаю буквально ненавидеть себя, хотя и понимаю, что это лишь болезнь и никакой моей вины в этом нет. Может и вообще нет ничьей вины, и все это — лишь порок одного из моих дальних предков? Не знаю. Как бы то ни было, я в этом не виноват. Будь это не так, я, наверное, покончил бы с собой…

— Кочемасов нас тоже интересует, — изрек Виталий Викторович. — Но все-таки давайте начнем с Василия Кудряшова. Расскажите о нем поподробнее, все что знаете.

— Хорошо, — промолвила Полина Терехина, покосившись на безапелляционно строгого майора, и начала: — Вася Кудряшов, сын известного в городе писателя… Хороший парень. Добрый, отзывчивый. Всегда поможет, о чем ни попроси… Он с первого курса был влюблен в Нинель Яковлеву. Добился того, что Яковлева начала тоже обращать на него внимание, а потом стала отвечать ему взаимностью. Все у них вроде бы складывалось хорошо, некоторые из наших им даже завидовали. Их даже считали женихом и невестой, и все шло к тому, что они поженятся. А поскольку Яковлева входила в компанию Кондратьева, Федынцева, Бекетова и Кочемасова, то и Кудряшов примкнул к ним. Что еще вам сказать… — Терехина глянула на майора Щелкунова и продолжила: — Вася был очень искренним…

Время от времени я бросал короткие взгляды в висевшее на стене зеркало в позолоченной раме — очень хотелось подметить хотя бы малейшие признаки, хотя сознание и подсказывало, что еще рано. Должно было быть рано, поскольку в противном случае было бы уже слишком поздно. Даже если бы мне удалось на начальных этапах сохранять контроль над собой, все равно жена пережила бы страшный шок. Сомневаюсь, однако, что мне вообще удастся совладать с собой в одиночку, когда я увижу, что это началось. Едва гляну в это нормальное, обрамленное позолоченной рамой зеркало и увижу, что…

— Почему — был? — спросил Виталий Викторович.

Потому в моей камере вообще нет зеркала.

— Потому, что вот уже почти десять лет от него нет ни слуху ни духу. Как уехал в поход на Свиягу после третьего курса, так после этого и пропал.

— Что значит пропал? — снова спросил Виталий Викторович, хотя знал, что это могло значить.

В девять часов я встал. За окном заметно стемнело. Жена быстро посмотрела на меня и сразу же отвела глаза. Я аккуратно сложил и положил на стул газету. Вид у меня был вполне нормальный и спокойный.

— А то, что после этого похода его никто не видел. Если бы он был жив, так непременно дал бы о себе как-то знать, — ответила Полина Терехина. — Может, с ним приключился какой-то несчастный случай, а может, на войне погиб. Кто его знает?

— Кажется, пора, — сказал я.

— А что говорили в группе насчет его исчезновения? — поинтересовался майор Щелкунов и добавил: — Ведь наверняка многие задавались вопросом, почему он оставил институт и уехал черт знает куда, порвав и с отцом, и со всеми прочими.

— Не только задавались вопросом, но и напрямую спрашивали, что такого случилось в этом походе, что Вася Кудряшов бросил все и уехал из города, — сказала Полина.

— Да, пожалуй, — ответила жена, явно стараясь скрыть прозвучавшее в голосе чувство облегчения.

— И каков был ответ? — спросил Виталий Викторович и очень внимательно посмотрел на Терехину.

Мы вышли в прихожую и по темным ступеням стали спускаться в подвал. Жена шла впереди.

— Говорили, что Кудряшов решил в этом походе еще раз объясниться с Нинель Яковлевой, которая к этому времени была уже с Кондратьевым. Они на третьем курсе сошлись… Когда нас бросают — мы ведь не сразу можем поверить в это, верно? — снова глянула на Виталия Викторовича Полина Терехина, как бы ища понимания, а может, и сочувствия. — Если вообще можем поверить, — добавила она с затаенной грустью, обнажая перед майором глубокую душевную рану. — И часто пытаемся вернуть любимого человека во что бы то ни стало, чтобы все шло дальше так, как и раньше. Но чаще всего такого не случается: если один кто-то разлюбил второго, то размолвка неизбежна, как ты ни пытайся потом поправить. Вот и Вася, наверное, попытался в том походе как-то вернуть Нинель, однако у него ничего не вышло. И в отчаянии он бросил все и уехал невесть куда. Даже, говорили, вещей теплых из дому не взял…

Интересно, что же такого случилось в этом походе, что один из членов давно сформировавшейся студенческой компании вдруг взял и бросил и институт, и родного отца и отбыл, скорее всего, куда глаза глядят, без всякого плана и перспектив. Разве Кудряшов первый, кого бросает любимая девушка? Если бы все, кого вдруг оставляют женщины, бросали все и уезжали на Крайний Север, то полярные широты были бы самым густонаселенным местом земли. А Москва, Ленинград, Киев, Минск и иные города наполовину бы опустели…

Это была старая деревянная лестница с липкой, осклизлой стеной с одной стороны и перилами с другой. У нас вообще довольно старый дом, и хотя наверху я сделал хороший ремонт, подвал остался таким же древним и мрачным. В обычные дни, когда приходится туда спускаться, я почти не обращаю на это внимания. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах это вполне понятно. В известном смысле мне кажется совершенно естественным, что подвал остался таким сырым и неухоженным — по крайней мере, это хоть как-то сглаживает контраст последних минут.

Назревала необходимость все же еще раз допросить кого-нибудь из компании Кондратьева. И скорее всего, эту самую Нинель Яковлеву…

* * *

Ступени постанывали под нашими ногами. Снизу струился мертвящий воздух, словно спешивший нам навстречу. Неожиданно я почувствовал головокружение и одной рукой оперся о заплесневелую стену. Нога поехала вперед, и другой рукой я вцепился в перила Я устоял, хотя башмак соскользнул со ступеньки и с грохотом опустился на следующую. Жена обернулась на шум, лицо ее было ужасно: глаза почти белые, широко раскрытые, челюсть отвисла. Ей долго не удавалось взять себя в руки. Мне редко приходилось видеть на лицах людей выражение большего ужаса и страха. Разумеется, оно никогда не появляется беспричинно, хотя Элен должна бы знать, что уж от меня-то ей никак не следует ожидать каких-либо неприятностей, тем более вреда. И все же я не вправе винить ее за этот страх. Но меня задел охвативший ее ужас. Было отвратительно видеть на лице любимого человека это выражение потрясения, пусть и возникшее исключительно из-за меня. Наконец, гримаса кошмара исчезла. Элен улыбнулась, слабо, едва заметно скривив губы. Мне кажется, она сама устыдилась того, что показала свой страх. Я улыбнулся в ответ и тут же понял, что слишком затянул подготовительную процедуру. Рот показался мне каким-то жестким, а зубы чересчур большими, и я понял, что теряю над собой контроль.

Это было самой настоящей неожиданностью — визит майора милиции в воскресенье, да еще ранним утром. Нинель поначалу так растерялась, что не успела предупредить о визите майора Щелкунова Валерия Федынцева, и тот, не подозревая о госте, вышел из туалетной комнаты в помятых трусах, застиранной майке и прошел по-хозяйски на кухню, куда Нинель как раз и пригласила Виталия Викторовича для допроса-беседы.

— Здравствуйте, — поздоровался первым майор Щелкунов. — Я — начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления милиции майор Виталий Викторович Щелкунов. Веду расследование по делу о покушении на старшего оперуполномоченного моего отдела Валентина Николаевича Рожнова, который не так давно допрашивал вас, — он посмотрел на Нинель Яковлеву, — в Авиационном институте. А вы кто? — обратился Виталий Викторович к мужчине в трусах и майке.

Камера расположена в дальнем конце подвала. Я обогнал жену и сам распахнул дверь. Элен отошла чуть в сторону, я шагнул внутрь, обернулся и снова улыбнулся ей. Она была очень бледна, ее лицо почти светилось в темноте. Жена шагнула вперед, и мне почудилось, что она словно превратилась в плывущую бесплотную массу. Самой белой сейчас казалась ее шея, я даже видел просвечивавшие сквозь нее кровеносные сосуды. Затем я отвел взгляд от этих темных ниточек.

— Я? — опешил Федынцев. — Я Валерий Иванович Федынцев. Доцент Авиационного института, кандидат технических наук. Друг Нинель Вячеславовны, — добавил он и кивнул в сторону хозяйки квартиры.

— Вижу, что друг. Близкий, — посмотрел на черные сатиновые трусы Федынцева Виталий Викторович. И безапелляционным тоном изрек: — Простите, товарищ кандидат технических наук, но я бы хотел побеседовать с Нинель Вячеславовной наедине.

Элен изо всех сил старалась сделать вид, будто сожалеет о том, что ей придется запереть дверь. Возможно, так оно и было. Наконец она заперла ее, я услышал звук поворачиваемого в скважине ключа и стук тяжелого засова, вдвигаемого в скобу. Я прислушался: за дверью не раздавалось ни звука. Значит, она стоит там, снаружи, и ждет. Мысленно я представил себе картину — вот она стоит и со смешанным чувством облегчения и сожаления на фосфоресцирующем лице смотрит на запертую дверь. Затем до меня донесся совсем слабый звук ее шагов — это она поднимается по лестнице. Вот, наконец, захлопнулась наружная дверь в подвал, и мне почему-то стало жаль нас обоих.

Валерий Федынцев демонстративно удалился, успев бросить строгий взгляд на Нинель: мол, не вздумай сболтнуть чего лишнего. Майор Щелкунов красноречивый взгляд заприметил, а вот Яковлева — нет.

— Скажите, Нинель Вячеславовна, когда старший оперуполномоченный Рожнов брал у вас свидетельские показания, он чем или кем в первую очередь интересовался? — начал допрос после ряда формальных вопросов Виталий Викторович.

Я присел в пустом углу и уткнулся лицом в ладони. Это было все еще мое лицо, хотя оно и стало намного жестче. Я знал — это продлится недолго. Мне даже кажется, что с каждым месяцем перемена наступает быстрее и протекает легче. Не так болезненно. Интересно, к добру это или нет?

— Эдиком Кочемасовым, — с ходу ответила Яковлева, взглянув на майора милиции.

— А еще кем? — поймав взгляд Нинель Вячеславовны, майор Щелкунов стал очень внимательным.

Впрочем, об этом еще рано говорить, писать — тоже, тем более в деталях — слишком тяжело. Так же тяжело, как вообще войти в эту камеру, ибо мне прекрасно известно, какая агония меня ожидает…

— Да что-то не припомню, — начала юлить Яковлева, что было хорошо заметно.

— Не помните… Ну тогда я спрошу, — произнес Виталий Викторович, не спуская внимательного взора с Яковлевой. — Меня интересует ваш однокурсник Василий Кудряшов…

Когда жена утром постучала в мою дверь, я был еще очень слаб. Но в остальном все было в полном порядке. Меня даже удивило, что уже наступило утро. Разумеется, в камере невозможно следить за временем — часов я туда не беру.

Не надо было иметь острый взгляд, чтобы заметить, как Нинель напряглась. Женщина буквально окаменела после последней произнесенной фразы майора: ей потребовались долгие секунды, чтобы отыскать в себе силы и слепить на помрачневшем лице сочувствующее выражение. Фигура сына писателя, без малого десять лет назад бросившего институт и пропавшего на просторах Советского Союза, начинала приобретать все большее значение, и чем дальше продвигалось следствие, тем она становилась все более заслуживающей внимания.

Элен не расслышала моего отклика на первый стук и потому прежде, чем отпереть дверь, постучала еще. Потом все же приоткрыла ее на узенькую щелку, и я увидел большой глаз. Заметив, что все в порядке, она широко распахнула дверь. Меня радует, что она соблюдает известную осторожность, радует, и одновременно ранит. Черт бы побрал эту болезнь!

— Вася Кудряшов… — грустно проговорила Нинель, явно стараясь выиграть время, чтобы успеть отыскать наиболее благоприятный ответ. Получалось у нее скверно, она вынуждена будет говорить если не всю правду, то, по крайней мере, значительную часть ее. — Как только мы начали учиться, он почти сразу стал ухаживать за мной, — робко произнесла она и посмотрела на Виталия Викторовича, надеясь прочесть на его лице какие-либо эмоции. Но лицо майора Щелкунова оставалось непроницаемым, как бывало на всех его допросах. Он давно научился не выказывать ни своих эмоций, ни своего отношения к словам допрашиваемых. — Вася был настойчив, через какое-то время я уступила его ухаживаниям, и мы стали с ним встречаться…

Она не стала расспрашивать, как все было, потому что прекрасно знала: я не стану распространяться на эту тему. Интересно, испытывает ли она любопытство? Думаю, что да. К тому же ей неизвестно, что я веду эти записи. Тетрадь я держу в запертом ящике стола. Сейчас я сижу за этим столом и смотрю на деревья за окном. Сегодня все выглядит таким мирным, тогда как минувшая ночь скорее походила на кошмар, нежели на обычное сновидение. О, если бы это было всего лишь кошмаром! Мне кажется странным то, как возвращаются эти воспоминания, когда я снова становлюсь самим собой. Надо будет как-нибудь подумать над этим и попытаться описать. Хотя зачем? Ведь я до сих пор так и не решил, зачем вообще веду эти записи. Возможно, это своеобразная форма облегчения. И в самом деле, сейчас я чувствую себя гораздо более расслабленным. Что ж, пора отдохнуть по-настоящему. Мое тело ноет от боли, которую причинило ему то, другое существо. Ведь у нас с ним одно тело, и сейчас я весь буквально выхолощен. Надо пока отложить записи.

— Встречаться в каком смысле? — быстро спросил Виталий Викторович, воспользовавшись крохотной паузой.

6 мая

Яковлева вопрос поняла правильно и ответила, подняв на майора крупные миндалевидные глаза:

— В смысле как женщина с мужчиной…

Я размышлял о своей болезни. Весь вчерашний день я посвятил этим раздумьям. Мысли получаются путаные, потому что, когда я… становлюсь… когда я — уже не я, у меня как будто вообще пропадают всякие мысли. А если и остаются, то потом, когда я снова становлюсь самим собой, мне никак не удается их вспомнить. Полагаю, что в такие моменты мой рассудок работает как у животного, и у меня остается лишь смутное, самое общее впечатление о том, что я в действительности чувствовал. Как оно себя чувствовало. Не знаю, действительно ли я и оно — одно и то же, хотя у нас и единое тело. Как бы там ни было, но, когда происходит перемена, ни о каких мыслях не может быть и речи. Этим существом начинают руководить одни лишь инстинкты, а ведь они не очень-то вписываются в классическое представление о человеческом мозге. Так что же, мой мозг тоже меняется?

— Понятно. Как долго это продолжалось? — задал новый вопрос Щелкунов.

— Где-то полтора года. Может, чуть меньше, — последовал ответ молодой женщины. — И знаете, в это время мы были оба счастливы.

— А что случилось? — поинтересовался Виталий Викторович и быстро добавил, заметив, что лицо Нинель Яковлева заметно изменилось, и она хочет ему возразить нечто вроде: это мое личное дело, к которому милиция не имеет никакого отношения: — Подобного рода вопросы я задаю отнюдь не из праздного любопытства, Нинель Вячеславовна. Для расследования и установления истины важно все: любые мелочи, детали, а также любая информация, которая на первый взгляд может показаться совсем не важной, не имеющей никакого касательства к делу. Так что вопросы, которые я вам задаю и которые могут показаться вам не относящимися к проводимым оперативно-разыскным мероприятиям, на самом деле, безусловно, дополнят картину произошедшего, что для расследования любого дела крайне важно.

Нинель кивнула и совсем тихо произнесла:

— Причина банальна. Я полюбила другого мужчину.

— Его? — бросил взгляд в сторону двери, за которой скрылся Федынцев, майор Щелкунов.

— Нет, — также посмотрела в сторону кухонной двери Нинель Яковлева.

— А кого? — продолжал допытываться Виталий Викторович, прекрасно зная ответ и желая добиться того, чтобы допрашиваемая женщина сама назвала имя мужчины. Есть возможность проверить искренность ее ответов.

— Николая Кондратьева. Он учился в нашей группе.

Впечатления остаются очень сильные. Я даже могу вспомнить их, причем настолько отчетливо, будто вызываю их снова. Однако все это имеет отношение лишь к чувствам того, другого существа, но отнюдь не к его поступкам или внешнему виду. Речь идет о восстановлении в памяти лишь эмоций, но никак не породивших их причин и обстоятельств. Но до чего же сильны эти эмоции! Всегда так трудно выразить словами подобные чувства, такие они сложные…

— Выходит, это правда, что вы бросили Кудряшова, — резюмировал майор Щелкунов.

Пожалуй, чаще всего в такие моменты я испытываю некую потребность. Да, именно потребность, желание, к которому одновременно примешивается разочарование, досада. А иногда — жестокость, ненависть, страх, а то и похоть. Не думаю, что обычный человек способен ощутить и пережить нечто подобное. И особенно сильными эти эмоции оказываются именно тогда, когда в основе их лежит голый инстинкт, лишенный какого-либо рационального осмысления. Все исходит как бы изнутри и никак не связано с внешними действиями. Словно внутри этого существа загорается адский огонь, который толкает его на дикую жестокость.

— В общем, правда… — еще тише отозвалась Нинель, глядя в сторону.

Если же говорить о том, что происходит в действительности… Я смотрю на это без эмоций, объективно, как посторонний человек, оказавшийся в камере и наблюдающий все происходящее. (Упаси Бог, кому-нибудь действительно там оказаться! От подобного зрелища любой сойдет с ума… хотя, пожалуй, до помешательства дело не дойдет, поскольку запертый в одной камере с тем существом, в кого я превращаюсь, этот человек попросту не успеет лишиться рассудка.)

— А как к этому отнесся сам Кудряшов? — продолжил задавать неудобные для собеседницы вопросы начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

— Как парни обычно относятся к тому, что их бросили девушки? — как подросток фыркнула Яковлева и посмотрела на Виталия Викторовича так, словно ему-то уж должно быть известно, как поступают парни, когда их бросают девушки. Майор Щелкунов благоразумно промолчал. Пожав плечами, продолжила: — Пытался все время объясниться со мной, проходу не давал, подкарауливал, когда я буду одна, задирал понапрасну Колю Кондратьева. От него практически никуда нельзя было деться! Он был назойлив, как… — Нинель не сочла нужным договорить фразу и начала новую: — А потом, когда ему все же удалось подловить момент, когда я осталась одна, он настоял на том, чтобы я выслушала его.

Я отчетливо представляю себе происходящее в камере. Вижу, как это существо кидается на обитые войлоком стены, разрывает их когтями, раздирает ужасными клыками. Оно опускается на пол, на мгновение приседает, после чего кидается снова. Им движет клокочущая внутри ярость, снова и снова с безумной страстью оно повторяет свои действия. Временами оно затихает, но лишь для того, чтобы накопить новый запас свирепого неистовства, после чего с новыми, еще большими силой и отчаянием бросается на стены, и бросается до тех пор, пока не обессилеет и не рухнет на пол — задыхающееся и выжидающее. Прошлой ночью оно кинулось на дверь, но та оказалась даже для него слишком крепкой и неприступной.

— И вы его выслушали, — предположил Щелкунов.

— Да, — ответила Нинель. — Мне пришлось его выслушать, иначе он от меня так никогда бы и не отстал… Объяснились мы в лесу, когда нас никто не видел. Василий говорил долго, сбивчиво, при этом очень волновался. Но я все поняла. И что я могла ему ответить? — снова посмотрела на Виталия Викторовича Нинель Яковлева. — Ладно, мол, давай попробуем все начать сначала? И между нами все будет по-прежнему, как ему и хотелось? Но это было невозможно, ведь я была уже с Кондратьевым. Да и чувств к нему на то время я уже никаких не испытывала. Мне даже показалось странным, почему это вдруг я полюбила Василия. Ведь мы были такими разными… И я ему ответила, что между нами уже давно все кончено! И никогда не будет так, как раньше, хотя мы можем оставаться в хороших отношениях. На мои слова он ничего не ответил, потом я повернулась и ушла… А он наутро взял и уехал… Мы проснулись, а его и след простыл…

Интересно, слышит ли жена звуки раздираемых стен? Или же до нее доносятся — что хуже, намного хуже — звуки, вырывающиеся из его рычащей пасти? Трудно представить себе что-либо более мерзкое и отвратительное.

— Проснулись? — удивился начальник отдела по борьбе с бандитизмом. — А кто проснулся-то?

Вчера за обедом я заметил, что она наблюдает за тем, как я ем. Мы ели бифштексы. Я всегда любил их немного недожаренными. Но она смотрела на меня так, словно ожидала, что я наброшусь на мясо и стану как дикий зверь рвать его зубами. Возможно, она слышала… Какое счастье, однако, что она не может этого видеть! Да и сейчас ей понадобится несколько дней для того, чтобы оправиться… снова стать самой собой.

— Ну все, кто был там, — я, Коля Кондратьев, Тимур Бекетов, Валера Федынцев, Эдик Кочемасов тоже…

Я чувствую себя сейчас вполне нормально.

— Гм, — произнес Виталий Викторович и задал единственно верный в данной ситуации вопрос: — А это где было?

7 мая

— Так в походе же и было, — едва не возмутилась непонятливостью майора Нинель (какие-то в милиции сотрудники, мол, пошли туповатые) и вдруг прикусила губу, что тоже не ускользнуло от внимания Щелкунова.

Да, я чувствую себя совершенно нормально.

Виталий Викторович какое-то время молчал, после чего спросил:

— В том самом походе? На реку Свиягу? Третьем по счету? В конце третьего курса?

Внезапно до меня дошло, что я не вполне осознаю данный факт, хотя сделать это попросту необходимо. Если кто-то прочитает эти строки, то ему станет совершенно ясно, что о безумии здесь не может идти и речи. Ведь это не болезнь разума, нет, это — недуг тела, чисто физический порок. Именно он вызывает все эти телесные изменения. О самой перемене я пока еще не писал. Сделать это будет довольно непросто, хотя я и стараюсь смотреть на происходящее как можно беспристрастнее. Я вижу свои руки, тело, чувствую лицо. Видеть его я не могу — в камере нет зеркала. Я даже не знаю, смогу ли перенести, если память сохранит образ того, во что должно превратиться мое лицо. И, честно говоря, не уверен, смогу ли правдиво описать увиденное. Как знать, может однажды я прихвачу с собой в камеру тетрадь и стану писать до тех пор, пока хватит сил; буду описывать происходящие в моем теле изменения, покуда рассудок не откажется подчиняться мне… покуда тело будет оставаться моим.

— Ну… да, — буквально выдавила из себя Яковлева. — Только не в конце третьего курса, а после его окончания, — медленно произнесла Нинель, понимая уже, что сболтнула лишнего и надо как-то выпутываться из ситуации, в которую она сама себя и поставила…

Щелкунов снова помолчал, после чего, чеканя слова, произнес:

Больше всего меня мучает вопрос: страдало ли когда-либо какое-нибудь другое человеческое существо от подобной болезни? Мне кажется, что я с большей легкостью переносил бы свои муки, если бы знал, что я не первый и не единственный. Речь идет отнюдь не о несчастном бедолаге, нуждающемся в чьей-то компании, нет, просто мне хотелось бы получить подтверждение тому, что все это присуще не исключительно мне и что во всех этих страданиях нет никакой моей вины. Я смогу продолжать терпеть эту пытку лишь до тех пор, пока буду точно знать, что не существует средства, способного остановить мою болезнь.

— Я правильно понял: Василий Кудряшов поехал вместе со всеми вами в поход, но после того, как у вас с ним состоялось объяснение и вы подтвердили, что дали ему от ворот поворот, он попросту уехал, ничего никому не сказав и не попрощавшись. Верно?

— Именно так…

Я пытался отыскать упоминание о случаях аналогичного заболевания, перекопал массу литературы… Столько книг просмотрел, что у библиотекарши, будь она суеверным человеком, могли бы зародиться вполне определенные подозрения. Но она оказалась здравомыслящим человеком. Старая дева и к тому же толстая. Она считает, что ликантропия — это нечто вроде науки о бабочках. Одним словом, все мои поиски окончились ничем. Заплесневелые старые тома и толстенные фолианты в кожаных переплетах по вопросам психологии содержали в себе либо легенды и мифы, либо описания всевозможных помешательств. Детали некоторых случаев имели определенное сходство с моим, однако всякий раз их субъектом оказывался душевнобольной человек. Физических изменений при этом не наступало, хотя иногда бедолаги-сумасшедшие настаивали, что бывало и такое. И все же… должен же существовать некий базис, хоть какая-то основа для всех этих легенд. Ведь каждая сказка несет в себе элемент правды, и я должен верить в это, цепляться за это. Мне необходимо за что-то держаться.

— Получается, что в поход вы пошли вместе с Кудряшовым, а вернулись без него. Так получается? — спросил Виталий Викторович, еще не очень осознавая, до какой степени важные показания он сейчас услышал и как их в дальнейшем следует применить.

— Так, — последовал ответ, причем не сразу.

Мой дед по отцовской линии родом с Балкан, откуда-то из Трансильванских Альп. Не знаю, имеет это какое-то отношение к моему случаю, но большинство легенд, как я слышал, исходят именно из этой местности. Поистине нездоровая местность. Я почти уверен, что моя болезнь носит наследственный характер. Подхватить ее я нигде не мог, поскольку всегда был человеком, ведущим размеренный и вполне добропорядочный образ жизни. Всегда и во всем я соблюдаю умеренность, не пью, не курю, не увлекаюсь женщинами, да и здоровье у меня всегда было отменным. Поэтому я и считаю, что это наследственный недуг. Вот и получается, что по какой-то иронии судьбы мне приходится страдать за прегрешения моих предков. Подумать только: какая ужасная насмешка злого рока, карающего невиновного за грехи виноватых.

— И после этого Василия Кудряшова никто не видел, включая его отца, — скорее для себя, нежели для Яковлевой, изрек майор Щелкунов.

Болезнь скорее всего передается с кровью, а точнее — с генами. Мне представляется, что сначала она была передана ребенку кого-то из них, затем долгое время пребывала в скрытом, латентном состоянии, переходя от человека к человеку на протяжении поколений, пока однажды — а такое случается раз в сто… возможно даже в тысячу лет… — появляется соответствующая комбинация генов, и в личности человека проступает соответствующая доминирующая черта. Потом она перерастает в тяжелое заболевание, становясь с годами, по мере старения своей жертвы, все сильнее и отбирая у тела, которое она разделяет с человеком, все его силы, разрушая его…

Но Нинель посчитала, что последняя фраза была обращена к ней, и нехотя ответила:

— Про отца не знаю, а вот только мы его больше никогда не видели. Он сразу уехал куда-то на Север…

Я должен верить в это, и я верю.

— Ясно, — буркнул начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Хотя среди многих вопросов, на которые Виталий Викторович покуда не имел ответов, ясно было одно — повод для нападения на старшего оперуполномоченного Валентина Рожнова следует искать в событиях, случившихся без малого десять лет назад…

Недопустима даже мысль о том, что я являюсь уникальным созданием, а тем более что я в какой-то, пусть даже косвенной форме, повинен в происходящем. Мне известно, что это проклятие родилось вместе со мной, подобно моим каштановым волосам или зеленым глазам, и что оно было предопределено прошлым — кто знает, сколько поколений назад? — когда один из моих предков совершил какой-то гнусный поступок и тем самым подцепил болезнетворные микробы. Из-за этого я ненавижу своих предков и одновременно благодарю судьбу за то, что это их грех, а не мой. Если бы я допускал, что подвергся этому заболеванию по собственной вине, то скорее всего просто бы сошел с ума, лишился рассудка. А я этого очень боюсь. Причем это вполне осмысленный страх, ибо болезнь, причиняющая мне все эти страдания, способна свести с ума кого угодно…

Часть 2. Сколь веревочке ни виться, а конец будет

2 июня

Глава 12. Счастье имеет особенность заканчиваться

На прошлой неделе я всерьез подумывал о том, чтобы обратиться к врачу, но потом понял, что об этом не может идти и речи. Разумеется, я всегда это знал, но сам факт, что такая мысль пришла мне в голову, свидетельствует о том, насколько отчаянно мое положение. Я готов ухватиться за соломинку, пойти на любой риск, лишь бы иметь хоть малейший шанс спастись. Но я знаю, что должен излечиться сам; любое лечение должно исходить только от меня самого.

Коленька родился в 1918 году в семье члена Губернского комитета РКП(б) товарища Павла Игнатьевича Кондратьева и Елены Владимировны, учительницы Единой трудовой школы, выросшей на месте бывшей Мариинской женской гимназии. Коля был вторым ребенком в семье и имел старшего брата Алексея.

Эту мысль подсказала мне жена, разумеется, исподволь. Она говорила что-то насчет психиатров, о том, что прочитала в газетах, одним словом, было какое-то весьма двусмысленное замечание, сделанное как бы походя, просто так, безо всякого повода. Что ж, ее хитрость сработала, и я действительно задумался над этим, хотя и понимал всю неосуществимость подобной затеи.

После окончания Гражданской войны, когда город начал строить мирную жизнь, Губком стал называться Областным комитетом РКП(б), а затем и Обкомом ВКП(б). А вскоре товарищ Кондратьев сделался ответственным партийным работником, медленно, но верно поднимающимся вверх по партийной лестнице, что его, похоже, вполне устраивало.

Больше же всего меня оскорбило то, что она упомянула не физиолога, а именно психиатра, хотя и не хуже меня знает, что это физическое заболевание. Я и сам не раз ей об этом говорил, однако она продолжает настаивать на своем. Да мне не поверит ни один доктор. Подумает, что я душевнобольной, и действительно отправит меня к психиатру. А тот тоже окажется совершенно беспомощным, поскольку возьмется лечить несуществующее заболевание. Единственное, что я мог бы сделать, чтобы доказать ей физическое происхождение моего недуга, это позволить стать свидетелем моей перемены, но на это я никогда не пойду.

Жили Кондратьевы вначале в двухкомнатной коммуналке одного из двух двухэтажных каменных домов на улице Солнечной в Пороховой слободе, а затем получили трехкомнатную квартиру со всеми коммунальными удобствами в центре города на Горшечной улице. Таких квартир в городе было не так уж и много. Помимо ответственных работников определенного ранга и старых партийцев, устанавливающих советскую власть в республике, квартиры эти заселялись работниками культуры и искусства, зарекомендовавшими себя идейно выдержанными и преданными делу Ленина — Сталина. Несколько квартир со всеми удобствами достались передовикам производства республиканского, а то и союзного уровня: вроде перетяжчика обуви кожевенно-обувного комбината «Спартак» Ибрагима Галимжанова, ежемесячно выполняющего норму на двести двадцать процентов, и ткачихи ткацкой фабрики Елизаветы Погоняйло, которая, по примеру ткачихи-стахановки Дуси Виноградовой, перешла на обслуживание сначала тридцати двух станков, а потом и пятидесяти шести.

При одной лишь мысли об этом я даже рассмеялся — да, впервые за долгое-долгое время расхохотался. Могу себе представить: я нахожусь в кабинете психиатра. Дело происходит ночью, да, именно ночью. Я лежу на спине на кожаной кушетке, а он пристроился рядом со мной на стуле. Только что я завершил рассказ о своем заболевании, а он внимательно слушал, время от времени кивая. Потом он начинает что-то говорить низким, доверительным тоном. У него внешность настоящего профессионала: лысая голова и очки в золотой оправе. Нога закинута на ногу, на колене лежит блокнот. Он говорит, но на меня не смотрит, взгляд устремлен в записи. Я тоже не гляжу на него, отвернувшись к окну. Вся сцена совершенно отчетливо стоит у меня перед глазами. Вот его дипломы в рамках на стене напротив окна, лунный свет играет на их золотистых печатях. Вокруг полки, уставленные огромными, тяжелыми томами, а слева большой стол. Я гляжу на все это, а потом снова перевожу взгляд на окно. Перемена всегда происходит быстрее и легче, когда мне видна луна, но отнюдь не тогда, когда я нахожусь в камере. И вот я чувствую: начинается! Доктор продолжает что-то говорить мягким голосом. Возможно, утверждает, что все это чепуха, и этого попросту не может быть, что это лишь плод моего воображения, иллюзия воспаленного сознания. Он даже поворачивается ко мне, чтобы особо подчеркнуть данную мысль. Смотрит мне в глаза, а его лицо… именно оно вызывает во мне смех… его лицо словно разламывается, разваливается на куски. Холодное, ученое, интеллигентное лицо будто растворяется в веках, превращается в примитивную, суеверную, искаженную ужасом физиономию одного из моих предков. А потом…

Коля Кондратьев, коему посчастливилось родиться в такой семье, по тем временам имел абсолютно все, включая трехколесный велосипед и даже педальный автомобиль ЗИС, перешедший ему по наследству от старшего брата. Николай с братом никогда не голодали и ни в чем не нуждались: если им чего-то хотелось, то по прошествии какого-то минимального времени необходимая вещь у них появлялась. Манипулировать родителями они научились еще в очень раннем возрасте и продолжали совершенствовать приобретенные навыки уже будучи подростками, юношами и молодыми людьми. Особенно преуспел в этом деле младшенький. Достаточно было Коленьке закатить истерику со слезами, и желанная игрушка, считай, была у него в руках.

Не думаю, чтобы это действительно было так уж смешно, просто приятно снова услышать собственный смех.

В школе Коля успевал с переменным успехом, иногда ленясь выучивать обязательные по программе стихи и выполнять домашние задания, — уж очень не хотелось принуждать себя исполнять то, чего делать не хотелось. Однако плохо учиться и явно отлынивать от занятий тоже было нельзя — как-никак сын обкомовского работника. Надлежало во всем держать марку, что временами сильно угнетало, зато такая ноша дисциплинировала и не позволяла скатиться во вседозволенность и ничегонеделание, что, несомненно, повредило бы как учебе, так и дальнейшему карьерному росту, — папа хоть и являлся уважаемым человеком, но абсолютно всесильным не был и не все вопросы мог решить своим волеизъявлением. Иногда приходилось прибегать к помощи более влиятельных людей, чего делать Павел Игнатьевич не любил, потому что попадал к ним в зависимость. А быть должным кому бы то ни было товарищ Кондратьев-старший сильно не любил.

3 июня

Стычки с одноклассниками случались у Николая частенько: Кондратьев не терпел неуважения и замечаний в свой адрес. Оскорблений тоже не спускал — отвечал кулаками. К шестому классу Коля приучил большинство одноклассников считаться с его мнением и, несомненно, был одним из лидеров в классе. Противников в его классе было раз-два и обчелся: связываться с мстительным, не прощающим никаких обид, нервным и не обделенным силой и сноровкой мальчишкой практически никто не хотел. Большинство подростков находилось под его влиянием; девочки либо старались поменьше попадаться ему на глаза, либо, напротив, стремились к тому, чтобы Николай Кондратьев обратил на них внимание, что было для них лестно.

Сегодня вечером мне опять предстоит спуститься в камеру.

К окончанию школы Кондратьев выправил свои оценки и сделался одним из самых успевающих учеников школы. Его ставили в пример, о нем говорили на собраниях, а районный комитет ВЛКСМ единогласно ввел его в состав своего бюро.

Меня охватывает страх, жене тоже страшно. Вчера я заметил у нее признаки повышенной нервозности. Да, она явно сдает. Опять намекнула, что мне нужно обратиться за помощью. Помощь! Да кто может мне помочь? Нет, она, похоже, не понимает. Или попросту вытесняет ужасную правду из своего сознания. Как знать, вдруг бы она предпочла, чтобы я действительно сошел с ума. В такие моменты я больше беспокоюсь не за свой, а за ее рассудок. Что касается меня, то, как я полагаю, хуже мне уже не будет, и я вполне смогу продолжать свое нынешнее существование, кстати, вполне сносное, если не считать одной-единственной ночи, которую я провожу в камере раз в месяц… Но как же я боюсь этой ночи, этой камеры! Даже когда я перестаю быть самим собой, меня буквально охватывает оцепенение от осознания того, что мы разделяем с ним одно и то же тело, что его эмоции и впечатления остаются во мне и потом ранят меня. Даже сейчас, месяц спустя, я могу восстановить в своем сознании если и не объективную картину того, как это существо передвигается и вообще действует, то, по крайней мере, его ощущения, глубоко засевшие во мне, подобно тому, как человек вызывает из прошлого воспоминания о сильной боли. Невыносимо думать о подобном будущем. Настоящее я еще как-то могу терпеть, но только не мысли о будущем. И если мне станет еще хуже…

После окончания школы перед родителями встал вопрос, куда отправить Николая учиться далее: в Государственный университет или Авиационный институт? Университет давал более обширные знания в области гуманитарных и естественных наук; авиационный институт — на взгляд Павла и Елены Кондратьевых — позволял освоить технические профессии, столь востребованные в нынешнее время, побыстрее выбиться в люди и занять достойное положение в городе. Примером являлся старший брат Николая Алексей, который окончил Авиационный институт и теперь занимал должность инструктора городского комитета партии. Выбор был сделан в пользу Авиационного института. Несмотря на то что Николай Кондратьев неплохо сдал вступительные экзамены, член обкома партии товарищ Кондратьев дважды встречался с ректором института Игорем Ильичем Бабановым и имел короткие беседы по поводу дальнейшей судьбы младшего сына, после чего в записной книжке ректора появилась запись:

Впрочем, возможно, мне станет и лучше. Это вполне вероятно. Болезнь может пройти сама по себе, тела выработают антитела; приобретут толерантность и иммунитет. Глядя в будущее, мне остается лишь надеяться, что настанет день, когда по прошествии месяца со мной ничего не произойдет и я пойму, что встал на путь выздоровления.

«Николай Павлович Кондратьев — самолетостроительный факультет».

Разумеется, у меня не должно быть детей. Даже если я выздоровлю, о детях мне нельзя даже заикаться. Болезнь не должна распространяться дальше. Жена очень расстраивается — ей очень хочется иметь детей. Кажется, она не понимает, почему невозможен столь чудовищный акт. Думаю, она действительно предпочла бы, чтобы я сошел с ума. Иногда создается впечатление, будто она сомневается во мне… думает, что со мной что-то не в порядке. Ну разумеется, со мной не все в порядке, но я имею в виду… временами она, похоже, считает, что я и вправду сошел с ума. Вот оно! Я специально отразил это в своих записях. А может, я просто чересчур чувствителен?

У меня есть право на существование.

В 1936 году Коля Кондратьев стал студентом самолетостроительного факультета Авиационного института. С первых дней учебы он попытался сделаться единоличным лидером в группе, как это было в школе, но в институте совершенно иные социальные отношения, и людей с амбициями в стенах вуза тоже всегда было немало, а потом студенты нередко бывают разновозрастными, и желаемого не произошло. Студенческая группа, в которой учился Николай, как это нередко бывает, раскололась на несколько компаний по интересам, в каждой из них выявился свой лидер. В группу, возглавляемую Николаем Кондратьевым, вошли его личный подпевала и адъютант Валерий Федынцев; Эдуард Кочемасов, чем-то приглянувшийся Кондратьеву; Тимур Бекетов, также исполняющий поручения Кондратьева, скорее всего, на обоюдно выгодной основе, Нинель Яковлева и Василий Кудряшов. Последний в этой компании смотрелся белой вороной и никогда бы не влился в нее, не будь дамой его сердца Нинель Яковлева, которая нравилась (помимо Васи Кудряшова) Кондратьеву и Федынцеву. В эту компанию входила еще одна девушка: Полина Терехина. Ей был очень симпатичен Эдик Кочемасов. А поскольку он входил в компанию Николая Кондратьева, влилась в эту компанию и Полина, чтобы быть поближе к предмету своего обожания (кстати, совсем этого не замечавшего, к большому огорчению Полины).

Признаюсь, я довольно нерегулярно вел в этом месяце свои записи. Поначалу я намеревался делать это ежедневно, но потом обнаружил, насколько угнетает меня это занятие, особенно когда писать почти не о чем. Мне бы хотелось почаще и подольше забывать обо всем, поскольку подобные мысли лишний раз напоминают, что ночь должна наступить снова. Сегодня вечером хочу взять тетрадь с собой в камеру. Запишу все, что смогу… возможно, мои записи представят для кого-нибудь хоть какую-то ценность. А может, получится сплошная мерзость. Но попытаться надо. Я обязан собрать как можно больше информации, ибо в этом моя единственная надежда, что когда-нибудь придет избавление.

В группе и даже за пределами аудиторий члены этой компании старались держаться вместе. И когда кто-то из них предложил после окончания первого курса отправиться в поход на Свиягу, его все дружно поддержали. И отправились, поскольку решение пойти всем вместе в поход понравилось безоговорочно. Выходные дни провели замечательно, после чего договорились каждый год ездить сюда после сдачи курсовых зачетов и экзаменов. Однако поездка на Свиягу после окончания третьего курса была последней…

А сейчас надо отдохнуть. Сегодня предстоит изнурительная ночь. Какой чудесный, ясный день, а ночь, я знаю, будет наполнена светом серебристых звезд. Нелегко заставить себя снова пойти в камеру.

* * *

3 июня (ночь)

Студенческая любовь нередко заканчивается свадьбой. Вот и Вася Кудряшов полагал, что после окончания института (а может, даже и раньше) они с Нинель Яковлевой поженятся и сделаются семейной парой, которой будет завидовать весь курс. Они будут вместе работать, что являлось непременным условием для Василия Кудряшова, растить детей, вечерами ходить в кино или театры и никогда не ругаться. Готовить будет, конечно, Нинель, а вот мытье посуды Кудряшов возьмет на себя. В его планы входило приобретение компрессионного холодильника и написание рассказов и повестей в свободное время, которые он был намерен публиковать непременно в толстых журналах, а затем выпустить сборник в издательстве «Художественная литература» и получить членство в Союзе писателей, как и его отец.

Итак, дверь закрыта и заперта на засов. Я дождался, когда на лестнице стихнут шаги Элен и закроется верхняя дверь. И вот я один в своей камере. Чувствую себя хорошо. Сегодня я решил прийти даже чуть пораньше. Оставаться наверху дольше — значит рисковать. Хорошо, что мне в голову пришла идея взять с собой тетрадь — есть чем заняться. Все-таки лучше, чем просто сидеть и ждать.

Отношения между молодыми людьми складывались поначалу весьма благоприятно. Уже через месяц после возникшей симпатии к Нинель Кудряшов вызвался проводить ее до дома и не получил отказа. Через неделю они пошли в кино, после которого впервые поцеловались. Еще через десять дней Вася Кудряшов признался Нинель в любви и был вне себя от счастья, когда услышал в ответ:

Я пишу и слежу за своими руками, особенно за ногтями. С ними все в порядке. Пока ничего особенного не произошло. Пальцы у меня длинные и прямые, а ногти аккуратно подстрижены. Надо быть, максимально внимательным, чтобы не пропустить самые первые симптомы. Так хочется сохранить способность описать все в мельчайших подробностях.

— Ты мне тоже очень нравишься.

С этого момента они стали неразлучной парой. Вместе приходили в институт, вместе покидали его стены. В коридорах вуза молодые люди тоже предпочитали находиться рядом. Отношения между Василием и Нинель развивались стремительно, и вскоре произошла близость, каковая случается между любящими мужчиной и женщиной. После ночи, проведенной вместе, Василий понял, что он у Нинель был не первым, и испытал разочарование. В последующие дни Василий не однажды представлял любимую девушку в объятиях другого мужчины, воображение подбрасывало ему картинки сплетенных голых тел, порой от душевной боли он едва не скрежетал зубами, но вот разлюбить Нинель был не в состоянии, она по-прежнему оставалась желанной. И ее прошлые отношения вскоре перестали играть для Василия значение.

В камере совсем нет мебели — иначе она вся бы оказалась сломанной. Я сижу в углу, подняв колени и положив на них тетрадь. Страницы кажутся немного пожелтевшими. Надо бы ввернуть лампочку поярче. Она висит на потолке в небольшой, затянутой проволочной сеткой нише. Сетка чуть погнулась, хотя я не помню, чтобы прикасался к ней. Скорее всего я действительно этого не делал. Впрочем, чтобы разглядеть камеру, света достаточно. Раньше я никогда к ней особо не присматривался. Наверное, все это время был слишком занят собой, чтобы смотреть по сторонам. Но сегодня у меня еще есть время…

Нинель была в одной компании с Кондратьевым, Федынцевым и Бекетовым, и поскольку Вася Кудряшов был рядом с ней, то его пребывание в этой компании было вполне оправданным. Николай Кондратьев не имел ничего против, если Кудряшов станет ее членом, равно как и все остальные не имели ничего против Василия.

Стены камеры бетонные, довольно, толстые. Дверь металлическая, с мощными петлями и засовами. Изнутри стены обиты мягким материалом, разумеется, обивали их мы с Элен. Трудно было бы объяснить подрядчику, зачем нам в подвале понадобилась обитая камера. Кажется, мы объяснили ему, что она нужна нам для собаки, хотя его это, насколько я помню, вообще не интересовало. На самом деле у нас нет никакой собаки. Они меня не любят. Я пугаю их. Мне кажется, что они чуют мою болезнь даже тогда, когда я прекрасно себя чувствую. Это лишний раз доказывает, что мой недуг чисто физического свойства. Однажды я даже прибил собаку, но то был злобный пес и мне ничего другого не оставалось.

После окончания первого курса они пошли в поход на правый берег Волги, до которого, по мнению Николая Кондратьева, «не дошла еще цивилизация». Поднявшись на несколько километров вверх от устья реки Свияги, нашли для стоянки великолепное место: крутой берег, поросший деревьями и кустами, переходил в пологий, на котором располагалась полянка, вполне подходящая, чтобы поставить на ней палатки и развести костер. На краю живописной полянки росли две плакучие ивы с длинными гибкими ветками, касавшимися водной поверхности мирно текущей реки.

Воздух в камере какой-то спертый, затхлый. Наверное, стены под обивкой отсырели и ткань начала гнить. Надо будет ее сменить. Хорошо бы сделать камеру поудобнее. Обивка в нескольких местах порвана, начинка вывалилась наружу, кое-где даже упала на пол. Наружный материал довольно прочный, толстый, но одновременно мягкий, на основании чего я полагаю, что мои… его… когти, должно быть, очень длинные и острые. Они способны проходить сквозь ткань обивки, как нож сквозь масло. Интересно, не ломал ли я ногти, когда раздирал эти стены? Надо будет покопаться в местах разрывов. Ведь это будет подтверждением, свидетельством реальности перемены. Займусь этим попозже, скорее всего что-нибудь удастся найти. Мне знакомо это чувство ужасной ярости, заставляющее существо бросаться на стены, знакома та невероятная сила, которой оно обладает, и мне кажется, что под воздействием этой силы даже столь мощные когти просто не могут не ломаться.

Деревня Гаврилково и село Покровка находились от этой стоянки не столь близко, чтобы кто-то из селян мог их потревожить, поэтому встречи с местными жителями были исключены. А какая была великолепная рыбалка! Позавидовали бы даже профессиональные рыболовы. Помимо вездесущих окуньков попадались подлещики, лещи, щуки и даже сазаны. Уха получалась просто царская! Этот поход был для Василия Кудряшова незабываемым. Быть рядом с любимым человеком день и ночь — чего еще желать от жизни? Плюс друзья, что его окружали, — ему тогда казалось, что это были друзья, — это ли не истинная благодать?

Второй курс пролетел для Василия стремительно: был насыщенным, интересным, а кроме того, рядом с ним находилась любимая девушка. «Счастливые часов не наблюдают» — кажется, так говорят в народе, и это великая сермяжная правда. Как и то, что счастье недолговечно и имеет неприятную особенность когда-нибудь заканчиваться…

О, эти мерзкие когти! Я всякий раз вздрагиваю, когда вспоминаю о них, шевелящихся на концах тонких, скрюченных пальцев. То, как они отдирают и разрывают эту толстую обивку… подумать только, что они могут сделать с мягкой плотью! Представляю, что они способны сделать с человеческим горлом! Я весь дрожу, когда думаю об этом, и при мысли о происходящем мне едва не становится плохо. Но чувство это сохраняется. Оно словно ждет, чтобы его узнали. Я вижу, как эти пальцы сжимаются, сначала оставляя на коже маленькие, тоненькие следы, пока та не начинает расслаиваться, и тогда их кончики погружаются в булькающее, пульсирующее горло. Вижу, как когти, а потом и сами пальцы исчезают в нем, чувствую тепло крови, брызнувшей мне в лицо, ощущаю языком горячую, солоноватую кровь, вдыхаю ее запах, пока голова моя не начинает кружиться — тогда все исчезает и передо мной остается лишь искаженное лицо. Я вижу, как оно меняется, слышу, как в горле начинает закипать булькающая смерть, когда мои клыки… как я приближаюсь… мягкое горло… когда мои клыки… близко… мягкая, горячая плоть… и они погружаются в… в… и разрывают…

Сдав сессию, компания Кондратьева в прежнем составе снова пошла в поход на прежнее полюбившееся место. И снова было счастье, но на сей раз затуманенное какой-то легкой дымкой в отношениях с Нинель, что было невидимым для постороннего глаза. Проявлялось это в случайно оброненном слове, странном взгляде, даже в жестах Нинель. Но Василий поначалу не придавал этому особого значения. Ведь, по сути, между ним и Нинель Яковлевой все было по-прежнему замечательно. А эта дымка в их отношениях… Вполне возможно, что она ему просто показалась.

4 июня

Такое неопределенное состояние длилось где-то до середины третьего курса. А потом Василий Кудряшов обратил внимание на то, что Нинель всеми правдами и даже неправдами стала избегать с ним встреч, старалась не оставаться с ним наедине. Если он шел в одну сторону, то она устремлялась в противоположную. Если Василий шел за ней, то Нинель прибавляла шаг, стараясь, чтобы он не сумел ее догнать. Не замечать такого поведения девушки было уже невозможно. Кудряшова все сильнее одолевало предчувствие надвигающегося краха в их отношениях, тяготившее все его существо, напрочь лишавшее сил. Судьба взвалила на него тяжкий груз, сбросить который не было возможности, а нести его дальше уже недоставало сил.

Выбрав момент, когда Нинель осталась в аудитории одна, Василий Кудряшов попытался объясниться с ней:

Только что закончил починку тетради, пришлось воспользоваться клейкой лентой. Видимо, разорвал ее прошлой ночью, когда мне было плохо. Даже и не помню, как это получилось. Не думаю, чтобы сделал это умышленно, просто все, что оказывается в пределах досягаемости, обязательно становится объектом слепой, разрушительной ярости. Тетрадь оказалась разорвана не на ровные половинки и четвертинки, нет — ее разодрали в нескольких случайных местах. Обложка превратилась в лохмотья, но текст все же можно прочитать. Авторучка тоже оказалась сломанной как тростинка, пополам. Трудно даже представить себе столь неконтролируемую силу и энергию. Я всегда был достаточно крепким мужчиной, старался физическими упражнениями и соблюдением режима поддерживать форму, но та сила, которая появляется в момент перемены, не поддается описанию. Создается впечатление, что в такие мгновения изменяются все мышцы и сухожилия, причем они трансформируются не только снаружи, но и изнутри. Как знать, может у нас вовсе не одно и то же тело, а просто общий кусок мозга, который все и запоминает. А как все-таки приятно сохранять способность думать об этом существу как о некоей изолированной субстанции. И все же, никуда не деться от синяков и ссадин, указывающих на страдания, которые испытала моя плоть. Два тела попросту не могут существовать одновременно. Получается какая-то путаница. Это просто выше моего понимания, а ведь я, как и любой другой человек, сохраняю способность мыслить. Возможно, даже лучше других. Много ли наберется людей, способных перенести ту борьбу, которую веду я, и при этом не потерять волю, не лишиться рассудка? И я горжусь этим. Я не тщеславный человек, но не могу не гордиться силой своего разума!

— Нинель, что происходит между нами? Я ничего не понимаю.

— Ничего, — безразлично пожала плечами Яковлева.



— Ну как же это ничего? — угрюмо спросил Василий. — Я же вижу, что ты меня избегаешь. Есть какая-то причина? Может, я тебя как-то обидел?

О самой перемене я пока не писал.

— С чего это ты взял? — произнесла Нинель, уверенно посмотрев в глаза Василию.

Внутри у Кудряшова все сжалось — прежнего чувства в девушке, которая его любила, он не увидел.

Я помню, что чувствовал приближение ее начала, и вроде бы уже упоминал об этом, однако в тетради ничего не осталось. Несколько последних строк — сплошные каракули и закорючки, совершенно непохожие на мой почерк, и я думаю, что это симптом. Я писал, какие сильные руки у этого существа, но на этом все обрывается — неожиданно, посреди фразы. Наверное, при письме пальцы начали дергаться, поэтому и почерк изменился. Но о самой перемене, повторяю, там ничего не написано.

— Но я же вижу! — воскликнул Кудряшов в отчаянии. К самому горлу подступила горькая обида: «Как же так получается? Ведь все было хорошо. За что же ему такое наказание?»

Вчера она прошла иначе. Не то, чтобы совсем, но все же иначе. Думаю, я достиг новой стадии, да и сама болезнь, похоже, меняется… возможно, модифицируется.

— Это тебе только кажется, — сухо промолвила Нинель.

— Такое не может показаться. Я могу привести тысячу примеров, когда ты меня избегала. Как будто бы мы совсем чужие люди, но ведь это же не так, — старясь подавить в себе безысходность, с угрюмым видом выдавил Василий. — Скажи мне откровенно, Нинель… Ты что, разлюбила меня? Я выдержу… Говори прямо, как есть!

Это существо начинает больше думать. Или это я стал больше запоминать? Так или иначе, но на сей раз я запомнил не только впечатления, но и некоторые мысли. Помню ту же потребность, ненависть, досаду, но кроме того в памяти остались обрывки смутных мыслей. Не моих — его. И они оказались ближе к человеческим, чем вроде должны бы быть. Трудно представить себе человеческие мысли в столь чудовищном теле. Жуть какая-то. Я не хочу делить с ним свой разум. И все же помню, что оно что-то соображало, пытаясь найти способ выбраться из камеры. Припоминаю паузы, возникавшие между всеми его жестокостями, когда оно приседало и начинало вращать белесыми глазами, стремясь найти в стенах или двери хоть какую-нибудь брешь. Или оно старалось каким-то образом обмануть Элен и заставить ее открыть дверь? Впрочем, выхода отсюда, естественно, не было. Мы приняли все необходимые меры предосторожности, и даже если бы оно действительно обладало способностью мыслить, то и тогда не смогло бы выбраться.

Ответа на вопрос не последовало — девушка отвернулась.

— Почему ты мне не отвечаешь? — еще более разнервничался Кудряшов.

— Потому что я не желаю тебе отвечать. Тебе это понятно? — раздраженно произнесла Яковлева, повернувшись.

Но эта его способность рассуждать явно свидетельствует о том, что в болезни произошли какие-то изменения. Возможно, существо становится более нормальным, более человечным. Как знать, а вдруг я и то существо, в которое я преображаюсь, сближаемся. Впрочем, едва ли можно с определенностью сказать, о чем все это свидетельствует: то ли болезнь одолевает меня, то ли я одолеваю болезнь. Я никак не могу определить, что это, дурной знак или добрый… От этого меня всего просто колотит, я весь покрываюсь потом, а желудок от страха сжимается в комок.

— Но почему? Этому есть объяснение?

— Неужели ты до сих пор ничего еще не понял! Почему я должна что-то тебе разъяснять? И так все понятно, — ответила Нинель и посмотрела на Кудряшова так, будто он ее в чем-то сильно и несправедливо обидел.



Выдержав тяжелую паузу, Василий заговорил:

Сейчас я веду себя тихо, часто на несколько минут ложусь навзничь. Но на губах продолжает ощущаться привкус крови и пены, хотя я уже несколько раз почистил зубы. В прошлую ночь я искусал себе губы, они распухли и теперь побаливают. Причем все ощущения идут отнюдь не изо рта — мне кажется, что они глубоко засели у меня в сознании. Как отвратительно было просыпаться сегодня утром, в первый раз сглотнуть и знать, что не смогу почистить зубы до тех пор, пока Элен не выпустит меня отсюда. Мне показалось, что ожидание длилось целую вечность, и не было ни малейшей возможности хоть кому-то сказать об этом. Время словно замирает, когда оказывается запертым со мной в камеру. Несомненно, оно является вполне конкретным измерением, причем относительным в сравнении с другими измерениями. Кто знает, возможно, оно также подвержено воздействию со стороны болезни. Неплохо было бы провести какие-нибудь замеры, но как?

— А может, все дело в другом… Ты хочешь выставить меня виноватым, пытаешься заставить меня поверить в то, чего я не совершал? Хочешь, чтобы я еще больше мучился от какой-то выдуманной тобой обиды… Возможно, что я тебя и ревновал, но никогда ни в чем не упрекал, не доводил тебя необоснованными подозрениями. В последнее время меня ранила твоя холодность, это так… Но я не обмолвился тебе об этом до сегодняшнего дня ни словом! Нинель, возможно, что я тебе просто надоел и ты хочешь отделаться от меня? Но почему тебе в таком случае не сказать мне правду? Ведь я всегда был честен с тобой. У тебя появился кто-то другой?

— Я не люблю выяснять отношений и не хочу с тобой больше разговаривать. Будет лучше для нас обоих, если мы с тобой расстанемся. Навсегда! И не изводи меня больше своими разбирательствами. Мне неприятно все это слышать!

Я уверен, что прошлой ночью все продолжалось гораздо дольше.

Я это почувствовал. Может, мне это показалось, так как я сохранил больше впечатлений и воспоминаний, хотя жена сказала, что, когда сегодня утром в условленное время постучала ко мне, ответа из камеры не последовало. Обычно я всегда отвечаю и говорю, что, мол, все в порядке, и лишь после этого она отпирает дверь, но сегодня в назначенный час я не отозвался. Она говорит, что слышала… какие-то звуки… но ответа от меня так и не дождалась. Элен не объяснила, что это были за звуки.

Затем она поднялась наверх и прождала еще час. Могу себе представить, как она испугалась и забеспокоилась, гадая, что все это может значить. Бедная женщина. Она так меня любит, но не может до конца понять. Когда мы поженились, она ничего не знала о моем заболевании, и эта новость повергла ее в шок. Я благодарен ей за то, что она так стойко все переносит. Ведь она волнуется и страдает не меньше меня, правда, по-своему, по-женски.

Через час она снова спустилась в подвал и позвала меня. На этот раз я отозвался, и она открыла дверь. Она очень медленно ее приотворяла, я слышал даже дыхание, когда она впервые посмотрела на меня. Наверное, бедняжка едва не сошла с ума от страха. Вряд ли она боялась меня.

Я не помню, как она стучала в первый раз, и даже удивился, когда она сказала об этом. У меня сохранилось лишь смутное ощущение, будто я присел на корточки у двери, ноги напряжены, руки вытянуты вперед, словно я нетерпеливо дожидался, когда же откроется дверь. Но, повторяю, все это очень смутно, неясно, может быть и не в этот, а в любой другой раз. Я знаю, что никогда бы не стал подобным образом дожидаться прихода жены.

6 июня

Тревожная новость: в этот месяц все продолжалось дольше, чем обычно. Намного дольше. Я пытаюсь с самого начала воссоздать историю своей болезни, чтобы можно было проследить весь процесс ее развития. Я чувствую, что наступает какое-то изменение, и молюсь, чтобы оно стало первым шагом к выздоровлению. До сих пор мне с каждым следующим разом становилось все хуже и хуже. Может показаться, что поскольку в последний раз это продолжалось дольше, значит, являлось лишь новым шагом в прежнем направлении. С другой стороны, не следует забывать, что на сей раз я запомнил мысли этого существа. Раньше такого никогда не было — ни разу с того самого момента, когда начались все эти перемены. Это действительно может стать первым шагом в моем возвращении к людям, к избавлению от недуга. Ведь перемена могла растянуться во времени именно потому, что стала менее интенсивной. У меня просто в голове не укладывается, что мне может быть еще хуже, чем сейчас…



Возвращаясь мысленно к началу своей жизни, я вынужден признать, что не знаю, когда все началось.

Должно быть, процесс развивался постепенно. Я, конечно же, вспомню, тем более, если воспоминание нагрянет неожиданно, сразу. Более слабый и ущербный разум мог бы блокировать свою память, дабы не терзать себя подобными воспоминаниями, однако я достаточно силен, чтобы вынести и это.

Если бы в те дни мне была известна вся правда, я, возможно, сумел бы предотвратить нынешние события. Сомнительно, конечно, но исключать этого нельзя. Вот только откуда же я мог знать все это? Я никогда не был суеверным ребенком и даже не верил в то, что… я есть. Не верил в Санта-Клауса, в сказки, в колдунов или эльфов, которые подкладывают деньги под подушку или вытаскивают у детей зубы. Мои родители никогда не увлекались подобной ерундой и с самого начала говорили мне одну лишь правду. Так, как же я мог поверить в существование… нет, не стану даже писать это слово. Я знаю, что делаю, верю, что существует преграда, которая защищает мои суждения, и надеюсь, что суждения эти верные. А раз так, то может ли в подобных суждениях таиться большая опасность, нежели в фактах, на которых построены эти суждения? И я избегаю упоминать это слово отнюдь не потому, что как какой-то слабак сознательно воздвигаю перед ним умственную преграду, скрывающую истину. Просто я не желаю заносить это слово на бумагу, вот и все. Я знаю его, думаю о нем, оно буквально пляшет у меня перед глазами, и я достаточно силен, чтобы осознавать его существование и потому не предпринимаю никаких усилий, чтобы отрицать это. Я прекрасно уживаюсь с этим знанием, поскольку уверен, что все это время, всю мою жизнь унаследованная мною болезнь сидела у меня в крови, разносилась по капиллярам моего тела, выжидая, таясь и становясь все крепче и сильнее, по мере того как рос я сам. Теперь-то мне все прекрасно известно, но мог ли кто-нибудь предсказать нечто подобное? Моей вины в этом нет.

Я всегда был довольно буйным ребенком. Часто сердился, поддавался вспышкам раздражения. Впрочем, таких детей много, эта картина встречается довольно часто. И при этом во мне не происходило никаких физических изменений… Не было и в помине каких-то признаков или симптомов. И все же… Эти вспышки ярости, когда я начинал драться с другими детьми или ломал свои любимые, игрушки… они, казалось, не имели никаких реальных причин. Они отнюдь не были результатом чего-то такого, что могло рассердить или расстроить меня. Казалось, они наступали беспричинно, в любое время, вне зависимости от того, был ли я счастлив или, наоборот, огорчен.

Припоминаю один случай, когда соседский мальчик одного со мной возраста, но меньше ростом, швырнул в меня камнем и попал в глаз. Было очень больно — он рассек мне кожу, по щеке текла струйка крови. Мальчик сильно испугался, потому что кинул камень просто так, безо всякой причины, а возможно, и потому, что я был сильнее и мог без труда дать сдачи. Но я не стал этого делать. И даже не рассердился, чем немало удивил его, поскольку он хорошо знал, как быстро я могу взорваться. Я просто посмотрел на него — кровь продолжала течь — но не испытал при этом ни малейшего гнева. Я помню даже, как слизывал языком скапливавшуюся в уголке рта тепловатую струйку. Кажется, я тогда от удара почувствовал легкое головокружение, но все же продолжал стоять, слизывать кровь и ровным счетом никак не реагировал. Тот мальчик, наверное, подумал, что я боюсь его, поскольку не даю сдачи, и с тех пор стал преследовать меня. Поджидал после школы, кидался камнями, толкался, а иногда даже пускал, в ход кулаки. Я никогда на него не сердился, никогда не пытался наказать его или причинить боль, да и вообще относился ко всем его выходкам без малейшей тени возмущения. После этого он стал повсюду хвастать, что, мол, ему удалось запугать меня, так что остальные дети тоже принялись подсмеиваться надо мной, хотя меня и это совсем не трогало. Меня вообще никогда не волновало, что обо мне думают другие люди. Это лишний раз показывает, сколь спокойно я вел себя даже в тех ситуациях, когда мог вроде бы и взорваться.

В другое время… без всяких видимых причин… Я припоминаю один случай. Дело было к вечеру, я играл со своей любимой игрушкой — заводным паровозом. Играл и чувствовал себя по-настоящему счастливым. А потом, совсем неожиданно, я поднял его и так шмякнул об пол, что он тут же рассыпался на части, а я продолжал бить и топтать его. Моя мать вошла в комнату и очень рассердилась, увидев, что я наделал, даже пригрозила никогда больше не покупать мне игрушек, хотя меня это тогда совсем не тронуло. Даже потом, на следующий день, я не выказал никаких признаков сожаления по поводу содеянного. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что это просто была хорошая вещь, которую можно было разбить. И я рад, что сделал это. Я получил от этого удовольствие.

Эти два примера показывают все те особенности, которые отличали меня от остальных темпераментных детей. Теперь-то я понимаю, что эти вспышки были так же регулярны, как и мои нынешние приступы, хотя в то время у меня не было никаких оснований думать, что существует какая-то периодичность, некий ритм. Не возникало подобных мыслей и у моих родителей. Они, наверное, предполагали, что все это лишь причуды переломного возраста, и, как мне кажется, особо не тревожились за меня.

Свою мать я помню плохо. Пожалуй, она все время находилась как бы в тени отца. Зато он был крупный мужчина, с прямой спиной, широкими плечами и очень строгий. Это был религиозный и высоконравственный человек, и именно его я должен благодарить за то, что всегда вел правильный образ жизни, избегая всевозможных пороков. Он частенько читал мне наставления: голос у него был глубокий, один палец всегда нацелен мне в грудь, а слова несли весь опыт прожитых лет и, что более важно, учили меня, чего следует избегать. Я испытывал благоговейный страх перед ним, перед его знаниями, добродетелью и силой и всегда старался жить так, чтобы он мог мной гордиться. И кажется, что в целом я оправдал его надежды, если, конечно, не считать моего недуга. Едва ли можно представить себе, чтобы отец нес в своей крови зерна такой болезни, чтобы этот добрый и строгий человек передал ее, сам того не зная, своему сыну. Это лишний раз доказывает, что никакой моей вины здесь нет, раз даже такой прекрасный человек, как мой отец, не знал, что мог стать жертвой заболевания подобно тому, как стал ею я сам.



Я помню лишь один случай, когда отец был несправедлив ко мне и вообще повел себя крайне безрассудно. Это был тот самый единственный случай, когда он очень рассердился на меня. Я тогда убил соседскую собаку, но так и не понял, почему отец посчитал, будто мне нельзя было этого делать.

Собака принадлежала моему врагу — мальчику, который постоянно обижал меня. Имени его я сейчас уже не помню. Это было ничтожное создание, едва ли достойное того, чтобы о нем сейчас говорить. Но собаку его я хорошо запомнил. Это была крупная и злобная тварь, дворняга с большой примесью восточноевропейской овчарки. Она всегда была с ним, когда он приставал ко мне, а его колкие насмешки в мой адрес неизменно сопровождала рычанием, одновременно наблюдая своими желтыми глазами за тем, как он без конца мучил меня. Язык ее свисал из пасти, а морда подергивалась, словно она сама испытывала удовольствие, глядя на мои страдания. Одно время я почти не обращал внимания на его собаку, попросту игнорировал ее, как, впрочем, и ее хозяина, хотя если выбирать из них двоих, я, пожалуй, больше ненавидел все же пса. Теперь-то я знаю, как ошибочно утверждение, что собака якобы лучший друг человека. Скорее всего это глупое заявление сделали излишне сентиментальные и невежественные люди, которые сами стали жертвами обмана со стороны этих тварей. Эта же собака представляла собой особенно отвратительное отродье с омерзительной крапчатой шкурой и желтыми зубами. На меня она, правда, никогда не набрасывалась, но я твердо знал, что ей бы этого очень хотелось.

Как-то я возвращался домой довольно поздно. Наш дом находился в сельской местности в нескольких милях от города. Сейчас я уже не помню, что именно делал в тот момент, но было уже темно, когда я подходил к нашему дому. Должно быть, светила луна, поскольку все было хорошо видно. По пути домой мне надо было пройти мимо дома этого мальчишки — мы жили на одной улице. Можно было, конечно, обогнуть их дом, но тогда пришлось бы идти лесом, а у меня не было никаких оснований для выбора именно такого маршрута.

Итак, я шел мимо их дома, занятый собственными мыслями, когда неожиданно появился мой враг. Как и обычно, он стал бросать в меня камни, но я не обращал на него никакого внимания и продолжал идти своей дорогой. Один из камней попал мне в спину — было довольно больно, и я понял, что останется синяк. Я еще немного прошел вперед, но потом решил присесть у дороги. Я помню, что думал тогда об этом мальчишке и все гадал, почему он меня так ненавидит. Спустя некоторое время я тоже начал ненавидеть его. Раньше я никогда не испытывал к нему ничего подобного, наверное, это был результат обид и приставаний, в конце концов вылившихся в мою ненависть к нему. Чем дольше я сидел у дороги, тем больше скапливалось во мне ненависти. Я припомнил все обиды, которые он нанес мне, вспомнил, как он разбил мне голову — я тогда еще почувствовал вкус собственной крови. По какой-то причине воспоминание об этом привкусе подействовало на меня гораздо сильнее, чем тогда, когда все это случилось в действительности. Я знал, что он будет и дальше мучить меня, если этому не положить конец, а потому встал и пошел назад, к его дому.