«Известия» N 228, 17 ноября 1917 г.

Через полчаса, положив трубку после финального звонка, Лена вздохнула и признала поражение.

– А ведь вполне могло быть, что никакой группы и нет. Да кто угодно мог представиться киношниками – в чем проблема? С чего я решила, что все эти предложения – чистая правда, а не просто предлог, чтобы заманить девчонок… Вот куда, кстати? Мы же так и не выяснили, где Зритель переодевал тела – и тела ли это были, может, они и сами переодевались? – бормотала Лена, откинувшись на спинку кресла и гладя в потолок. – Ну вот с Покровской точно прокатило бы – кастинг же, образ… А что было с Колосовой и Савиной? Их-то ничем к переодеванию не замотивируешь, какая разница, в чем работают администратор и парикмахер? Нет, что-то здесь не то…

Л. Троцкий. ПРИВЕТСТВЕННОЕ СЛОВО НА ОБЪЕДИНЕННОМ ЗАСЕДАНИИ ЦИК, ВСЕРОССИЙСКОГО КРЕСТЬЯНСКОГО СЪЕЗДА И ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА ОТ ИМЕНИ ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА (15 ноября)

Она со стоном опять опустила голову на столешницу, усыпанную снимками. Создавалось ощущение, что в ходе расследования она не продвинулась вообще никуда, хотя работы провернула немало. Горький привкус поражения уже чувствовался. Лена представляла себе, как у нее образуется такой громкий «глухарь», который будет на ее биографии огромным черным пятном. Но хуже всего были люди… Матери девочек, с надеждой просившие найти убийцу, Славогородский, буквально моливший с больничной койки о том же, даже Павел Голицын, которому тоже непременно хотелось, чтобы убийца был пойман и наказан… Как быть с этим дальше, Лена не представляла. Но такое чувство было у нее впервые за все годы работы. Это действительно оказалось первое дело, в котором она никак не могла разобраться и даже не видела перспективы как-то положение исправить.

– Не с кем посоветоваться… Паровозников сейчас вообще не опер, вот же угораздило его так не вовремя роман закрутить… К Шмелеву пойти? Орать будет, приступ язвы заработает… Ох, вот это я попала…

До сих пор этот зал являлся свидетелем трудов Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Здесь же я удостоился чести приветствовать дорогих гостей, которым от имени Петроградского Совета я говорю мое «Добро пожаловать!». Вы пожаловали сюда, товарищи, как гости, но с того момента, как вы вступили в этот зал, вы становитесь полномочными хозяевами русской жизни. Только теперь здесь сконцентрирована воля таких широких масс русского народа, перед которой ничто и никто не устоит. Ибо здесь крестьянин, рабочий и солдат подали друг другу руки для защиты завоеваний революции. Тут и всероссийский крестьянин, без которого не может быть никакой жизни в стране; он извлекает из земли все, что перерабатывает рабочий для жизни и борьбы. Тут и всероссийский солдат, которому всероссийский рабочий передал выкованный из добытой рабочими руды стальной штык; он всегда пустит его в ход, когда будет нужно защищать землю для крестьянина, заводы и фабрики для рабочих и свободу для всех. Мы пережили в этом зале исторические дни и ночи 24, 25 и 26 октября, незабвенные ночи, когда Керенский поднимал против нас петроградских юнкеров, павловских артиллеристов и ударников Царского Села. Уже тогда, в ответ на его призывы, раздался клич революционной армии и флота: «Мы все стоим на своих постах», но вы, товарищи крестьяне, могучею сплошною стеною вы присоединяетесь к нам лишь теперь. Чья рука посмеет подняться для угроз революции теперь, когда завоеванные ею свободы охраняются всероссийским хозяином земли – крестьянином, рабочим и солдатом? Товарищи, Петроградский Совет обвиняли в том, что он поднял вопрос о власти, не дожидаясь Всероссийского Съезда. Но если бы он этого не сделал, Керенский окружил бы Съезд юнкерами и обманутыми им казаками, как это он сделал даже с Демократическим Совещанием. Мы опрокинули власть Керенского, мы повалили ее навзничь и наступили ей ногой на грудь, мы крикнули свой клич всероссийскому рабочему и крестьянину: «Придите и возьмите ту власть, которая единственно принадлежит народу».

– Елена Денисовна, вы у себя? – раздался мужской голос в коридоре, и Лена быстро выпрямилась, постаравшись принять сосредоточенный вид:

– Да, входите.

Это оказался дежуривший на проходной сержант:

– Вам тут конвертик принесли, торопился человек, просил отдать. Да вы не бойтесь, мы прозвонили – там бумага, – успокоил он, заметив, что Лена слегка отпрянула. – Что ж я, совсем дурак – тащить в здание что ни попадя?

– Ну надеюсь… Спасибо, товарищ сержант, свободны.

Да, многие из наших товарищей погибли при этом в Петрограде и Москве, но они погибли не даром, они погибли за то, чтобы теперь вместе с волнами радиотелеграфа по всему миру разнеслась весть о том, что германские власти согласны на заключение перемирия на всех фронтах. Товарищи, кровавый кайзер и его генералы, грудь которых покрыта заслуженными устройством кровавых боен лентами и орденами, не из чувства глубокой симпатии вступили в переговоры с тов. прапорщиком Крыленко. Если бы только их предоставить их собственной воле, то Германия еще неоднократно пыталась бы схватить за горло революционную Россию, и если бы это удалось ей, то Россия погибла бы под аплодисменты буржуазии всех наших теперешних союзников. И если, стиснув зубы, кайзер и его генералы вступают в переговоры с прапорщиком Крыленко, то только потому, что русская революция перед этим сказала народам мира: «В течение сорока месяцев гибнут миллионы жизней, пропадает здоровье десятков миллионов в окопах, в грязи и болезнях, сильнее и сильнее ширится голод. Где выход народу?». Русская революция указала этот выход, и это заставило забыть и наши военные неудачи, и проклятое наследие царизма и войны – нашу хозяйственную разруху. Германский кайзер с нами заговорил как равный с равными, ибо он знает, что революция германского пролетариата, что восстание германских солдат и крестьян ответит взрывом негодования, роковым для него криком возмущения в том случае, если он даст иной ответ. Господа дипломаты наших союзников или их военные помощники не дали нам ответа на предложение русского народа. Пусть же теперь печать разнесет весть о том, что совершилось и совершается здесь. Пусть же они поймут, что мы говорили от имени всего народа и что мы имели право говорить так. Пусть они поймут, что мы не ставим им вопроса о том, признают ли они власть Советов или не признают, ибо целый народ не нуждается в признании его власти. Пусть они поймут, что мы поставили им другой вопрос: должны ли миллионы крестьян и рабочих провести четвертую зиму в тех ужасных условиях, в которые дипломаты ставили их в течение всех сорока месяцев? Завтра не будет ни одного рабочего и солдата, по ту и по другую сторону окопов, который не знал бы, что 19 ноября представители всех народов имеют возможность сойтись вместе для заключения общего мира. И если 19 ноября все же начнутся не общие переговоры между всеми воюющими державами, если условие о перемирии будет подписано лишь некоторыми из них, то народы Франции и Англии узнают о том, что виною были не мы. Но даже и тогда в наших переговорах с теми, кто не отвергнет протянутую нами руку мира, мы будем говорить об условиях заключения всеобщего мира, и пусть народы знают, кто и почему не желает прекращения этой безмерно кровавой войны. И тогда в ближайшие недели волна народного негодования заставит и союзные правительства присоединиться к нам, и мир узнает, что никогда мы не предавали народов Франции и Англии. Эти народы узнают, что их предателями являлись их правящие классы, которые боятся, что массы потребуют от них отчета за растраченные ими миллионы жизней, миллиарды народных богатств. Мы опубликовали тайные договоры, и тем самым мы помогли народам потребовать тот отчет, который нам уже дан Николаем Романовым и Милюковым с Керенским.

Он козырнул и ушел, оставив белый конверт на краю стола. Лена же все никак не могла найти в себе силы протянуть руку и взять его, как будто чувствовала, что ничего хорошего внутри не обнаружит.

– Ну что, так и будем в гляделки играть? – спросила Лена у конверта, как будто он мог ей ответить. – Что у тебя там, не скажешь? Вряд ли ответ на все мои вопросы, правда?

«Протоколы заседаний ЦИК за 1917 год», стр. 56–57.

Она перегнулась через стол и взяла конверт, повертела, понюхала – пахло почему-то машинным маслом, хотя никаких следов внешне заметно не было. Конверт был тщательно заклеен, пришлось воспользоваться ножом для бумаги. Сверху оказался сложенный вчетверо лист белой бумаги, явно мелко исписанный изнутри, а вот под ним…

Под ним Лена нашла фотографию. Распечатанный на принтере снимок – связанная по рукам и ногам Воронкова, сидящая на стуле в каком-то почти заброшенном помещении. Рот у Юльки был заклеен куском черного скотча, и вся ее поза говорила о том, что подруга испытывает весьма ощутимую боль от впившихся веревок. Но главный ужас заключался в другом. На Юльке было платье в мелкую черно-белую «лапку», черные колготки и черные туфли, и это на секунду выбило пол у Лены из-под ног, она даже ухватилась пальцами за столешницу.

Л. Троцкий. РЕЧЬ НА ЗАСЕДАНИИ ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА О МЕЖДУНАРОДНОМ И ВНУТРЕННЕМ ПОЛОЖЕНИИ (17 ноября)

– Черт тебя возьми, Юлька! Доигралась? – вполголоса произнесла Лена, глядя на снимок подруги с ужасом и жалостью. – Вот что мне теперь делать?

«Письмо читай, дура!», – прозвучал в голове резкий Юлькин голос, и Лена встрепенулась, как будто только этого и ждала.

Заседание открывается речью председателя Совета, Народного Комиссара по иностранным делам тов. Л. Троцкого, который прежде всего знакомит присутствующих с последними событиями из области внешней политики. Сообщив об ответе австрийского министра иностранных дел Чернина, тов. Троцкий подчеркивает, что мир, продиктованный русской революцией – без аннексий и контрибуций, на началах самоопределения народов – считается австрийским правительством приемлемым, но напоминает при этом, что буржуазная дипломатия с особенным искусством, оперируя самыми высокими лозунгами, ставит под сомнение самые, казалось бы, несомненные истины. В переговорах с нашими теперешними союзниками и врагами, мы, конечно, будем настороже и ни в коем случае не допустим извращения тех принципов всеобщего мира, которые были провозглашены русской революцией. Сидя с ними за одним столом, мы будем ставить им категорические вопросы, не допуская никаких уверток, и весь ход переговоров, каждое слово, произнесенное нами и ими, будет протоколироваться и передаваться по радиотелеграфу всем народам, которые и будут судьями наших переговоров. Под влиянием низов германское и австрийское правительства уже согласились сесть на скамью подсудимых. Будьте уверены, товарищи, что прокурор в лице русской революционной делегации окажется на своем месте и в должное время произнесет свою громовую обвинительную речь по адресу дипломатии всех империалистов.

Отложив снимок, она осторожно, стараясь как можно меньше хвататься за лист, одними ногтями развернула его и, нацепив очки, принялась читать, без труда разбирая мелкий, но очень четкий и правильный почерк.

Что касается наших союзников, то они, по-видимому, находятся в состоянии крайней растерянности. Этим только и можно объяснить почти одновременное появление двух документов, напечатанных в сегодняшнем номере «Правды»: письмо подполковника Керта генералу Духонину и письмо его начальника генерала Джэдсона. Если вы читали, то вы знаете, что одно из них совершенно опровергает другое. Впрочем, не в этом дело. Сегодня у меня были здесь в Смольном институте два американца, имеющих тесные связи с капиталистическими элементами американского народа, которые заверили меня, что настроение Соединенных Штатов правильно отражается письмом Джэдсона, а не Керта. Я склонен верить, что дело обстоит именно так. Не потому, конечно, что я верю той платонической симпатии к русскому народу, в которой меня хотят убедить американские империалисты; но дело в том, что после всего, что случилось в последние дни, американские дипломаты поняли, что русской революции им не одолеть, и потому они хотят завязать с нами «дружественные» отношения, полагая, что это будет прекрасным средством конкуренции с германскими и, в особенности, английскими капиталистами после войны. Нам, впрочем, совершенно не интересно, как относятся к нам союзные или враждебные империалисты. Мы будем вести самостоятельную классовую политику, как бы они к нам ни относились, и я упоминаю об их заявлениях только потому, что вижу в них симптом непоколебимых сил русской революции и ее правительства.

«Ну, здравствуйте, старший следователь Крошина Елена Денисовна, – начиналось письмо. – Наконец-то появился шанс встретиться. Хотя о чем это я? Не будет никакой встречи, вам просто не по способностям узнать и понять, кто я. А я есть, я рядом. Но вы слишком высоко вознеслись, чтобы замечать хоть кого-то вокруг. Вам понравилась моя задумка, правда? Все очень красиво – и одежда, и музыка… В этом мире нет ничего, что я ненавижу сильнее, чем эту мелодию. Ничего. Даже вас я ненавижу не так сильно. А сейчас меня переполняет гордость за себя – вы, такая умная, успешная, правильная, никак не смогли меня вычислить и остановить. А самое приятное в этом то, что вы будете удивлены, когда все закончится, и вы, наконец, поймете, кто я. И удивлению вашему не будет предела, уж поверьте. Очень жаль, что Воронковой так не идет рисунок платья. Но, думаю, это не будет беспокоить ее после смерти, правда? Если, конечно, вы не сумеете угадать, кто я. Но я все еще помню, как вас считали самой умной, самой способной, так что не теряю надежды на встречу. Вы ведь примените все свои способности, чтобы вычислить место, где сейчас так некомфортно проводит время ваша подруга? И придете туда за ней. Итак, у вас есть ровно сорок восемь часов, Елена Денисовна. Сорок восемь – ни секундой больше. Иначе со своей подругой вы встретитесь только на лавке возле кинотеатра «Юбилей». Если же вам все-таки удастся каким-то образом догадаться, кто я, то вы сможете найти ее раньше, чем я закончу, и она останется жива. Не обольщайтесь – меня при этом вы все равно не поймаете и не посадите. И я так и останусь вашим нераскрытым делом. Будете помнить меня всю жизнь – так, как помню вас я. Откланиваюсь. Время пошло с 15.00 сегодняшнего дня. Сорок восемь часов, Елена Денисовна, сорок восемь часов…»

На этом письмо обрывалось. Лена совершенно обмерла от охватившего ее ужаса, не могла ни пошевелиться, ни дышать, словно ее парализовало.

Что касается наших отношений с Англией, то они по-прежнему отличаются полной неопределенностью. В ответ на мое письмо великобританскому послу, касающееся тов. Чичерина, Петрова и др., ко мне в Смольный институт явился, после запрещения выезда всем английским гражданам из России, английский консул и задал мне вопрос: что будет, если ответ английского правительства замедлится? Я, ни минуты не колеблясь, ответил ему, что если наши товарищи будут продолжать оставаться в концентрационных лагерях по злой воле английского правительства, то революционная Россия найдет возможным уравнять с их положением и положение английских контрреволюционеров в России. Наши союзники и противники за границей должны наконец понять, что времена царей и Керенского с Милюковым прошли, что всякий русский гражданин, будь это политический эмигрант или революционный солдат во Франции, теперь находится под защитой государственной власти русской революции.

«Я даже близко не представляю, кем может оказаться этот урод, – думала она, стараясь справиться с паникой. – Кем угодно… Тем, кого я когда-то посадила. Тем, кого подозревала беспочвенно. Кем угодно. И я должна найти его, иначе погибнет Юлька».

Многократно прерываемый бурными аплодисментами, т. Троцкий на этом заканчивает свое фактическое сообщение. На вопрос о том, не объявит ли Япония войну России за нарушение договорных обязательств, тов. Троцкий отвечает, что Япония не может явиться судьею в тех отношениях, какие мы устанавливаем с какими бы то ни было странами; вообще же говоря, со стороны всякого буржуазного капиталистического правительства можно ожидать грабительского нападения во всякое время, когда оно сочтет это для себя выгодным. Думается, однако, что нападение Японии на нас вряд ли вероятно. Недавно вернувшиеся из Японии люди, которых я считаю авторитетными в этом вопросе, сообщили мне много данных, из которых я делаю вывод, что нападение Японии на Россию было бы очень плохо рассчитанным шагом с ее стороны. Кроме того, никогда не следует забывать о том противоречии интересов, которое во всякую минуту угрожает Японии с тылу, со стороны Соединенных Штатов.

Сумев кое-как справиться с собой, Лена снова взяла фотографию, пытаясь рассмотреть как можно тщательнее каждую деталь. Ничего не наталкивало ее на мысли о хотя бы приблизительном месте расположения этого странного помещения. Стул, к которому была привязана Воронкова, выглядел очень старым – такие уже давно в лучшем случае увезли на дачи, а то и просто выбросили. Вдоль стены виднеются какие-то полки, но назначение их непонятно, они пусты, местами поломаны. Остатки противопожарного щита – именно остатки, на уцелевшем крюке конусообразное ведро, рядом лопата с отломанной ручкой. На полу кирпичи – целые и битые, как будто что-то разбирали и сваливали их в кучу, чтобы потом отсортировать.

– Не за что зацепиться… – Лена отложила фотографию, спрятала на секунду в ладонях лицо, снова, убрав руки, посмотрела на снимок – такое упражнение иногда позволяло ей взглянуть на картинку под иным углом и найти то, что раньше «попадало между глаз», как называл это Паровозников, знавший об этой ее привычке.

На вопрос о том, будут ли солдаты отпущены с оружием или без оружия, тов. Троцкий отвечает, что в программу большевиков входит всеобщее вооружение народа для защиты своих классовых интересов против агрессивной тенденции буржуазии. Понятно поэтому, что всякий честный солдат (об этом будут судить его товарищи по роте) получит возможность вернуться домой в таком виде, чтобы там на местах образовалась постоянная Красная Гвардия для защиты свободы и революции. В том случае, если оружия не хватит, придется лишить его старшие возрасты армии.



Пришлось идти к Шмелеву. В его кабинете Лена молча положила на стол письмо и фотографию, отошла к окну, обхватила себя руками и терпеливо ждала, пока за спиной раздастся хоть какой-то звук, выдающий реакцию Николая Ивановича на произошедшее.

Далее тов. Троцкий отвечает на вопрос о том, в каком положении находится дело о реквизиции теплых вещей. Он констатирует, что Исполнительный Комитет Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, ввиду событий последнего времени, делегировал почти весь свой личный состав на различные ответственные должности. Ввиду этого тов. Троцкий предлагает резолюцию следующего содержания:

И дождалась:

\"Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановляет:

– Не вздумай соваться куда-то одна!

Вполне выяснилось, что не только капиталисты, но и значительное число тянущих руку буржуазии и связанных с ней тысячами экономических и социальных нитей высших чиновников и служащих в государственных и общественных учреждениях упорно саботируют работу Временного Рабочего и Крестьянского Правительства.

Такое сопротивление делу социализма со стороны буржуазии и ее пособников не является неожиданным для пролетариата и беднейшего крестьянства, которые никогда не рассчитывали на соглашение с эксплуататорами, а только на преодоление их сопротивления организованной силой миллионов трудящихся и эксплуатируемых.

Она повернулась:

В Петрограде, как в центре капитализма, в главном центре банков и финансового капитала, в главном центре бюрократии, сопротивление буржуазии и ее пособников особенно сильно.

Поэтому Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов призывает всех рабочих и солдат Петрограда, в особенности всех членов районных Советов и Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов:

– В каком смысле?

1) Порвать решительно и немедленно с гнилым буржуазным предрассудком, будто управлять государством могут только буржуазные чиновники.

– Да в прямом! Тебе назначили встречу, значит, Зритель уверен, что место ты узнаешь рано или поздно и полезешь туда, так вот я запрещаю тебе…

2) Разделить без всякой оттяжки районные и общегородской Советы на отделы, из которых каждый берет на себя ближайшее участие в той или иной области государственного управления.

– Это смогу сделать только я.

Лена по-прежнему стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела вниз.

3) Привлечь к каждому такому отделу наиболее сознательных и способных к организационной работе товарищей с заводов и из полков и направить полученные таким образом силы на помощь каждому Народному Комиссару.

Шмелев, сняв очки, потер переносицу:

Пусть всякий сознательный рабочий и солдат поймет, что только самостоятельность, энергия, энтузиазм трудящихся могут упрочить победу начавшейся социальной революции. Пусть каждая группа рабочих и солдат выделяет таящиеся в народе и придавленные до сих пор гнетом капитала и нужды организаторские силы.

– Даже не думай. Это не твое дело, ты следователь, а не оперативник. Шевели мозгами, вычисляй – остальное сделают те, кто должен.

Пусть эти силы смело берутся за трудную, ответственную, но благодарную работу строительства снизу истинно народной власти.

Все трудящиеся на помощь Совету Народных Комиссаров!

– Дело не в этом, Николай Иванович. – Лена подняла голову и посмотрела на заместителя начальника. – Он ведь ясно дал понять – ждет меня лично, то есть его цель – я, он не подпустит никого другого. Я не имею права, просто не могу подвергать риску жизнь Юльки, понимаете? И дело даже не в том, что она моя единственная подруга… хотя и в этом, конечно, тоже… Но если что-то случится по моей вине с Воронковой, я не смогу ни работать, ни жить. Да, это звучит как в кино, будь оно неладно, но это так и есть, – предвосхитила она реплику Шмелева, который при этих словах дернулся так, что уронил на пол ручку. – Только я смогу достать этого психа, только со мной он пойдет на контакт. Вы ведь понимаете – он уже устал, он сам готов к тому, чтобы его поймали, остановили, наконец. И сделать это могу только я, потому что Зрителю это почему-то очень важно. Вам придется это принять, потому что я все равно сделаю по-своему. Это моя игра.

Да здравствует победа социализма!

– Я подам рапорт, Крошина.

– Хоть два, – спокойно отозвалась она. – Если настаиваете, я подам рапорт сама, но только после того, как задержу этого ненормального.

Шмелев раздраженно отбросил очки, и они покатились по столу, зацепились за какую-то папку.

– Лена… Я понимаю твое беспокойство за жизнь подруги. Мы постараемся сделать все, чтобы с ней ничего не случилось. Но ты в операцию не лезь, твое дело – понять, где искать, я повторяю.

«Правда» N 194, 2 декабря (19 ноября) 1917 г.

– Вы меня не услышали, Николай Иванович? Эту операцию буду разрабатывать я вместе с оперативным отделом. Они меня и подстрахуют. Если так волнуетесь – будьте на связи, чтобы подстраховать, если что. Но разговаривать со Зрителем, когда найду его, буду я сама.

Л. Троцкий. ПРАВИТЕЛЬСТВУ АВСТРО-ВЕНГРИИ

Шмелев больше не сказал ни слова, сгреб очки и быстрым шагом покинул собственный кабинет, напоследок, однако, очень громко хлопнув дверью, что являлось крайней степенью его раздражения.

Советом Народных Комиссаров получена радиотелеграмма австро-венгерского министра иностранных дел, извещающая о готовности Правительства Австро-Венгрии приступить 19 ноября (2 декабря) к переговорам о перемирии на основе мирной программы Русской Революции: без аннексий и контрибуций, с гарантией права на национальное самоопределение. Эта радиотелеграмма будет немедленно доведена до сведения русского народа, а также союзных народов и их правительств.

Лена вернулась к себе, как-то машинально заварила кофе, уселась за стол и, обхватив кружку обеими руками, уставилась на противоположную стену, где висели большие бело-черные часы. Большая стрелка с наконечником в виде заостренного копья двигалась от цифры к цифре, издавая неприятный звук – Лена вдруг подумала, что никогда прежде не замечала этого.

Делегация Совета Народных Комиссаров будет послана, согласно уговору, состоявшемуся между представителями верховного главнокомандующего армиями Республики и представителями высшего командования германскими армиями.

Народный Комиссар по иностранным делам Л. Троцкий.

«Как будто отсчитывает время, через которое уже ничего нельзя будет сделать» – эта мысль испугала и разозлила одновременно. Лена сделала глоток кофе и взяла телефон.

«Известия» N 229, 18 ноября 1917 г.

– Алло, Андрей? Ты далеко от комитета? Можешь зайти ко мне как можно скорее? Нет, не по телефону. Да, есть кое-что… и мне нужна твоя помощь.



Л. Троцкий. ОТВЕТ ВЕЛИКОБРИТАНСКОМУ ПОСОЛЬСТВУ

Паровозников приехал минут через сорок, к этому времени Лена уже начала накидывать план будущей операции. Она понимала, что должна максимально раскрыть Зрителя, надавить на все его больные точки, чтобы он проявился – и тогда его легче будет разговорить. Он уже действительно созрел для того, чтобы завершить свою миссию, он хочет огласки, хочет, чтобы все узнали, кто он.

По поводу полученного нами сообщения Великобританского посольства, мы, на основании сведений, полученных нами в Народном Комиссариате по иностранным делам, считаем нужным сделать следующие разъяснения.

«Вот-вот, кто он… – Лена мучительно напрягала память и никак не могла представить никого из своих знакомых в этой кошмарной роли. – А ведь я должна его знать, он же сам об этом написал – «ты удивишься, узнав, кто я». Значит, мы не просто пересеклись мимолетно, мы были знакомы. Но кто? Одногруппники? Я перебрала всех, ничего интересного. Одноклассники? Ну тоже сомнительно… У нас и парней-то в классе было кот наплакал, и троих давно нет в живых… Ах, если бы Юлька… вот же черт, ну как я могла проморгать ее? Как вообще получилось, что она пошла на эту встречу? И я ведь даже не знаю, с кем она встречалась… И Андрей едва душу не вытряс из сотрудников гостиницы, а все равно никаких зацепок. Ее видели в холле гостиницы, сидела с кем-то, но с кем – точно никто сказать не смог, потом попросила лист бумаги и ручку на стойке регистрации, вернулась за столик, там написала записку, отдала дежурной с просьбой передать Андрею, потом вышла – и все, пропала, как будто растворилась… И опять никого рядом с ней не видели, ну странно же».

Лена снова вынула из конверта фотографию, на которой была привязанная к стулу Воронкова, и, взяв лупу, принялась рассматривать каждый миллиметр снимка, пытаясь обнаружить хоть что-то, из чего можно сделать вывод о месте, где Юльку держат.

Открытое предложение немедленного перемирия всем народам – союзным и враждебным – было сделано 2 Всероссийским Съездом Советов Рабочих и Солдатских Депутатов 26 октября. Таким образом уже за три дня до посылки ноты Народным Комиссаром по иностранным делам союзные правительства и посольства были совершенно безошибочно осведомлены о предстоящих шагах Советской власти. Ясно, стало быть, что у Народного Комиссара не могло быть решительно никакого интереса в том, чтобы свою ноту довести до сведения немецких властей раньше, чем до сведения союзных посольств. Нота, адресованная союзникам, и радиотелеграфный приказ генералу Духонину редактировались и посылались одновременно. Если верно, что посольства получили ноту позже Духонина, то это объясняется всецело и исключительно второстепенными техническими причинами, не стоящими ни в какой связи с политикой Совета Народных Комиссаров.

За этим занятием ее и застал Андрей:

Несомненно, однако, что Совет Народных Комиссаров не ставил свое обращение к немецким военным властям в зависимость от согласия или несогласия союзных правительств. В этом смысле политика Советской власти совершенно ясна. Не считая себя связанной формальными обязательствами старых правительств, Советская власть в своей борьбе за мир руководствуется только принципами демократии и интересами мирового рабочего класса. Но именно поэтому Советская власть стремится к всеобщему, а не сепаратному миру. Она уверена, что дружными усилиями народов – против империалистических правительств – такой мир будет обеспечен.

– Это что мы тут так пристально рассматриваем? Ты сейчас похожа на ученую сову, – заметил он, ногой выдергивая стул и садясь.

«Правда» N 193, 1 декабря (18 ноября) 1917 г.

Вместо ответа Лена придвинула ему фотографию, и Паровозников, едва взглянув, сразу оставил свой дурашливый тон:

Л. Троцкий. НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

– Это откуда?!

Подполковник М. Керт, представитель Армии Соединенных Штатов Северной Америки при Штабе верховного главнокомандующего, и г. Лавернь, начальник французской миссии, сочли возможным обратиться с официальными документами к бывшему верховному главнокомандующему генералу Духонину, смещенному Советом Народных Комиссаров за неподчинение Советской власти, причем военные представители союзных стран позволяют себе призывать генерала Духонина вести политику, прямо противоположную той, какую ведет Совет Народных Комиссаров в полном согласии со Съездом Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов.

– Принесли утром. Письмо и фотография.

Такое положение не может быть терпимо. Никто не требует от нынешних союзных дипломатов признания Советской власти. Но в то же время Советская власть, ответственная за судьбы страны, не может допустить, чтобы союзные дипломатические и военные агенты, во имя тех или других целей, вмешивались во внутреннюю жизнь нашей страны и пытались разжигать гражданские войны. Дальнейшие шаги на этом пути неминуемо вызовут самые тяжкие осложнения, ответственность за которые Совет Народных Комиссаров заранее снимает с себя.

– Так чего ж ты лапаешь все это голыми руками, Ленка? Надо же на пальцы отдать.

Комиссар по иностранным делам Л. Троцкий.

– Бесполезно, Андрей. Конверт держал в руках, как минимум, дежурный, курьер и еще бог знает кто. Письмо же пришло не по почте, его принес парнишка, отдал дежурному сержанту, попросил, чтобы передали мне. Запись с камеры я посмотрела – скорее всего, парень просто решил заработать небольшую сумму за непыльную просьбу. Он не скрывал лица, он никуда не торопился, приехал на самокате, вошел в здание, вышел и поехал так же спокойно по своим делами. Курьер, которого использовали вслепую.

«Известия» N 229,

– Сделать снимок курьера кто-то додумался?

18 ноября 1917 г.

Лена придвинула ему увеличенное изображение лица молодого человека, действительно спокойно смотревшего в камеру – как будто он и не знал, что она есть.

Примечание. Заявление г. Керта, упоминаемое в напечатанном выше предостережении Народного Комиссара по иностранным делам, представляется тем более непонятным и неуместным, что одновременно с этим, т.-е. 14 ноября, генерал Джэдсон, начальник американской военной миссии, сделал новое заявление, которое звучит совершенно иначе.

– Надо попробовать найти. – Андрей сложил снимок пополам.

Генерал Джэдсон заявляет, что американцы «не желают вмешиваться ничем иным, кроме помощи, в разрешение каких бы то ни было русских проблем».

– Бесполезно, неужели ты не понимаешь?

Остается надеяться, что г. Керт и все другие примут эти слова к сведению и руководству.

– У тебя муж где работает? – загремел Паровозников. – Вот его и попросим!

«Известия» N 229, 18 ноября 1917 г.

– Я не буду втягивать Филиппа в мои служебные дела.

Л. Троцкий. БЕСЕДА НАЧАЛЬНИКА АМЕРИКАНСКОЙ ВОЕННОЙ МИССИИ С НАРОДНЫМ КОМИССАРОМ ПО ИНОСТРАННЫМ ДЕЛАМ

Вчера, 18-го, генерал Джэдсон, начальник американской миссии, посетил тов. Троцкого в Смольном. Генерал предупредил, что в настоящий момент еще не имеет возможности говорить от имени американского правительства, так как признание Советской власти еще не произошло, но что он явился для того, чтобы завязать сношения, выяснить некоторые обстоятельства и рассеять недоразумения. Генерал Джэдсон справился, намерено ли новое правительство стремиться к ликвидации войны совместно с союзниками, которые, по словам генерала, 19-го вряд ли смогут участвовать в переговорах. Тов. Троцкий в кратких словах выяснил генералу политику Советской власти в деле борьбы за общий мир. Главное обстоятельство, на которое упирал Народный Комиссар по иностранным делам, это – полная гласность всех будущих переговоров. Союзники могут следить за каждым этапом в развитии мирных переговоров и, стало быть, смогут примкнуть к ним на одном из дальнейших этапов.

– А и не надо. Я сам его втяну, без твоего участия! Это не криминал – прогнать фото по базам!

– Андрей…

Ген. Джэдсон просил о разрешении сообщить этот ответ своему правительству и в заключение заявил: «Время протестов и угроз по адресу Советской власти прошло, если вообще это время существовало». Генерал спросил, настаивает ли Народный Комиссар на объяснениях по поводу имевших место инцидентов (протестующие заявления чинов американской военной миссии). Тов. Троцкий ответил, что формальная сторона дела не представляет интереса и может считаться исчерпанной заявлением генерала, что «время угроз и протестов по адресу Советской власти прошло».

– Так, все, Ленка, хватит! Это касается не только тебя, но и меня, если помнишь! – отрезал он. – С этим решили. Что еще?

«Известия» N 230, 19 ноября 1917 г.

– Письмо, – она протянула ему сложенный вчетверо листок.

Л. Троцкий. ДОКЛАД В ЦИРКЕ «МОДЕРН» О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА (3 декабря)

Нахмурившись, Андрей читал неровные строки и делался все мрачнее. Пальцы левой руки барабанили по столу, в другое время Лена непременно бы сделала замечание, но сегодня это казалось совершенно незначительным, даже не отвлекало.

Товарищи, здесь, в этом здании, 23 октября мне довелось говорить на народном собрании, на котором обсуждался вопрос о Всероссийском Съезде и единодушно поднимался голос за Советскую власть. Вопрос, который наиболее остро стоял перед страной за все 8 месяцев революции, это – вопрос о войне и мире. Мы утверждали, что только власть, опирающаяся на народ, может положить конец бойне. Мы утверждали, что нужно опубликовать тайные договоры и объявить, что русский народ, который их не заключал, не может быть связан мертвой буквой для совместных грабительств. На это враги наши нам говорили, что это демагогия. Вы бы, мол, на это, будучи у власти, не решились, ибо тогда союзники пошли бы против нас. Но мы утверждали, что спасение России в перемирии и мире. Мы утверждали, что затяжной характер войны губит революцию, разоряет и истощает страну, и что чем больше мы будем воевать, тем более рабским будет становиться наше положение, так что, в конце концов, нам только и осталось бы, что выбирать себе барина.

– Н-да… – протянул Андрей, закончив чтение. – Это кому же ты так насолила, дорогая?

– Представления не имею, – призналась Лена, вздохнув. – Я вывих мозга заработала, перебирая знакомых, и ничего…

Но мы желаем жить и развиваться, как свободный народ, а для заключения мира необходимо было опрокинуть власть буржуазии и Керенского. Нам говорили, что мы останемся без поддержки. Но 25 октября местный Петроградский Совет взял на себя инициативу и ответственность и при поддержке гарнизона и рабочих совершил переворот, явился к собравшемуся Съезду Советов и сказал: «Старая власть в стране сломлена, власти в стране нет, и вы обязаны взять ее в свои руки». Мы сказали, что первейшей обязанностью новой власти явится предложение перемирия на всех фронтах для заключения мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов, т.-е. так, чтобы каждый народ путем голосования смог бы сказать свое решительное слово: хочет ли он жить, входя в состав данного государства и пользуясь внутри его полной автономией, или желает отделиться и жить совершенно самостоятельно. Должно положить конец тому, что сильный путем оружия заставляет жить так, как он этого хочет, слабого; каждый народ – мал он, или велик – должен быть сам хозяином своей страны. Теперь это программа не партии, не Совета, а всего народа. За вычетом той грабительской партии, которая дерзает себя именовать «партией народной свободы» (аплодисменты), а на самом деле является врагом народной свободы, которая всеми силами срывает мир и которой мы открыто объявили беспощадную борьбу – за вычетом этой партии весь народ русский заявил, что он насилия не желает. И в этом смысле был издан наш декрет о мире. В день принятия его поднялись казаки Краснова, и самому существованию Советской власти угрожала опасность. Но, как только они были сломлены, и власть Советов укрепилась, нашим первым делом было обратиться одновременно к союзным посольствам и германским властям с предложением перемирия на всех фронтах. Наши враги, кадеты и соглашатели, говорили, что Германия и не откликнется – на деле вышло другое, и мы уже имеем согласие Германии и Австро-Венгрии на ведение переговоров о перемирии на основе советской формулы. Этому предшествовало то, что как только мы получили ключи от шкафов тайной дипломатической переписки, мы опубликовали тайные договоры и тем исполнили обязательство, которое дали народу, будучи еще маленькой оппозиционной партией. Мы говорим и говорили, что не может народ проливать свою кровь и кровь своих братьев за какие-то договоры, которых он не заключал, не читал и не видал. На такие мои слова соглашатели говорили: не говорите с нами таким языком, здесь не цирк Модерн. Но я ответил им, что у меня есть один язык, язык социал-демократа, и им я говорю с народом и с вами, буду говорить с союзниками и с германцами. (Шумные аплодисменты.)

– Но, похоже, ты должна его неплохо знать, раз он считает, что ты удивишься, когда поймешь, что это именно он убил всех этих девчонок. Ленка, – вдруг изменившимся тоном произнес Паровозников, – а ведь искать надо все-таки в том времени, когда тебе двадцать или около того… Я понял! – Он возбужденно вскочил и заходил по кабинету. – Я понял, Ленка! Ведь все эти девочки действительно чем-то похожи на тебя, как я и говорил, понимаешь?! Ты только внимательно в этот раз посмотри… где фотографии?

Они, эти люди с заячьей душой, считали, что опубликовать тайные договоры, это значит заставить объявить нам войну Англию и Францию. Но они не понимали, что верхи воспитали в течение всей войны народ на том, что Германия коварный, жестокий враг, а Россия благородный народ, и нельзя в 24 часа сказать народу обратное. Опубликованием тайных договоров мы приобрели себе врагов в лице верхов государств, но за нами зато теперь поддержка их народов. Не дипломатический мир заключим мы, а народный мир, солдатский мир, окопный мир! (Бурные аплодисменты.) И результаты прямой политики сказались: в Смольный институт явился Джэдсон и от имени Америки заявил, что протест Керта при ставке Духонина против новой власти является недоразумением, что Америка отнюдь не желает вмешиваться во внутренние дела России. Таким образом вопрос об Америке улажен.

Ничего еще не понимающая Лена вынула из ящика пачку снимков, и Андрей принялся раскладывать их на столе.

Другой конфликт еще не улажен, и теперь я должен дать вам отчет о нем. За борьбу за мир английское правительство арестовало и держит в своем концентрационном лагере Георгия Чичерина, отдавшего народам России, Англии, Германии и Франции свои богатства и свои знания, и смелого агитатора среди английских рабочих, эмигранта Петрова. Я обратился с письмом в английское посольство, где указал, что Россия терпит присутствие в ней многих богатых англичан, которые находятся в заговоре с контрреволюционной русской буржуазией, и тем более мы не можем допустить, чтобы русские граждане находились в английских тюрьмах, а потому те из них, которым не предъявлено никакого уголовного обвинения, должны быть немедленно освобождены. Неисполнение этого требования повлечет за собой невыдачу паспортов английским подданным, желающим покинуть Россию. Народная Советская власть ответственна за интересы всего народа; где бы каждый гражданин ни находился, он находится под ее защитой. Если Керенский обращался к союзникам, как приказчик к хозяину, то мы должны показать, что можем с ними жить лишь на равной ноге. Мы этим раз навсегда заявили, что кто хочет надеяться на поддержку и дружбу русского свободного и независимого народа, тот должен с уважением относиться к нему и его человеческому достоинству.

– Вот! – ткнув пальцем в ближайшую, сказал он. – Смотри. Овал лица, волосы, тип фигуры – это же все твое! Ну вот какого черта ты от этого столько времени отмахивалась?

Как только власть очутилась в руках Советов, мы предложили перемирие от имени русского народа. Мы имели право говорить именем народа, ибо все, что мы предлагали, как и вся программа Народных Комиссаров, состоит из лозунгов и предложений, проголосованных и принятых в сотнях и тысячах Советов, фабрик и заводов, т.-е. принятых всем народом. (Аплодисменты.) Наша делегация будет говорить открытым и мужественным языком. Мы спросим: «Согласны ли вы заключить немедленное перемирие на всех фронтах?» – и если они скажут да, – то мы попросим их оповестить об этом союзные правительства для присылки своих делегатов. Вторым нашим вопросом будет: «Имеете ли вы в виду заключить мир на демократических основаниях?» Если нам придется заключать перемирие одним, то мы заявим Германии, что недопустима переброска войск с русского фронта на другие, ибо мы предлагаем честное перемирие, и за счет его не должны быть раздавлены Англия и Франция.

– Я и сейчас этого не понимаю…

– Да что тут непонятного? Если до сегодняшнего дня еще были сомнения, то теперь, когда Воронкова пропала, все вообще становится ясно, как божий день! Нужны твои фотографии в возрасте двадцати лет! – решительно заявил Андрей. – Наверняка же у тебя что-то есть, с каких-то вечеринок, мероприятий?

Во время переговоров ни в коем случае не будет допустима тайная дипломатия. О каждом нашем предложении и германском ответе будут возвещать народам наши летчики и радиотелеграф. Мы будем заседать под стеклянным колпаком, и германские солдаты, через тысячи распространяемых нами немецких газет и воззваний, будут оповещаться о каждом нашем шаге и ответном германском.

– Есть, – вздохнула Лена, – но они у мамы. Я ничего не забирала, тем более альбомы с фотографиями. Возможно, мама их вообще выбросила.

– Да ну! – возразил Паровозников. – Люди ее поколения относятся к таким вещам с трепетом. Ну что ты сидишь? Поехали!

Мы скажем, что Литва и Курляндия должны сами решить вопрос, с кем они хотят быть, и что Германия не на словах, а на деле должна выслушать свободное волеизъявление народов. И если после этих открытых, прямых и честных заявлений кайзер откажется заключить мир, если банки и биржи, которым выгодна война, будут мир срывать, – народы увидят, у кого правда, и станем мы сильнее, а кайзер и биржи – слабее. Мы будем чувствовать себя не побежденными, а победителями. Ибо кроме военных, есть и другие победы; ибо когда народ взял власть в свои руки, свалив врагов своих, – он победил. Мы не знаем других интересов, кроме народных, а эти интересы одни у народов всех стран. Мы объявляем войну войне. Цари боятся заключения мира, боятся, что народы попросят отчета за все понесенные великие жертвы и пролитую кровь. Германия, соглашаясь на перемирие, косится на свой народ, она знает, что он потребует ответа, и если Германия его не даст, то союзником германского народа будет русская революция. Франция и Англия должны будут пойти на переговоры о заключении мира, а если не пойдут, то их народы, оповещенные о ходе переговоров, погонят их туда палкой. Русские представители превратятся за столом переговоров в обвинителей, народы будут судить свои верхи. Опыт того, что проделали с народами за сорок месяцев войны, не пройдет даром. Мы же вашим именем скажем братьям: «Знайте, в тот час, когда вы направите революционную силу на вашу буржуазию, ни один русский солдат не выстрелит».

– Куда?

Это обещание будет дано вашим именем, и вы сдержите его. (Продолжительные аплодисменты.)

– К Наталье Ивановне!

Коснувшись затем общей политики Совета Народных Комиссаров, ее нарастающих побед и еще оставшихся неопрокинутыми препятствий, Народный Комиссар кончает:

– Да я у нее не была лет сто… мы же не разговариваем, ты забыл?

– Вот и поговорите! – решительно отрезал он, сдергивая с вешалки Ленино пальто. – У нас времени, как я понял, в обрез совсем, шевелись давай!

Мы можем ошибаться, но знайте, что мы никогда не согласимся изменить народу. Если они окажутся сильнее нас, мы погибнем на тех постах, на которые вы поставили нас. Не шутки шутить собираемся мы, но, в содружестве с народами, твердой вооруженной рукой отбросить препятствия и возвестить свободу для всех народов! (Продолжительные овации.)



Лена действительно не общалась с матерью несколько лет. Это исходило от Натальи Ивановны, которая так и не могла простить дочери смерть Дениса Васильевича Крошина, в которой ее и обвиняла. Лена пыталась объяснить матери, что старые дела отца все равно всплыли бы в ходе расследования нового убийства, по которому она работала, но Наталья Ивановна была непреклонна – пусть бы этим занимался кто угодно, но не родная дочь.

«Правда» N 195, 4 декабря (21 ноября) 1917 г.

Недолгое время Лена, уйдя из прокуратуры, работала в адвокатском бюро матери, но атмосфера там сложилась такая, что выдержать это Лене оказалось не под силу. К счастью, ее позвали в Следственный комитет, и она согласилась. Отношений с матерью это не улучшило, и со временем Лена перестала предпринимать попытки, сведя все к дежурным поздравлениям с днем рождения, отсылаемым по электронной почте. Даже о том, что вышла замуж, она сообщила матери письмом, на которое так и не дождалась ответа. И теперь перспектива ехать в родительскую квартиру и о чем-то просить мать казалась ей мучительной. Правда, Паровозников пообещал, что постоянно будет рядом, и это немного успокоило Лену. Разговор с матерью обычно ни к чему хорошему не приводил.

Л. Троцкий. ХОД МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ

Им пришлось сперва заехать в адвокатское бюро – у Лены не было ключей от квартиры, да и предупредить мать о том, что зайдет, она тоже была должна. Звонить не захотела – надеялась, что при своих сотрудниках Наталья Ивановна будет держать себя в руках.

(Правительственное сообщение)

Мать совсем не постарела, казалось, стала выглядеть даже лучше, чем раньше – более ухоженная, холеная, подтянутая, даже не скажешь, что ей уже за шестьдесят. Лену это обрадовало – значит, Наталья Ивановна не страдает, у нее есть время заниматься собой, она неплохо себя чувствует.

На конференции присутствуют представители Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии.

– Здравствуй, мама, – проговорила она, войдя в кабинет и остановившись на пороге.

– Здравствуй, Елена, – ровным тоном отозвалась Наталья Ивановна. – Ты по делу?

Гинденбург и Гольцендорф поручили ведение переговоров главнокомандующему восточным фронтом Леопольду Баварскому, который, в свою очередь, поручил ведение переговоров своему начальнику штаба генералу Гофману. Такие же полномочия от верховного командования имеются и у остальных делегатов. Делегация противников исключительно военная. Наши делегаты начали с декларации о целях мира, в интересах которого предлагается перемирие. Делегаты противной стороны отвечали, что это дело политиков, между тем как они, люди военные, уполномочены говорить только о военных условиях перемирия и поэтому ничего не могут прибавить к известным заявлениям Чернина и Кюльмана. Наши делегаты запротоколили это уклончивое заявление и внесли предложение о немедленном обращении всех воюющих стран, в том числе и Германии с ее союзниками, к государствам, на конференции не представленным, с предложением принять участие в составлении условий перемирия на всех фронтах. На это противная сторона опять ответила уклончиво, что не имеет соответственных полномочий. Наша делегация предложила противной стороне обратиться к своим правительствам за соответствующими полномочиями. Предложение это было принято, но ответа до 4 часов утра 22-го русской делегации не сообщали. Наши представители внесли проект перемирия на всех фронтах, выработанный нашими военными экспертами. Главными пунктами этого предложения было, во-первых, запрещение переброски войск с нашего фронта на фронт наших союзников и, во-вторых, очищение немцами островов Моонзунда. Противная сторона внесла свой проект перемирия на фронтах, от Балтийского моря до Черного. Предложение немцев рассматривается сейчас нашими военными экспертами, с утра будет продолжение переговоров. Наши требования: 1) очищение островов Моонзунда и 2) непереброска войск на другие фронты, – делегаты противников объявили для себя неприемлемыми и высказались в том смысле, что такие требования могли бы быть предъявлены только разбитой стране. В ответ на категорические указания наших уполномоченных, что для нас дело идет о перемирии на всех фронтах в целях установления всеобщего демократического мира на известных основах, формулированных Всероссийским Съездом Советов, делегаты противной стороны снова уклончиво заявили о недопустимости для них такой постановки вопроса, ибо они в настоящий момент уполномочены вести переговоры о перемирии только с русской делегацией, так как делегации союзников России на конференции нет. На это наши делегаты еще раз ответили им, что нашей задачей является привлечение к переговорам правительств всех воюющих стран в целях обеспечения всеобщего мира. Запротоколив все уклончивые ответы противников, наша делегация, как уже сказано, предложила нашим военным экспертам обсудить с чисто-военной точки зрения предложенные противной стороной пункты перемирия и указать, какие потребовались бы в них изменения с точки зрения интересов армии и флотов, расположенных на линии Черное море – Балтика.

– Да. Мне нужно попасть в нашу квартиру и взять там кое-что.

Идеальные брови Натальи Ивановны удивленно приподнялись:

Первым пунктом поставленных противной стороной на обсуждение условий является срок перемирия, который был ими первоначально намечен в 14 дней, начиная с 8 декабря нового стиля. После переговоров они удлинили срок до 28 дней, с автоматическим продлением его при отсутствии отказа, заявляемого за 7 дней до истечения, начиная с 10 декабря, если наша делегация из Бреста выедет завтра; если же позже, то соответственно передвигается и срок. Впредь до начала официального перемирия должно быть установлено приостановление военных действий.

– Через столько лет тебе понадобилось что-то из родительской квартиры?

– Мама, мне нужны мои старые фотоальбомы. Ты ведь не выбросила их?

С самого же начала наши делегаты заявили, что настаивают на точном ведении протоколов, которые считают себя вправе публиковать полностью. Протокол так же, как и все заседания, ведется, с нашей стороны, на русском, а с их стороны – на немецком языках. Создана редакционная комиссия, которая после каждого заседания сверяет оба протокола. С нашей стороны предъявлено требование назначить следующее свидание уполномоченных на русской территории и объявить недельный перерыв переговоров с тем, чтобы делегация могла вернуться.

– Нет.

В переговорах участвовали, таким образом, представители всех враждебных нам государств. Из союзных государств на переговорах не было представлено, кроме России, ни одного.

– Если ты не трогала, то они в антресолях в моей комнате.

Союзные народы должны знать, что переговоры начались и что они будут продолжаться независимо от поведения нынешней союзной дипломатии. В этих переговорах, где русская делегация отстаивает условия всеобщего демократического мира, дело идет о судьбе всех народов, в том числе и тех воюющих народов, дипломатия которых сейчас остается в стороне от переговоров.

– Из твоей комнаты я сделала гардеробную, но вещи перевезла в гараж. Можешь поискать там.

Союзные народы, их парламенты, и в первую голову их социалистические партии должны сами немедленно решить, совместимо ли такое поведение союзной дипломатии с интересами союзных народов. Отстаивая в переговорах интересы союзных народов, русское правительство одним из главных условий перемирия поставило непереброску армий с восточного фронта на западный. Перемирие не может и не будет содействием одному милитаризму против другого. Но интересы союзных народов могут быть с успехом защищены лишь в той мере, в какой сами союзные народы захотят и сумеют принять участие в переговорах и проявить свою волю к немедленному перемирию и демократическому миру. Что касается русского народа, то он в лице Всероссийского Съезда Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, как и Всероссийского Съезда Крестьянских Депутатов, дал Совету Народных Комиссаров ясный и определенный наказ, который русское правительство и будет проводить в дальнейших переговорах, надеясь на поддержку трудящихся масс Европы против тех препятствий, какие воздвигаются буржуазией на пути мира и братства народов.

Лена почти физически ощущала тот холод, который исходил от матери, и понимала, что не сможет преодолеть его, не сможет сделать несколько шагов и обнять мать, как раньше. Этот холод был стеной, отгораживавшей Наталью Ивановну от дочери, и сделать с этой стеной ничего невозможно, хотя в душе Лена вдруг почувствовала желание как-то это изменить.

22 ноября, 10 часов утра.

– Я дам тебе ключи, но ты должна вернуть их до вечера, чтобы мне не пришлось бросать машину у подъезда. – Наталья Ивановна встала и взяла с полки шкафа свою сумку. – Постарайся не устроить там бардак, хорошо?

«Известия» N 233, 23 ноября 1917 г.

Ключи она не передала Лене в руки, а толкнула по столу так, что они упали на пол, и Крошиной пришлось нагнуться, чтобы поднять связку.

Л. Троцкий. ОБРАЩЕНИЕ НАРОДНОГО КОМИССАРА ПО ИНОСТРАННЫМ ДЕЛАМ

«Даже тут не удержалась, чтобы не унизить», – с горечью подумала Лена и, чтобы не расплакаться от нахлынувшей обиды, развернулась и молча вышла из кабинета в приемную, где на диване сидел Андрей с каким-то журналом в руках.

К сведению г.г. послов Великобритании, Франции, Америки, Италии, Китая, Японии и г.г. послов Румынии, Бельгии и Сербии.

– Поехали отсюда, – процедила Лена сквозь зубы, чувствуя, что, если проведет в помещении бюро еще хотя бы две минуты, неизбежно расплачется.

Андрей молча пожал плечами, бросил журнал на столик и вышел следом за Крошиной. Та почти бежала по длинному коридору к выходу, словно боялась, что мать догонит ее, окликнет, заставит остаться.

Переговоры, открытые между делегатами Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии, с одной стороны, и делегатами России – с другой, прерваны по инициативе нашей делегации на одну неделю, чтобы дать возможность в течение этого времени информировать народы и правительства союзных стран о самом факте переговоров, об их направлении.

На улице Лена остановилась, набрала воздуха в грудь и резко выдохнула – такое упражнение помогало справиться с первыми проявлениями панической атаки, которые начали возникать у нее еще со времен работы в этом адвокатском бюро. Потом вроде все прекратилось, но, оказывается, дело было в матери – и именно отсутствие близкого общения позволяло Лене держать себя в руках.

Со стороны России предложено:

– Ты, подруга, к психологу с этим не хочешь сходить? – как бы между делом поинтересовался Паровозников, открывая дверцу машины.

1) объявить, что предполагаемое перемирие имеет своей задачей мир на демократических началах, как это формулировано в манифесте Всероссийского Съезда Советов Рабочих и Солдатских Депутатов; 2) перемирие обусловить обязательством не перебрасывать войск с одного фронта на другой и 3) очистить острова Моонзунда.

– С чем именно?

По вопросу о целях войны делегаты противной стороны уклонились от определенного ответа, ссылаясь на то, что им поручено исключительно регулировать военную сторону перемирия. Равным образом и по вопросу о всеобщем перемирии делегаты противной стороны сослались на отсутствие у них полномочий для постановки вопроса о перемирии со странами, делегаты которых не участвуют в переговорах.

Со своей стороны, делегаты противной стороны предложили условия перемирия на фронте от Балтики до Черного моря, причем срок этого перемирия предположен в 28 дней. В то же время делегаты противной стороны обязались передать своим правительствам предложение русской делегации о немедленном обращении ко всем воюющим странам, т.-е. ко всем союзным странам, кроме России, с предложением участия в переговорах.

– Ленка… ну ты мне-то хоть не ври, а? Я тебя давно знаю. И о твоих отношениях с матерью тоже неплохо осведомлен. Ты из кабинета вылетела вообще без лица – что она сказала тебе?

Ввиду несогласия нашей делегации подписать на данной стадии переговоров формальное перемирие, снова установлено на неделю приостановление военных действий и на тот же срок приостановлены переговоры о перемирии.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Лена, уже успевшая немного успокоиться. – Я, видимо, сама себя так негативно настраиваю каждый раз, потому и реагирую…

Таким образом, между первым декретом Советской власти о мире (26 октября ст. ст.) и между моментом предстоящего возобновления мирных переговоров (29 ноября ст. ст.) пролегает срок свыше месяца. Этот срок представляется даже при нынешних расстроенных средствах международного сообщения совершенно достаточным для того, чтобы дать возможность правительствам союзных стран определить свое отношение к мирным переговорам, т.-е. свою готовность или свой отказ принять участие в переговорах о перемирии и мире и, – в случае отказа, – открыто перед лицом всего человечества заявить ясно, точно и определенно, во имя каких целей народы Европы должны истекать кровью в течение четвертого года войны.

– Ты подумай про психолога все-таки.

Народный Комиссар по иностранным делам Л. Троцкий.

– Ой… ну как я буду разговаривать об этом с посторонним человеком? Мне не пятнадцать лет, чтобы жаловаться кому-то на отношения с матерью, – поморщилась Крошина, садясь в машину. – И все, хватит об этом, очень тебя прошу. Поехали, никто не знает, сколько мы в гараже провозимся.

«Известия» N 234, 24 ноября 1917 г.

– Почему в гараже? – удивился Андрей, выруливая с парковки.

– Потому что все мои вещи там. Не спрашивай! – предостерегающе подняла она руку, заметив, что Андрей уже открыл рот для очередного вопроса, отвечать на который у нее не было ни желания, ни душевных сил.

Л. Троцкий. БОРЬБА ЗА МИР

Паровозников кивнул и молчал всю дорогу до гаражного массива, находившегося за рядом пятиэтажек, в одной из которых жила Наталья Ивановна Крошина.

К мирным переговорам

Лена выбралась из машины, открыла гараж и ахнула – по бокам тянулись ряды полок, которых не было при отце, и на каждой из них стояли подписанные коробки с вещами. Лена увидела надпись «Бумаги Дениса» и почувствовала, как в носу защипало – мать вывезла сюда даже отцовский архив.

После недельного перерыва русская делегация снова выехала в Брест-Литовск для продолжения переговоров о перемирии. Если перемирие будет подписано, русская делегация имеет полномочия приступить к переговорам о мире.

«Понятно, что с моими вещами она поступила точно так же. Удивительно, что вообще на помойку не отправила. Могла бы хоть позвонить, спросить, не хочу ли я их забрать», – подумала она, медленно двигаясь вдоль полок слева и вчитываясь в надписи на коробках.

Перемирие получает в настоящее время сепаратный характер, так как с нашей стороны оно заключается только армиями России и Румынии. Ответственность за сепаратный характер перемирия падает целиком на те правительства, которые отказались до сих пор предъявить свои условия перемирия и мира, которые продолжают скрывать от своих и чужих народов те цели, во имя которых должна продолжаться война.

– Тебе помочь? – Андрей, притулившись боком к косяку открытой двери, курил и наблюдал за Леной, совершенно растерявшейся и деморализованной увиденным.

Никаких насильственных аннексий! Судьба народов, их хозяйства, их государства, их культуры не должна решаться силою штыков. Только свободная воля самого народа должна определять его принадлежность к тому или другому государственному целому или его государственную независимость. Все народы, которые чувствуют или сознают себя угнетенными, должны получить возможность свободно высказаться путем референдума о своей дальнейшей судьбе. Беженцы должны быть для референдума возвращены, чужие войска удалены. Этот принцип распространяется на земли всех воюющих стран, на метрополии, как и на колонии.

– Помоги. Ищи надпись с моим именем.

Области, особенно жестоко пострадавшие от ужасов войны, должны быть вознаграждены из международного фонда, составленного путем обложения капиталистических классов всех воюющих стран, ибо на капиталистические классы падает целиком ответственность за эту войну.

Андрей выбросил окурок и шагнул в гараж, потянулся и принялся разглядывать коробки на полках по правой стене.

На поиски ушло довольно много времени, Лена начала злиться, понимая, что мать нарочно засунула все ее вещи так далеко, чтобы не натыкаться на них взглядом, когда приходила за машиной.

Таковы те начала, которые Совет Народных Комиссаров кладет в основу мирных переговоров. Эти начала честного демократического мира народов могут быть с необходимой полнотой осуществлены только при условии решительной и мужественной борьбы рабочих масс всех стран против своих империалистов и аннексионистов.

– Есть! – радостно воскликнул Андрей, стягивая с верхней полки в углу тяжелую коробку с надписью «Лена». – Может, на улице посмотрим? Тут темно совсем.

Сепаратное перемирие не есть еще сепаратный мир. Но оно означает опасность сепаратного мира. Предупредить эту опасность могут только сами народы.

– Ну вообще-то щиток рядом с тобой, мог бы и выключателем воспользоваться, – буркнула Крошина, обходя смотровую яму и присаживаясь на корточки рядом с коробкой.

Рабочий класс союзных с Россией стран призван теперь историей бросить всю свою силу на чашу весов, чтобы обеспечить участие в мирных переговорах действительных уполномоченных народами представителей Франции, Италии, Великобритании и всех остальных союзных стран.

Открыв ее, она поморщилась – прямо сверху лежала большая фотография – портрет, сделанный, кажется, классе в девятом, для выпускного альбома. Лена терпеть не могла эту фотографию, но она почему-то нравилась отцу, и он повесил ее в своем кабинете. А мать, выходит, даже не положила ее к вещам отца, настолько была до сих пор зла на дочь.

– Хорошая фоточка, – взяв потрет в руки, сказал Андрей.

Не менее высоким долгом пролетариата Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции является создание таких условий, которые обеспечили бы действительное, а не словесное только, признание начал демократического мира представителями этих стран.

– Ничего в ней хорошего, – буркнула она и отобрала фотографию. – Мы тут не для того, чтобы фотографии рассматривать.

В тех переговорах, которые ведутся, Совет Народных Комиссаров не считает себя связанным ни одним из старых договоров, в которых закреплены хищнические домогательства капиталистических классов. Сейчас пробил час, когда сами народы должны подписать договор, основанный на общем сотрудничестве и взаимном уважении. Для социалистических партий наступил час провести в жизнь великий клич, возвещенный 70 лет тому назад:

– Да? – удивился Паровозников. – А мне казалось, что как раз для этого.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

– Ну ты ведь понял, что я имела в виду. И вообще… Смысл рыться в коробке, давай ее просто заберем, и все. В конце концов, это мои вещи. – Лена поднялась, поправила юбку. – Неси, в общем, в машину, дома разберу.

«Известия» N 240, 30 ноября 1917 г.

– Я думал, ты побыстрее хочешь.

Л. Троцкий. ПРИКАЗ ПО НАРОДНОМУ КОМИССАРИАТУ ПО ИНОСТРАННЫМ ДЕЛАМ

– А альбом – вот он, – Лена выудила стоявший вертикально у стенки коробки толстый альбом в красно-коричневой кожаной обложке. – У меня не так много фотографий, так что с этим управимся и в комитете, а коробку я у тебя потом возьму, когда машину буду с парковки забирать – ты не против, если она в багажнике поездит?

– Да пусть ездит, места не жалко, – пожал плечами Андрей, убирая коробку в багажник. – Тогда запирай тут все, и поехали, нам ведь еще ключи завозить, а время дорого.

Бывший посол в Лондоне Набоков и бывший посол в Токио Крупенский привлекаются к уголовной ответственности за распространение заведомо ложных сведений о ходе переговоров о перемирии с целью оказания содействия русским и иностранным империалистам – врагам народа. В случае отказа их предстать перед революционным трибуналом, имущество их, находящееся внутри страны, будет немедленно конфисковано.



Народный Комиссар по иностранным делам Л. Троцкий.

Малодушно сунув ключи секретарю матери с просьбой передать их владелице, Лена вернулась в машину, где Андрей с хмурым лицом разговаривал с кем-то по телефону.

«Известия» N 243, 3 декабря 1917 г.

– Поехали, – шепотом сказала Лена, но Паровозников показал пальцем на трубку и отрицательно покачал головой – мол, сперва договорю.

Л. Троцкий. ДОКЛАД НА ЗАСЕДАНИИ ВСЕРОССИЙСКОГО СЪЕЗДА КРЕСТЬЯНСКИХ ДЕПУТАТОВ О ХОДЕ МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ (3 декабря)

Лена открыла альбом, чтобы не терять времени, и принялась рассматривать фотографии в самом конце – там, где были уже студенческие снимки. У них подобралась очень дружная группа, и они все вместе много времени проводили и вне стен университета, ходили в походы с палатками, зимой ездили на турбазу кататься на лыжах, однажды летом даже устроили настоящий сплав по горной речке в соседнем регионе. Так случилось, что большинство одногруппников уехали из города, работали кто где, и с некоторыми Лена связь не поддерживала.

Мне вспоминаются сентябрьские и октябрьские дни, когда к нам явились представители окопной массы, повторявшие одни и те же слова, которые выражали чувства миллионов людей. Они спрашивали: «Где путь к окончанию бойни, где выход?». Мы ждали его от революции. Царя сменили Милюков – Гучков; коалиционное министерство дало нам наступление 18 июня, в результате которого обещано приближение мира. Это привело к дезорганизации армии. Чем же новый порядок отличается от старого? На основе старых договоров старые генералы гонят русскую армию в наступление. Из наступления 18 июня вышло отступление, из последнего выросла смертная казнь, Корниловский мятеж, террор имущих классов над трудовым народом, ознаменовавший последние месяцы правления Керенского. Война, товарищи, велась на истощение, но одна армия, истощавшая другую, истощала вместе с тем и себя. Окопные делегаты говорили нам: берегитесь, ибо чаша терпения нашей армии полна. Солдаты дождутся первого снега и затем, бросив окопы, направятся в тыл. И мы, товарищи, предвидели картину этого стихийного отступления: солдаты, измученные голодом, с сердцем, пораженным безнадежностью, бросятся на наш расстроенный транспорт; люди будут бить друг друга в припадке голодного отчаяния. Поножовщина, резня, столкновение с гражданами. Все делегаты, кроме армейских комитетов первого избрания, говорили: лопнет струна и своими концами погубит и нас на фронте, и вас в тылу. Под влиянием этого мы предприняли без Учредительного Собрания, которое враги народа хотели сорвать, шаги к миру. Мы предвосхитили его волю, мы сказали: воля народа ясна из наказов, идущих от армии и низов крестьянства. Мы хорошо различали народ от кулаков, захвативших монополию представительства народной мысли и воли.

Сосредоточиться следовало на парнях, Лена думала, что это логично – три женских трупа… Но под имевшиеся в ее распоряжении предположения о комплекции и телосложении преступника никто из них не подходил.

– Ты не то смотришь, – раздалось над ухом, и Лена вздрогнула:

Под влиянием этих же событий, Петроградский Совет нашел в себе силу и решимость поднять знамя восстания, 9/10 заслуги которого принадлежат вам, окопники, и крестьянам, бравшим помещичью землю в свои руки, не дожидаясь Учредительного Собрания. Голос окопов, голос крестьянской бедноты, которую 8 месяцев морочили землею, направлял наши шаги. Как только мы взяли власть, нашим первым словом был декрет о мире. Через головы всех дипломатических канцелярий мы объявили желание народа. Если этот декрет не привел к немедленным практическим шагам, то это вина Керенского и Каледина, которые пытались взять Петроград, вина армейских комитетов, посылавших нам телеграммы, где говорилось, что декрет – преступление, и что он будет отвергнут всей армией. Мы не боялись верхушек армейских организаций, находившихся под духовным ярмом буржуазии. Под этой тонкой скорлупой мы видели толщу трудового народа, не знавшего другого желания, кроме мира. Правые эсеры и меньшевики обвиняли нас в том, что мы не пытались войти в соглашение с союзниками. Тайные документы показали, как отвечали союзники на учтивые мирные предложения коалиционного правительства. Союзники давали нам деньги, но только для войны; деньги возвращались натурой, и можно высчитать, сколько фунтов стерлингов или долларов платили союзники за каждую солдатскую голову. При наступлении приходило больше денег, при желании мира мошна туго затягивалась. Правительство коалиции, прикованное золотою цепью к союзному капиталу, писало Ллойд-Джорджу в то время, когда низы требовали мира: «Не беспокойтесь, это – временное замешательство с кучкой крайней оппозиции. Мы ее сломим и еще туже натянем узду дисциплины». Когда мы требовали опубликования тайных договоров, нам отвечали, что это демагогия, и что мы сами не осмелимся их опубликовать. И вот мы, бывшие маленькой оппозиционной партией, став у власти и получив ключи от шкафов, приводим в исполнение свое обещание. Ведь русские солдаты, видя пять трупов, знали, что, может быть, один погиб за независимость русского народа, а четыре – за барыши лондонской биржи. Нас пугали новыми войнами, – мы не боялись и не верили в их возможность. Как призовет французское правительство своих солдат на борьбу с нами, что скажет оно им? Не то ли, что русский народ изменил кровавым договорам, что он говорит: «меня они больше не связывают, и я предлагаю другой договор, в основе которого будет соглашение трудящихся всего мира»? И мы оказались правы – война не объявлена нам. Ведь и немецкие и французские солдаты, когда извлекут свои договоры, найдут в них то же самое – тот же цинизм, те же грабительские аппетиты.

– Обязательно надо пугать меня?

– Я же не виноват, что ты так задумалась, – примирительно произнес Андрей. – Ты не те фотографии, говорю, смотришь. Ищи те, где есть сама в возрасте лет двадцати и чуть больше.

Не оправдалось пророчество буржуазии и правых эсеров с меньшевиками и тогда, когда они говорили, что даже правительства врагов не будут вести с нами переговоров. – Не милости идем мы просить, сказали мы. Мы поставим их перед фактом. Мы поставим их перед лицом окровавленной армии, перед необходимостью отвечать нам не шифрами, а простыми ясными словами. Через окопы мы бросили призыв, и германское правительство было вынуждено пойти на переговоры с Советской властью – властью революционного народа. Это уже есть капитуляция германского кайзера. Победить, это значит – сломить замыслы врагов и увести войска в тыл для внутренней работы. Германия расширила свою территорию, разбросала свои войска; у нее прекрасно организованный голод – но голод; под внешним блеском ее побед скрывается тупик, безвыходность. Товарищи, мы не утаили ни одного слова, ни одного заявления ни нашего, ни наших союзников. Наша делегация держится не просителем, – мы себя так нигде не чувствовали, потому что мы совершили революцию. Наше международное положение политически и морально высоко. Заслуга русского народа в том, что он – самый отсталый, малограмотный – смог в этих условиях войны найти в своей душе запасы энергии и силы, чтобы поднять знамя восстания. Здесь, на нашей земле, обагренной кровью тысяч трудового народа, мы воздвигнем новый порядок; отсюда мы предлагаем всем народам: давайте, по-солдатски, по-мужицки, поговорим о мире. Этим мы привлекли к себе сердца всех. Сейчас мы, играющие революционную роль, сильнее пред лицом Германии и других народов, чем тогда, когда были в жалкой роли данников союзного капитала. Вот в чем наша сила, и вот почему союзные империалисты от угроз перешли к переговорам.

– Я просто подумала, что если это кто-то из моего окружения, то фотографии меня могут натолкнуть на мысль… Но пока не складывается. А вот я, смотри, – она развернула альбом так, чтобы Андрею было видно, но он твердо сказал:

– Я за рулем, если заметила. Давай не будем подвергать опасности окружающих, – и Лена положила альбом на колени:

В ставке несчастного Духонина, поддержанного горе-политиками, бывшие там союзники нам заявили: шаги к миру приведут к неизбежным последствиям – это была скрытая угроза войной. Буржуазная печать сейчас же распространила горы ложных слухов об английском десанте в Архангельске, о движении японских войск. Но союзники убедятся в крепости Советской власти, опирающейся на народ. В войне против революционной России они натолкнутся на протест своих народов. Там еще кое-как держится хрупкое здание казарменной дисциплины, но, при попытке бросить на нас свои народы, из-под нее выглянет честное народное лицо. Они это поняли и быстро перешли к переговорам. Американский генерал Джэдсон сказал: время угроз по адресу Советской власти прошло, если оно вообще когда-либо существовало.

– Ты иногда отвратительно правильный.

Вчера еще, товарищи, мы нашли письмо Вильгельма к Николаю, в котором говорится о том, как полезно выступать с речью перед гвардией и обезглавливать террористов, в котором Вильгельм предупреждает Николая, что Англия будет поддерживать в России революционные партии. Я хочу вам сказать, товарищи, что ход мирных переговоров не зависит от степени благожелательности к нам кайзера. Когда генерал Гофман протестовал против распространения нами литературы в немецких окопах, наша делегация ответила: мы говорим о мире, а не о способах агитации. И мы заявили ультимативное требование, что не подпишем мирного договора без свободной агитации в германской армии. Был еще один пункт, вызвавший серьезный конфликт – это условие непереброски войск на западный фронт. Генерал Гофман заявил, что это условие неприемлемо. Вопрос мира в тот момент стоял на острие ножа. И ночью мы заявили нашим делегатам: не идите на уступки. О, я никогда не забуду этой ночи! Германия пошла на уступки. Она согласилась не перебрасывать войск, кроме тех, которые уже находятся в пути. Мы представляем революционный народ, это и дает силу нашей делегации. Наши переговоры происходят под стеклянным колпаком, и весь мир может видеть наши действия. Мы их ведем открыто. И в этом наша сила. Тайная дипломатия была бы для нас самоубийством. В вопросе о перемирии обе стороны щупают друг друга, и будь у наших врагов надежда после месяца отдыха двинуться снова на нас, они бы не капитулировали перед этим вопросом громадной важности. При штабах немецкой армии мы имеем своих представителей, которые будут контролировать выполнение условий договора. Я имею карту передвижения немецких войск за сентябрь и октябрь. При правительстве Керенского, затягивавшего войну, германский штаб имел возможность бросить войска с нашего фронта на итальянский и французский. Сейчас, благодаря нам, союзники находятся в более благоприятном положении. Наша задача – обеспечить перемирие на всех фронтах, но мы не берем на себя ответственности за все правительства, и на запрос союзников мы ответили, что не даем обещания не заключать мира в течение всего времени, пока они будут воевать.

– Мы с тобой сотрудники правоохранительных органов, дорогая, потому сами должны в первую очередь соблюдать то, что положено, – назидательно произнес Паровозников, и Лена не стала напоминать ему о постоянных претензиях Филиппа по этому поводу.

Она снова принялась листать альбом, с грустью думая о том, что самые беззаботные годы уже давно позади. Сейчас на многие вещи нет ни сил, ни времени, а зачастую – и желания тоже. А раньше, в студенчестве, стоило кому-то кинуть клич, мол, айда на выходные в поход или на каток, и все, оставалось только быстро собрать вещи или найти коньки, а настроение и желание появлялись сами по себе.

Мы хотим всеобщего перемирия, что означает нашу готовность к миру. Сядем за общий стол экзаменовать друг друга и увидим, кто кого обманывает, кто чего хочет. И если не явятся другие, то явимся мы и будем там адвокатами всех народов, всех армий как союзных, так и враждебных. Я напомню вам, товарищи, что в среде как союзных, так и центральных держав внутренняя спайка слаба. Австрия обвиняет Германию в вовлечении в войну; Германия говорит Австрии: ты – ядро на наших ногах. Германия с трепетом озирается на Австрию и Турцию. По ту сторону окопов у нас есть козыри, облегчающие нам наше положение. Я не знаю замыслов японской буржуазии, но я знаю, что усиление Японии будет ударом для Соединенных Штатов. Я знаю, что враги разъединены между собою; это и дает нам возможность вести самостоятельную политику. Мы первые пробили брешь в войне, терзавшей 42 месяца народы всего мира, мы нанесли удар самой войне. Немецкие солдаты, находящиеся на других фронтах, будут знать, что их братья, стоящие против русского фронта, не подвергаются в настоящий момент гибели и расстрелу. Это вызовет в них усиленное желание мира. Во вторник в Брест-Литовск приедут граф Чернин и Кюльман, чтобы подписать договор о перемирии. Этот договор создаст условия для мирных переговоров, во время которых мы спросим наших противников, согласны ли они принципиально на заключение мира на основе формулы русской революции. Если да, то мы спросим их, как они понимают это, как понимают они самоопределение галицийских и познанских поляков и украинцев; мы заставим их говорить прямо, чтобы они не могли укрываться за пустыми обещаниями. После обмена мнениями мы объявим перерыв, чтобы делегация могла вернуться сюда и довести все до сведения народов. В эти 28 дней мы пробудим Европу к лихорадочной жизни. Сведения нашего телеграфа будут ловиться слухом народов, оглушенных, опутанных войной. Мы не боимся хитрости наших врагов. Для переговоров мы послали людей, знакомых больше с тюрьмами и Сибирью, чем с дипломатической канцелярией. Мы сильнее их, потому что нам некого обманывать, и мы говорим правду, которая привлекает к нам сердца всех народов. С глазу на глаз мы предлагаем им заключить мир. Кто докажет, что на пути, по которому мы шли до 25 октября, мы могли спасти страну? Правительство Керенского и союзники, оценивая голову русского солдата в доллар, создавали разруху и подрывали в народе веру в революцию и в самого себя, без чего он не может жить и развиваться. Восстание 25 октября дало нам нравственное возрождение. Мы бедны, но сильны демократическим революционным сознанием: пока мы стоим твердо на почве честного мира, наш народ не погиб, живет и будет жить.

Лена не особенно любила кататься на коньках, чувствуя себя неуклюжей, однако никогда не пропускала походов с группой, чтобы не отрываться от друзей, да и весело это было – кататься гурьбой наперегонки, падать, подниматься, потом греться горячим чаем в раздевалке…



«Неужели кто-то из них вдруг сошел с ума и начал убивать? – думала Лена, вглядываясь в счастливые лица одногруппников на снимке. – Как я не хочу верить в это… И главное – почему объектом выбрана я, если Андрей вдруг прав и дело во внешнем сходстве между мной и убитыми девушками? У меня особо-то и не было поклонников среди сокурсников, я считалась недотрогой и «слишком умной» для мимолетного романа, а серьезных отношений в нашей группе между собой как-то не заводили. Да и на курсе я такого не припомню, если честно. Но тогда в чем причина?»

Слово получает снова тов. Троцкий для ответа на вопросы, предложенные ему отдельными членами собрания.

– В буржуазной печати часто упоминается о возможности отхвата Японской части наших восточных владений. Но политика капитала одинакова всюду. Он всегда готов отхватить то, что плохо лежит. Япония готова это сделать в любой момент, и это вовсе не стоит в связи с выполнением или невыполнением нами союзных договоров. Отвечая на вопрос о личности Шнеура, тов. Троцкий говорит: о нем хорошо отзывались знавшие его солдаты. Он был политическим эмигрантом, и поэтому его услуги были приняты. Что хочет выжать из этих фактов буржуазная и правая социалистическая печать? Ведь Шнеур был дипломатическим курьером правительства Керенского, Савинкова и пр.

– Елена Денисовна, до крыльца-то ножками придется, – опять громыхнул над самым ухом Андрей. – Пять минут стою уже – ты что, сама дверку открыть не можешь?

Теперь я перехожу к вопросу о гражданской войне. Крестьяне, рабочие и солдаты взяли власть в свои руки, чтобы подчинить общественный строй интересам трудящихся. Каждый должен работать, чтобы есть. Это – простое правило. Пока у власти было меньшинство, а народ находился в согбенном положении, в его распоряжении были стачки, протесты. Сейчас он сам у власти, восстают против него Каледины, Корниловы, находящиеся на содержании у крупной кадетской буржуазии, и высшее чиновничество. При Николае II они не делали стачек, они служили и Милюкову – это свой брат; когда у власти были горе-социалисты, они делали брезгливые гримасы, но все же служили. Теперь вы, трудовой народ, взяли власть, – и они ушли: совесть не позволила им служить власти советов, совесть, позволившая им все же захватить крупные суммы народных денег, чтобы выплатить стачечникам жалование вперед за два месяца. Ревизия из двух матросов, двух рабочих и двух солдат, которая очень не по нутру этим господам, нашла весьма секретную бумажку графини Паниной к кассиру: она велит кассиру выдать 90.000 р., которые будут ею перенесены в известное место. Наш долг – арестовать этих людей, как расхитителей народного достояния. (Общие возгласы: «Арестовать их!».) Да, товарищи, она уже арестована. Народ взял власть, как орудие полного освобождения. Банкирам и помещикам не бывать больше на русской земле.

– Ты меня сегодня бесишь, – сообщила Лена. – И давай как-то проберемся мимо кабинета Шмелева, не хочу с ним столкнуться, он меня с утра так отчитал – аж уши горели.

– То есть ты ему про письмо доложила?

У этих классов, привыкших к власти, есть уверенность, что они к ней вернутся. Народ шатается, и этим шатанием пользуются шатуны из лагеря правых эсеров и меньшевиков. Наша обязанность – выбить у них эту самоуверенность и вбить ее в голову народа. Если они не будут противиться вашей воле, не будет террора. Но они, повинные в этой войне, эти господа Милюковы Константинопольские и Дарданельские, как смеют они показываться на глаза народа?! Они идут против вас, и если народные массы, доведенные до отчаяния, прибегнут к террору, я не брошу в них камня. Народ пробуждается, и им, стоящим на пути его стремлений, не снести кары народного гнева, который обрушится на них. Когда Родзянки хотели сдать Петроград, чтобы обезглавить русскую революцию, когда Корнилов сдавал Ригу, чтобы запугать народ и взнуздать русскую армию, что оставалось нам делать? Скрестить руки и ждать? Нет, вы сами, товарищи-солдаты, запретили нам это, вы сказали: если вы не можете защитить Петрограда, заключите мир; не можете заключить мира – уйдите.

– А выбор был?

История человечества есть сплошная гражданская война. Лишь только народ, опутанный капиталом, поднимает голову, верхи обрушиваются на него всей своей силой. Теперь меч у вас, и в ваших руках он явится мечом правосудия, мечом защиты угнетаемых против угнетателей. В этом и отличие нашего порядка от старого. Раньше арестовывали солдат за неотдачу чести, помещики и Авксентьевы арестовывали членов земельных комитетов, – теперь мы, взяв власть в свои руки, говорим: станьте в общие ряды: выйдя из них, вы будете ослушниками не старшего, а всего народа. Жалкие меньшевистские плакальщицы – плакали ли они 18 июня, когда гибли тысячи, когда в ответ на протесты армии вводилась смертная казнь? Не в белых перчатках по лаковому полу пройдем мы в царство социализма; и еще много впереди неровностей и ухабов, где будем мы спотыкаться вместе с вами, споткнемся, и поднимемся и пойдем дальше. Нашей задаче – созданию трудовой рабочей и крестьянской артели – есть много помех. С несознательными крестьянами мы будем действовать словом, с сознательными саботажниками – силой. Сила обеспечит народное право. Где кончится сопротивление, там кончится сила. Чем больше помех, тем больше репрессий. На Урале, на юге подняты восстания против народной власти, и Центральный Комитет партии кадет является политической душой этой борьбы, стремящейся сорвать дело мира.

– Иваныч, небось, ОМОН предложил?

– Разумеется. Но ты ведь понимаешь, что этого совершенно нельзя допустить, если мы не хотим еще труп? – Она посмотрела Андрею в глаза, и тот кивнул:

Напрасно говорил представитель группы «Единство» о многих цветах. В России два цвета. Труженики в одном лагере – красного цвета; имущие в другом – черного цвета. Где мирнообновленцы, кадеты, октябристы и другие партии? Все они сплотились, когда народ поднялся против них. Все примирители, маклеры соглашательства, стоявшие между нами и ими, израсходовали доверие народа – они не стоят выеденного яйца. Пока крестьянин не возьмет землю, рабочий не станет у власти, армии не сольются в единую группу, спаянную внутренней демократической дисциплиной, пока этого нет, пока существует внутренняя борьба кадет, – восставшие против вас объявляются врагами народа. Товарищи, на вашем Съезде нет общей работы – кто-то кому-то здесь мешает. Что жизнь разъединила, того никакая резолюция не склеит, и если какой-нибудь Иван Петрович или другой мешает – уйдем от него. Крестьянская беднота, революционные рабочие и солдаты, стройте новую жизнь! Крестьянскому съезду место в Смольном – пусть идут туда крестьяне, которых Авксентьевы сажали в тюрьмы за землю. Пойдем твердо, товарищи! Мы их бросим на лопатки!

«Известия» N 245, 7 декабря 1917 г.

– Не волнуйся, сделаем все, чтобы Юлька осталась в порядке. Погоди… – вдруг остановился Паровозников у самой входной двери и тут же получил удар в плечо от выходившего сотрудника. – Извините… – Он посторонился, пропуская того, и снова посмотрел на Лену: – Зритель знал Воронкову, потому и умыкнул ее.

Л. Троцкий. РЕЗОЛЮЦИЯ, ПРИНЯТАЯ НА ЗАСЕДАНИИ ВСЕРОССИЙСКОГО СЪЕЗДА КРЕСТЬЯНСКИХ ДЕПУТАТОВ, О МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРАХ (3 декабря)

– Ну и что? – Лена обогнула Андрея и вошла в здание, показав пропуск дежурному. – Юльку знали все мои однокурсники, собственно, как и меня знали те, кто учился с ней. Такое, знаешь, перекрестное опыление – получилась одна большая актерско-юридическая компания.

– И вот это меня пугает, – заметил Андрей, увлекая Лену за собой на лестницу запасного выхода. – Ну что? – перехватив ее удивленный взгляд, спросил он. – Хотела же мимо кабинета Шмелева не идти, тогда нам сюда.

2-й Всероссийский Съезд Советов Крестьянских Депутатов, заслушав доклад о перемирии, приветствует первый крупный успех, завоеванный на пути борьбы против бесчестной империалистической бойни, и обещает поддержку миллионов крестьян и солдат той политике ЦИК и Совета Народных Комиссаров, которая направлена к скорейшему достижению честного демократического мира народов. Крестьянский Съезд призывает крестьян, рабочих и солдат Германии и Австро-Венгрии дать беспощадный отпор империалистическим требованиям своих правительств и таким путем обеспечить скорейшее заключение народного мира. Крестьянский Съезд призывает солдат, крестьян и рабочих Франции, Англии, Италии и других союзных стран преодолеть сопротивление своих империалистов и обеспечить участие своих представителей в переговорах о мире.

– Нет, я не об этом. Почему тебя пугает новость о нашей с Юлькой общей компании?

– Круг подозреваемых становится в два раза шире, – снисходительно объяснил Паровозников. – Сама-то не доперла? Работы непочатый край, а времени всего двое суток, сама же сказала. И полдня мы уже бездарно профукали, не кажется?

Крестьянский Съезд постановляет перевести эту резолюцию на немецкий, французский и другие языки и сообщить ее всеми возможными способами всем воюющим и нейтральным народам.

Долой войну!

– Ну почему профукали? – не согласилась Лена, поднимаясь вслед за Андреем по узкой лестнице. – Мы сейчас фотографии отсмотрим, вдруг что-то найдется. Там наверняка есть снимки и с совместных вечеринок, у Юльки в группе, помню, учился парень… как же… а, Сергей Лосев, точно… он с фотоаппаратом не расставался.

Да здравствует перемирие!