— Толку от тебя, — проворчал он добродушно и почесал трясущийся подбородочек.
Так Вишенка и оказалась в безумной компании огромных собак, впервые наслаждавшихся жизнью. Их улыбки говорили сами за себя, и даже невозмутимость Дики была проявлением умиротворенности, которая в старости становится синонимом счастья.
И только Монике ни до кого из них не было дела. У нее появился свой человек…
— Хороший рассказ, — поделился с ней Артур, отложив телефон. — Тебе понравился бы, хотя там и нет собаки… Он об очень одиноких людях… Я был таким же.
Она доверчиво ткнулась мокрым носом в его щеку, а он медленно, чтобы не спугнуть, провел ладонью по жесткой шерсти. Не могла она остаться мягкой — слишком долго Монике приходилось выживать на улице.
«Ей тоже приходится выживать», — подумал он о Жене, которая в эту минуту выбежала в сад с сынишкой, прижимавшим к животу футбольный мяч. Откуда он взялся в доме Сашкиного отца? Артур не мог представить Каверина играющим с Машей в футбол… Да с кем бы то ни было!
Ромкину бабушку посадили под домашний арест, но поскольку никакого вреда внуку она не причинила и не собиралась, вряд ли ее ожидало суровое наказание, ведь она являлась близкой родственницей. Женя тоже не жаждала расправы, ей хотелось только одного: чтобы Елене Геннадьевне отныне и навечно запретили приближаться к внуку. Но этого Логов не мог ей гарантировать, все зависело от судьи.
Ловко ведя мяч, брошенный сыном и весьма заинтересовавший Бутча с Друллом, Женя приблизилась к Артуру и улыбнулась, оглядев их с Моникой:
— Как мило…
— Не смей над нами смеяться, — погрозил он пальцем.
Почему-то Артура так и тянуло улыбнуться ей в ответ. Теперь, когда синяк под глазом сошел, а тревога отпустила, Женя стала казаться ему совсем другой. Так меняется комната после того, как откроют шторы и впустят солнце, готовое проявить оттенки цветов — от пастельных до броских. В Жене было больше сдержанных красок, но они казались теплыми, и было понятно, почему сынишка так любит ее.
— Можно Ромке поиграть с Вишенкой?
Артур удивился:
— А почему — нет?
— Ну я на всякий случай…
— Она же не моя собака. Общая.
Женя покачала головой:
— Никому не понравится быть общей. Каждая хочет быть единственной.
Почему-то ему показалось, будто говорит она не о собаках… Но ступить на эту опасную тропу Артур не решился.
— Для Вишенки такой мяч слишком велик, — сказал он мальчику. — Сбегай к Саше, у нее где-то валялся теннисный. В самый раз будет.
Ромка помчался к дому вприпрыжку, и, провожая его взглядом, Артур ощутил, как отозвалась память тела и в икрах ожила легкость и радость от того, как пружинит трава, подбрасывая тебя. Острые лопатки овевает свежестью, а губы расползаются сами собой просто потому, что тебе всего пять лет и можно носиться с утра до вечера следом за пестрыми бабочками, сворачивать из тетрадных листков самолетики и запускать их так, чтобы прилетели к папе — ему ведь пригодится самолет? А потом собрать для мамы букетик одуванчиков или ромашек: тогда Артур никак не мог решить, какие цветы нравятся ему больше.
Но Саше сейчас дарил ромашки, они ведь напоминали ее — такие же светлые, с солнышком в сердцевине. Оставлял их на кухонном столе в стакане с водой, представляя, как ее сонный взгляд прояснится, нальется синевой. Ни разу она не поблагодарила его за букетик, но Артур в этом и не нуждался. Сашка была для него тем единственным человеком, которому он хотел дарить радость, ничего не требуя взамен. Совсем ничего.
— У вас нет детей? — осторожно поинтересовалась Женя, присев рядом на траву.
Моника посмотрела на нее с сомнением, но ворчать не стала. Раз хозяин не против, пусть сидит…
Почему-то ему захотелось ответить откровенно:
— Я мечтал, чтобы Сашка стала моей дочерью. Но поскольку мы с ее мамой не успели пожениться, она скорее мой друг, чем ребенок. Тем более она уже взрослая барышня!
— Она очень привязана к вам…
— И я к ней. Друг без друга мы просто не выжили бы, когда Оксана… погибла.
— Вы поймали убийцу?
— Поймал. — Он едва удержался, чтобы не поморщиться. — Это длинная история и очень тяжелая. Давайте не будем…
— Давайте, — охотно откликнулась Женя.
Артур опять подумал, что тот внутренний стержень, который придал ей сил и погнал за тысячи километров, как волчицу по следу детеныша, размяк от Ромкиного тепла, и Женя стала обычной молодой матерью, мягкой и улыбчивой. И это преображение застало его врасплох, ведь сейчас она все больше напоминала ему Оксану.
— Ромке известно, где его отец?
Она покачала головой:
— Я решила, что пока не стоит ему говорить. Может проболтаться в садике… По простоте душевной! Вы же видите, какой он… Бесхитростный. А ребята потом задразнят. Да и воспитатели не удержатся, кольнут… Они у нас слишком молоденькие, чтобы понять.
— Бежит, — предупредил Артур, завидев, как мальчик вылетел из дома со скоростью пушечного ядра.
Но Ромка направился не к ним, а прямиком к Вишенке. В руке у него желтел лохматый мячик, который заметила и Мари…
«Сейчас отберет», — встревожился Артур.
И Ромка, видно, подумал о том же, потому что, не добежав до собак, сунул мячик под футболку и заправил ее в шорты. Беззвучно рассмеявшись, Логов одобрительно заметил:
— Он у вас сообразительный.
— Этого не отнять, — Женя улыбалась, наблюдая, как ее сын бережно поднимает Вишенку и уносит в другой конец сада. — Пойду к нему. Боюсь теперь оставлять.
Разочарование царапнуло душу. Ему не хотелось, чтобы она уходила. Не только сейчас — вообще из его жизни. И это было так неожиданно, что рука сама потянулась удержать Женю.
Она бросила взгляд на эту руку, часто заморгала, и Артур понял, что выдал себя.
* * *
Это воскресенье мы все провели «на расслабоне», как говорит Никита, который сейчас валяется в шезлонге в одних шортах. Артур напомнил Разумовскому, что у них вообще-то отпуск, и хоть один день погреться на солнышке им можно позволить. Для меня это заявление стало неожиданностью, ведь обычно, начиная расследование, он мог не спать и не есть, пока не докопается до истины, а тут неожиданно остался дома. Как будто что-то изменилось в его жизни…
С полудня, когда мы все выползли из дома, над садом витало марево успокоенности и лени, исходящее больше от нас самих, чем от природы. Мы вернули Жене сына, дали по рукам самоуверенной богачке и спасли от голодной смерти Вишенку, которая забилась в угол ванной и тряслась от страха и безнадежности. Артур прав: разве не заслужили мы одного дня солнечного безделья?
Правда, мне было не по себе, пока он читал мой новый рассказ. Никита опередил его и уже расхвалил меня, но его мнению я не очень доверяла: он был пристрастен… Артур мог сказать правду. Поэтому у меня всегда сердце выскакивает в такие минуты, и я обычно пытаюсь подсмотреть — на каком он фрагменте? Чему улыбается? Значит, эта фраза особенно удалась? Или просто вызвала ассоциации, откликающиеся улыбкой? Но на этот раз Артур разлегся под деревом так, что к нему невозможно было подобраться незамеченной. Да еще Моника была начеку, тут же приподнимала голову, стоило кому-то выйти в сад. А подглядеть издали — не с моим зрением…
Поэтому я оставила эти попытки, бесшумно обошла дом и вытянулась на траве прямо перед крыльцом. Раскинула руки и смотрела в небо, точно зная, что Артур сейчас видит эти же облака, только чуть с другого ракурса. Сегодня они были вытянутыми и плоскими, недвижимыми, точно на их высоте совсем не было ветра. А по траве он пробегал приятными волнами, и я жмурилась от удовольствия. Пока не уснула…
Сны преображают время, оно становится пластичным, меняет густоту. Порой пять минут кажутся парой часов — высыпаешься на славу! Но сегодня меня просто расплющило сном, и сознание тоже показалось бесформенным, оно возрождалось пятнами, обрывками мыслей. Ощущение было, будто меня приковали к чугунному шару, который и мое тело наполнил такой тяжестью, что не под силу было даже просто шевельнуться. Засыпать было куда приятнее.
Со мной не было ни телефона, ни часов, и я не могла понять — сколько отсутствовала? Но за это время угрюмые низкие тучи вытеснили те невинные облачка, которые убаюкали меня.
— Кажется, дождь собирается…
Эту фразу часто повторяла мама, она любила сказку про Винни-Пуха. И всякий раз, когда небо тяжелело назревающей грозой, я тоже машинально произносила такие слова. Во мне много маминого, хотя внешне мы совсем не похожи — я ниже ее на голову, и волосы у меня совсем светлые, а не золотисто-медовые, как у нее. И в моих глазах больше голубизны, чем зелени. Зато голоса у нас похожи: однажды я ответила вместо мамы по ее телефону, и Артур перепутал нас. Может, поэтому ему так нравится разговаривать со мной? Если закрыть глаза, то можно представить, что она жива, она рядом… Вот только рано или поздно глаза приходится открывать.
А мне захотелось вырвать свои, когда я повернула за угол дома и увидела, как Артур подхватил на руки Ромку и кружит его, хохочущего на весь сад. А Женя смотрит на них так, будто нашла, наконец, сокровище, которое искала всю жизнь.
Скажу честно, это было неожиданно. И самым неожиданным было то, как сдавило у меня в груди…
Попятившись, я снова скрылась за углом и наткнулась на что-то мягкое и живое. Моника смотрела на меня так, словно и у нее щемило сердце…
— Тебе тоже не хочется это видеть? — Я коснулась ее рыжего лба, но собака уклонилась и взглянула на меня недобро.
Мне она ничуть не сочувствовала. Ей невмоготу было делить Артура ни с кем… И я понимала ее. Вот себя не понимала: ведь чуть ли не вчера я сама твердила, что он не обязан хранить верность моей маме всю оставшуюся жизнь! А Женя была далеко не худшим вариантом…
Что же тогда так поразило меня?
— Пойдем, — позвала я. — Хочешь на речку? Ох, погоди… Сейчас ведь дождь пойдет, похоже. Что-то я совсем плохо соображаю…
Так и не проявив сострадания, Моника медленно направилась к тому дереву, под которым они валялись с Артуром, будто трава до сих пор хранила его запах и тепло. А может, собака могла их почувствовать? Я молча проследила, как она плетется, тычется носом в траву, растягивается во весь рост… Нетрудно было представить, что творилось у нее в душе. Меня саму охватило то же ощущение брошенности, хотя Артур не был моим отцом и я не должна была ревновать его. Друзья ведь не принадлежат нам одним?
Почему в эти минуты меня так тянуло на берег Учи, поросший высоченными березами и густыми камышами, давшими приют многим утиным семьям? И плевать было, что тучи вот-вот прорвутся и с неба хлынут холодные струи. Купаться я не собиралась, но эта скромная речка с недавнего времени стала для меня местом силы, и я отправлялась на ее мягкий берег всякий раз, как душа была не на месте.
Решив, что докладывать никому не обязана, я вышла за ворота усадьбы. В последний момент, когда я уже хотела закрыть калитку, меня догнала длинноногая Мари и заглянула в глаза с веселым ожиданием: «Ты гулять? Возьмешь меня с собой?»
— Пойдем, — позвала я, хотя поводка с собой не было, а это было против правил.
Но я решила, что перед грозой улицы поселка вымрут и никто не испугается моей собаки, которая и впрямь бывала суровой, но только с псами. С людьми она вела себя уважительно, а со мной почему-то превращалась в щенка, готового скакать на задних лапах, мотать головой, зажимая мячик в зубах, и извиваться на спине, подставляя для почесывания светлое брюшко… В общем, лучшей компании было не сыскать!
Мы пробежали с ней по тропинке, ведущей к реке, между рядами воинствующей крапивы, уже переросшей меня, что, в принципе, неудивительно… Артур все грозился скосить ее, но до дела так и не дошло, ведь никого из нас она пока не обожгла.
Странно, почему-то в Москве я не так остро ощущаю свой рост, хотя, казалось бы, монументальные дома, и Останкинская башня, и знаменитая статуя Мухиной, находившиеся в нашем районе, должны подавлять меня. Но только в Образцове, где буйство природы казалось просто разгульным, я начинала чувствовать себя Дюймовочкой, пытающейся выжить в мире рослых людей.
Может, за это меня и любили собаки? Я находилась к ним ближе и все же оставалась человеком, способным позаботиться о них.
Бедные березы уже нещадно гнуло ветром — предвестником грозы. Слабенькие листки неслись вдоль земли, обгоняя сломанные веточки. В любую минуту могло громыхнуть, и нужно было следить за Мари, чтобы она с испуга не пустилась в бега.
— Все хорошо, — заверила я ее. — Пока еще можно подойти к дереву, а когда засверкают молнии, лучше не стоит. Вот так, молодец…
Поверхность Учи покрылась серой рябью — ветер дул против течения. Уток с потомством нигде не было видно, они уже попрятались в камышах. Похоже, они оказались умнее меня. Я посмотрела на противоположный берег, где вчера утром наперебой скрипели два коростеля, а из деревни их перекрикивали осипшие петухи. Сейчас все они затаились, и если бы не ветер, то стояла бы пугливая тишина…
Я вдохнула полной грудью и поняла, что жду разгула стихии.
Первая молния разрезала все небо до земли ломаной линией, ослепительной настолько, что глазам стало больно. Я сразу присела и обняла Мари за шею. Когда громыхнуло с таким треском, будто в небе кто-то разломил о колено огромную сухую доску, собака вздрогнула всем телом, но я держала ее и прижималась щекой:
— Не бойся, Мари, это всего лишь гроза. Она тебя не обидит… Это люди — мастера обижать друг друга.
И мне показалось, что собака кивнула, хотя мои упреки были несправедливы: Артур ни разу меня не обидел, а уж нашу Мари тем более… Неужели в душе я была такой мелочной собственницей, что не желала ему счастья, лишь бы иметь возможность упиваться мыслью: мою маму любил самый красивый мужчина на свете? Но ведь так и было, и этого не стереть из нашей памяти, сколько женщин ни появилось бы в жизни Логова… Мама останется его главной любовью и самой болезненной потерей.
Яростные струи уже хлестали по нашим спинам, а мы с Мари все сидели, обнявшись, на берегу реки. Мне вспомнился евпаторийский ливень у моря, но я постаралась отогнать это видение годовалой давности — до сих пор побаливало… Молнии вспыхивали в разных углах неба, от грома закладывало уши, но страшно мне не было. Больше я боялась вернуться сейчас домой и выяснить, что Артур даже не заметил нашего исчезновения.
Поэтому, когда сквозь оглушительный шум дождя пробился его голос, звавший меня по имени, я почувствовала себя самой счастливой на свете…
Хотя Артур орал на меня так, будто я пыталась поймать макушкой молнию:
— С ума сошла?! Тут настоящее светопреставление, а она гулять отправилась!
Схватив за руку, он потащил меня за собой, а Мари помчалась впереди нас, видно, радуясь возвращению домой. Зонтика Артур не прихватил, да тот и не помог бы, ведь я уже промокла до нитки, да и он тоже, но Логов был из тех счастливых людей, которых ничто не портит. Его мокрые волосы облепили череп крупными завитками, и стало видно, какой он правильной формы. Слизывая капли, Артур уже смеялся, и улыбка сейчас тоже казалась особенно светлой, точно омытой дождем. Бирюзового цвета домашняя футболка, в которой он выскочил искать меня, прилипла к телу, демонстрируя рельеф мышц, и я удивилась: его ведь не заманишь в тренажерку, как ему удается сохранять форму?
— Ты очень красивый! — прокричала я сквозь шум дождя.
Он не расслышал.
* * *
— Наведаемся в наш любимый банк? — Логов улыбнулся так, словно предлагал неспешную прогулку по тенистому парку с мороженым в руках.
От последнего Никита сейчас точно не отказался бы — жара донимала. Выскочив из Комитета, они почти бегом припустили к «Ауди», готовой порадовать прохладой кондиционера.
Прыгнув на пассажирское сиденье, Никита торопливо щелкнул ремнем безопасности. Логов гонял так, что пристегнуться стоило! С ним рядом любой момент наполнялся значимостью последнего…
— Вы хотите поговорить с кем-то конкретным?
Артур повернул ключ зажигания, включил кондиционер и блаженно застонал:
— Да…
— Это вы от удовольствия? Или это ответ на мой вопрос?
— И то, и другое.
Подождав, Ивашин вынудил себя спросить:
— И с кем?
Это смахивало на мистику, но стоило Артуру сесть за руль, и «пробки» на столичных улицах рассасывались сами собой. Сейчас они мчались к востоку Москвы, и Никите представилось, как было бы здорово проехать так всю страну — до самого океана, которого он никогда не видел. Да и Логов, наверное, тоже. Не говоря уж о Сашке… Может, им устроить однажды такой вояж через Урал и Сибирь, если Артур не пожалеет машины? Дороги-то за Уральскими горами, говорят, не очень…
— Вот что меня смущает, — не подозревая, как далеко улетели его мысли, заговорил Логов. — Зачем человеку самому являться к нам и откровенно врать? Держался бы начальной версии: ничего не помню, все как в тумане…
— Это вы про Игната Науменкова?
— Ну разумеется! Какого черта он решил изменить показания, если точно знал, что мы уже опросили всех? И судя по тому, как он себя вел на следственном эксперименте, его самого одолевают сомнения… Была ли кровь на его мизинце? И откуда она взялась? Может, кто-то, находившийся рядом, поранился, падая на пол, а Науменков испачкался?
Никита вздрогнул:
— Так Бочкарева же разбила колени!
— Точно… И если Игнат лежал рядом с ней, то вполне мог и в ее крови измазаться, и директора убить.
И неожиданно громко чихнул. С энтузиазмом высморкавшись, он пробормотал:
— Похоже, я перебрал с кондиционером…
— Моя бабушка говорила, когда человек чихал после каких-то слов: «Правду сказал».
Артур взглянул на него неожиданно сумрачно:
— Убийца Шмидта — Игнат Науменков? И в метро был такой же дрыщ… Тот, что Бочкареву толкнул. Тут много силы не требуется.
— А мотив? — придирчиво поинтересовался Ивашин.
— Мало ли. Надо покопать его прошлое. Вдруг Шмидт бросил его маму…
— …беременную Игнатом, — подхватил Никита и заржал. — Ради дамы с собачкой! Бред…
— Согласен. Но знаешь, сынок, в жизни и не такой бред происходит сплошь да рядом! Поверь старику Логову.
Банк уже работал в обычном режиме, но клиентов в зале не оказалось. Похоже, все любопытствующие явились поглазеть на место преступления еще двадцать второго, а спустя три дня волна уже схлынула.
К ним уже поспешно направлялся консультант, но сегодня это оказался не Игнат Науменков. Подавив разочарование, Логов показал удостоверение и попросил:
— Проводите-ка нас, любезнейший, к достопочтенной мисс Марпл.
— К кому?!
— К Марии Владимировне Высоковской.
— А… — Консультант, на бейдже которого значилось имя «Кирилл», переводил встревоженный взгляд с одного лица на другое. — Ну пойдемте.
И сделал странный жест, адресованный брюнетке в белой блузке, который, видимо, означал: ему нужно отлучиться. Она кивнула с непроницаемым видом.
— А Науменков сегодня не работает? — поинтересовался Логов, когда Кирилл открыл перед ними дверь.
— К счастью, нет.
— Даже так?
— Ну, — Кирилл уклончиво повертел головой, — он же у вас — главный подозреваемый? Разве не так?
— Не пойман — не вор, — отозвался Артур. — Сотрудники банка должны знать это как никто…
Консультант насупился, но спорить не стал — себе дороже. Артуру показалось, что он неуловимо похож на Игната: такой же худосочный и нежный. «А Науменков не преувеличивал, коллеги действительно подозревают его, — признал Логов. — Если он не виновен, то больше всех заинтересован, чтобы мы поймали убийцу. Поможет ли мисс Марпл?»
Чтобы не пугать ее, Артур заранее энергично высморкался и поискал взглядом мусорную корзину. Кирилл молча указал в угол, а Никита сочувственно качнул головой.
— Болеть сейчас нельзя, — произнес Артур сурово, обращаясь то ли к ним, то ли к себе.
— Лучше вообще не болеть! — отозвался Ивашин, развеселив его. Только он умел произносить прописные истины с видом мудреца.
«Какой кабинет у Высоковской? — гадал Артур, пока они поднимались на второй этаж. — Такой же серебристый и чистенький, как она сама? Или ей удастся удивить меня?»
Ей удалось. Стены в ее офисе оказались синего цвета, а по ним, как надувные мячи по волнам, были разбросаны разноцветные пятна пейзажей — городских и сельских.
— Это все — дорогие вашему сердцу места? — спросил он после приветствия.
Не удивившись их появлению, Мария Владимировна обвела картины пристальным взглядом, точно давно не замечала их:
— Вы угадали, молодой человек.
— Артур Александрович, — подсказал он.
Она улыбнулась:
— Конечно. Думаете, я могла забыть имя такого невероятного мужчины?
«Да она не промах!»
— Мария Владимировна, вы смущаете меня!
— Полноте… Уж вам наверняка не привыкать к дамским восторгам.
— Не стану вас разочаровывать.
— Но, с вашего позволения, я буду держаться от вас подальше. В буквальном смысле: у вас насморк, насколько я успела заметить? А мне необходимо оставаться в строю. Особенно теперь, когда с нами нет Виктора Михайловича…
Кивнув, Артур остановился перед изображением узкой испанской улочки. Как они с Оксаной мечтали поколесить по стране фламенко и корриды… Горячий ветер ворошил бы ее солнечные волосы, а море оглаживало загорелые плечи. Она смеялась бы, а он целовал ее соленые губы…
За плечом раздался голос Марии Владимировны:
— Это Ронда. Не бывали?
Он покачал головой:
— Так и не довелось…
— Ну какие ваши годы! — бодро возразила она, и Артуру показалось, что эта женщина уловила его печаль. — Мы путешествовали по Испании с мужем. Он умер… Уже около двадцати лет назад. Восемнадцать, если быть точной.
— О… Так давно? Вы были счастливы с ним?
— Мы любили друг друга всю жизнь. А счастье… Это категория не постоянная. Оно проявляется вспышками. Никто не может быть счастлив постоянно, это состояние зависит от многих обстоятельств, не только от любви. Вы согласны?
Отвернувшись от несбывшейся мечты, он попросил:
— Мы можем снова поговорить с вами о дне ограбления?
— Разумеется.
— Только заранее прошу прощения, если буду шмыгать. Просквозило, видимо.
— Обычное дело в такую жару. Отцу моей подруги детства пришлось голосовые связки удалить после того, как напился кваса из холодильника. Так и булькал до конца жизни.
Сухонькая ручка протянулась к небольшому столу для совещаний, и Артур обошел его, чтобы сесть напротив нее. Ивашин пристроился с ним рядом и достал диктофон. Логов указал на него глазами:
— Вы не против?
— Да что вы, пожалуйста!
— Мария Владимировна, — начал он вкрадчиво, — вы сообщили нам, что во время убийства Шмидта находились по левую руку от него. Так?
Она помедлила только пару секунд:
— Как мне помнится…
— Вот в этом и беда! — сокрушенно воскликнул Артур.
— А что такое?
— Память. Она подводит нас чаще, чем хотелось бы…
— Вы имеете в виду…
— Есть еще один человек, который убежден, что находился на этом месте — слева от Виктора Михайловича.
— Да уж я догадалась, — насмешливо подтвердила она. — Игнат Науменков.
— Выходит, он лжет?
Покрытое сеточкой морщин лицо даже не дрогнуло. Опустив короткие ресницы, Высоковская задумалась и выразила сомнение движением губ, показавшимся Никите неприятным.
— Возможно, вы правы… Вы же понимаете, там царила такая паника. Может, я что-то перепутала… Лево-право. Помните, в царской армии крестьянам-новобранцам привязывали к рукам пучки сена и соломы? Тем никак не удавалось запомнить, где право, где лево… Так им подавали команды: «Сено! Солома!» О чем, бишь, я? Возможно, я находилась слева от Виктора Михайловича, потому что помню его бородавку, но между нами был Игнат… Я не отрицаю этого.
— Вы симпатизируете этому парню? — Артур решил спросить напрямик, хоть ему и не хотелось смущать Марию Владимировну.
Эта пожилая дама нравилась ему. Его мама сейчас была бы ее ровесницей.
— Он — добросовестный, хороший мальчик, — отозвалась она сдержанно.
— Директор был им доволен?
— Господи, о чем вы?! Шмидт… То есть Виктор Михайлович его в глаза не видел.
— То есть никакого конфликта у них даже не намечалось?
Высоко подняв круглые брови, Мария Владимировна произнесла с откровенным сарказмом:
— У директора банка с простым консультантом в зале? Вы шутите? Они жили в разных мирах…
— Вот и я о том же, — подхватил Логов. — Что, если Игнату Науменко до смерти хотелось просочиться в мир шмидтов? Просто до смерти…
* * *
Женя с сыном улетели в понедельник днем, но такси я заказала им сразу после завтрака, чтобы не опоздали на регистрацию и не устраивали суету в аэропорту. Вишенку они увезли с собой…
Мне показалось, Женя взглянула на меня с обидой, когда во время воскресного ужина Артур объявил, что взял им билеты.
— В онлайн-кассе уже ничего не осталось, пришлось использовать свои каналы, — сообщил он.
Потом признался: ему удалось устроить все так, чтобы никто не сомневался — у собачки имеются необходимые прививки. Наверняка же покойная Татьяна Андреевна следила за ее здоровьем!
Я не решилась спрашивать, в каких еще сферах у него имеются «свои каналы». Сейчас никто не называет их блатом, хотя суть не изменилась.
— Хорошо. Спасибо, — в Женином голосе послышалась сдержанная покорность.
И от этого мне вдруг стало не по себе, точно я прогоняла безобидную собаку, только-только поверившую, что она нашла свой дом. Женя ведь не была послушной девочкой, которой можно было командовать, но спорить не стала, хотя, может, ей вовсе и не хотелось улетать так сразу…
— Мне все равно нужно на работу, — добавила она, будто пыталась помочь нам справиться с неловкой ситуацией.
А после ужина сразу увела сынишку в комнату, сославшись на разницу во времени — в их городе уже наступала ночь. А мне вспомнилось, что еще утром она собиралась сводить Ромку на ВДНХ и на Красную площадь…
От Никиты это тоже не ускользнуло, и когда я мыла посуду после ужина, он вернулся в кухню и принялся пытать меня:
— А что произошло? Вы поцапались?
Я изобразила недоумение:
— С кем?
— Да с Женей, конечно! С чего она так вдруг засобиралась домой?
— А я-то при чем? Это Артур купил им билеты.
Делиться с ним своими сомнениями я не собиралась…
— То есть ты была не в курсе? — Он по-прежнему таращился на меня с подозрением. — А с чего ты вдруг сегодня удрала из дома? Да еще во время грозы…
Выключив воду, я медленно стянула перчатки. Никита напрягся, точно я могла швырнуть одну из них ему в лицо.
— Слушай, радость моя… Ты не совал бы свой нос не в свое дело, а? Тебе не хватает официальных расследований?
Он расплылся в детской улыбке:
— А-а… Значит, в точку? Сашка, а ты не ревнуешь его часом?
— Что?! — Я так и задохнулась.
— Очень похоже. Меня это, конечно, не радует, но я могу понять: Логов — практически идеален. Умный, благородный. Мне не совсем нравится, как он пользуется своей физиономией, чтобы разговорить свидетельниц, прямо влюбляет в себя каждую! Но, как говорится, у каждого собственный метод. А следак он отличный… Чем не идеал? И, самое странное, от этого даже не тошнит…
— Что ты несешь вообще? — Я толкнула его в плечо. — Заткнись немедленно.
— Ты сейчас о том, что Логов — не идеален? Или о том, что ты не влюбилась в него по уши? Да не бей ты меня! Отвяжись… Вы же взрослые люди, кому какое дело? Даже я не буду против.
— Замолчи! — взмолилась я. — Ты даже не понимаешь, какую чушь несешь!
— Не понимаю, — согласился он. — В чем же чушь?
Я отрезала:
— Во всем! И только попробуй еще хоть раз заговорить на эту тему.
Ухмылка сползла с его губ, и лицо Ивашина уныло вытянулось. Несколько секунд он смотрел на меня своим единственным грустным глазом, потом вздохнул:
— Твое дело. Но жизнь проходит, Сашка! Тебе ли этого не знать… Чего тянуть? Пусть только кто попробует вас осудить — я первый заткну ему рот.
Ивашин вышел из кухни, а я сползла на пол и прижалась спиной к дверце рабочего стола. То, о чем говорил Никита, было так глупо… Он не смел даже заикаться о таком! Даже мысли допускать…
Но и злиться на него я не могла. Не только потому, что он так много сделал для меня — квартиру продал, лишь бы мне удалось создать собачий приют, о котором я мечтала, и не думать с ужасом, чем стану кормить своих друзей завтра… Это было грандиозное самопожертвование с его стороны, но не поэтому я так дорожила своим другом. Он был таким своим! По-настоящему родным, как брат, которого у меня не было, и я скорее руку себе отгрызла бы, чем согласилась расстаться с Никитой.
Он мог бы даже оставить квартиру себе, я не умерла бы, если б ничего и не вышло с приютом. Миллионы людей так и живут с несбывшимися мечтами и, возможно, даже считают, что их жизнь удалась. По крайней мере, не начинают утро с оплакивания своей судьбы. И я выстояла бы… Хотя и не чувствовала бы себя настолько счастливой.
Счастливой?
Похоже, будто я счастлива? Сижу в уголке кухни, обхватив колени, как девочка, которую наказали за разбитое окно… А если я разбила жизнь? И Артуру, и Жене, и даже этому чудесному Ромке, который мог получить прекрасного отца. Какого черта я тут устроила?!
Уцепившись за край стола, я поднялась и на цыпочках побежала к Артуру. Я должна была убедить его, что между нами ничего не изменится, даже если он женится — хоть десять раз! Это никак не скажется на наших совместных расследованиях, на разговорах о самом важном, и я всегда буду присылать ему свои новые рассказы. Они даже могут остаться здесь, в этом доме места хватит и для Жени с Ромкой.
Ногтем постучав в дверь, за которой Артур, наверное, проклинал меня, я прислушалась и чуть не оглохла от жаркого шума, родившегося в голове: «А вдруг там Женя?!» Перед моими глазами мгновенно пронесли сцены, которых мне лучше было не видеть: «сплетенье рук, сплетенье ног…»
И в ту же секунду я поняла, что не выдержу, если они останутся жить здесь и будут заниматься любовью в нескольких метрах от меня.
Мои ноги стали ватными, но мне как-то удалось сделать несколько шагов прочь, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге возник Артур — уже в другой футболке, бирюзовая же промокла насквозь, но все же не раздетый…
— Сашка? — не похоже было, чтоб он особенно удивился.
— Я хотела сказать…
— Заходи. — Артур посторонился, пропуская меня.
В его комнате я бывала десятки раз, но сейчас окинула ее особым взглядом. Я искала следы Жениного пребывания здесь. Но все выглядело как обычно. И мамины фотографии — на стенах, на письменном столе и рядом с кроватью на тумбочке — он не убрал.
— Садись, — предложил он, указав на кожаный стул, больше похожий на небольшое кресло с подлокотниками.
И сам сел напротив, внимательно рассматривая и выцарапывая заусеницу на большом пальце.
«Он не идеален, — подумала я с облегчением. — Он не думает о красе ногтей…»
— Ты решила проверить — не затащил ли я ее к себе? — не глядя на меня, уточнил Артур. — Не затащил, как видишь.
— И желания такого не было?
Он поднял глаза — в них было столько печали, что у меня защипало в носу. Отвечать он был не обязан, но все же сказал:
— Было. Я ведь живой человек, Сашка. Не робот, лишенный физических потребностей. Но от многих людей я отличаюсь тем, что изо дня в день наблюдаю, как люди калечат свои судьбы, просто поддаваясь тайным желаниям. И не только свои…
— Ты не искалечил бы ничью судьбу, если б…
Артур вгрызся в ноготь и с облегчением сплюнул в сторону.
— Болеть будет, — предупредила я. — Не стоило этого делать.
— Вот и я так решил: не стоит…
— Я… Я не о том.
— А я о том. Не сочти за пафос, но я предал бы… себя в первую очередь, если бы… Честнее снять проститутку, когда совсем невмоготу.
Это стало для меня откровением, но не вызвало протеста. Действительно, честнее.
Обведя взглядом стены, с которых улыбалась моя мама, Артур заговорил тихо и неспешно, но я не могла отделаться от впечатления, будто он сглатывает кровь:
— Ты никогда не задумывалась о том, что главная движущая сила человеческой жизни — ожидание? Ребенок ждет, когда повзрослеет. Подросток — когда сойдут прыщи. Студент живет в ожидании диплома. Потом начинается ожидание встречи со своим человеком, рождения ребенка, желанной вакансии… А вот выплачу ипотеку, тогда, наконец, и начнется жизнь! Пенсия, как освобождение от нелюбимой работы. Прибавка к пенсии. Вечное ожидание…
— К чему ты клонишь?
— Я больше ничего не жду, — признался он. — И не хочу. Но продолжаю жить. Зачем?
Нужно было срочно найти самые правильные слова, которые убедили бы Артура, что он живет не зря, но, как назло, ничего не приходило в голову. Там все было выжжено тем жарким ужасом, который я испытала, стоя перед его дверью.
— Так это и правильно, — заметила я неуверенно. — Ты живешь и занимаешься очень нужным делом. Не ждешь чего-то, упуская сегодняшний день, как миллионы других… Я вот тоже ничего не жду.
— Нет? — удивился он.
— Да у меня все есть! Из возможного, конечно.
Было одно, о чем мы с ним мечтали в равной степени, но как раз это оставалось в разряде невозможного… Мы разом взглянули на мамино лицо — я на снимок на одной стене, Артур — на другой.
— А мне хотелось бы чего-то ждать, — вздохнул он. — Это придает смысл пробуждению… А так порой не знаешь, ради чего вставать. Стоит ли?
— Ради Моники, — напомнила я. — Ради меня.
Он фыркнул:
— Скажи еще: ради одноглазого!
В его устах это не звучало оскорбительно, ведь я точно знала, что за Никиту он пристрелит любого. Ну, может, не пристрелит, все-таки Логов на стороне добра… Но глаз выбьет точно.
Мне опять вспомнилась Женя:
— Ты хоть извинился перед ней за синяк?
Он пожал плечами и шаловливо усмехнулся:
— Что было, то было…
— Значит… Она улетает утром?
— Днем. Да, это дело закрыто.
Мы посмотрели друг на друга и разом отвели взгляды. Опять уставившись на ноготь, Артур пробормотал:
— У нее все будет хорошо. Мы нашли ее сына, она счастлива. И мужа своего она любит, что бы ты там ни думала… Настоящая жена зэка. Он вернется, и они будут счастливы.
Я почувствовала, что пора уходить, и Артур поднялся за мной следом.
— Спокойной ночи, — почему-то это прозвучало вопросительно.
Пригладив теплыми ладонями мои волосы, он улыбнулся:
— Сладких снов, Сашка! — и на миг прижался губами к моему лбу.
А утром я вызвала Жене такси.
* * *
Уже в самолете, уносившем их с сыном в ту привычную жизнь, из которой Жене почему-то на мгновенье захотелось вырваться, она вспомнила о свернутых трубочкой тетрадных листках, которые Саша сунула ей возле такси. В ее глазах льдисто светилось отчаяние, и Женя понимала, почему та чувствует себя виноватой. И даже не попыталась снять тяжесть с ее души… Наверняка Саша наговорила что-то Артуру, может, даже пригрозила ему.
Все эти россказни насчет ее покойной мамы, которую он любил, — бред сивой кобылы! Ну не может такой мужчина, как Логов, больше года страдать по женщине, которой даже нет в живых… Женя не сомневалась, что Сашка сама имеет на него виды, только пока не добилась своего. Потому он и потянулся к Жене… Это заметил даже тот одноглазый парень, как его? Илья? Или Никита?
Неважно. Все неважно, кроме того, что эти чужие люди нашли Ромку и помогли им вернуться домой. Женя никак не могла прекратить тискать сына, прижимать его разгоряченное впечатлениями вертлявое тельце:
— Ну дай мама тебя обнимет!
На миг Ромка замирал, прижавшись к ней, но в аэропорту было столько интересного! Гигантские экраны, на которых возникали разные картинки… Макеты самолетов… Исчезающие пятнышки на полу, по которым можно было прыгать… Кажется, он мог развлекаться так целую вечность.
Теперь Женя не спускала с сына глаз и догадывалась, что этот страх поселился в ее душе навечно. Пройдет десять, двадцать, тридцать лет, а она все так же будет цепенеть, почти теряя сознание, когда ее мальчик вовремя не вернется домой, не ответит на звонок…
Вдруг вспомнилось, как отец, забиравший ее на воскресенье, вечером сажал маленькую Женю в такси, чтобы отправить назад — в унылую жизнь без него. Так отчетливо увиделся тихий летний закат: неподвижные тополя, уже отяжелевшие от пыли, сеть трещин на асфальте, сбитый бордюр, окна домов напротив, которые ловили отсветы красноватого солнца, вечно озабоченные чем-то голуби, расхаживающие возле самых ее ног, обутых в сандалии, подаренные папой… Женя надевала их, только когда собиралась к отцу в гости, а в другие дни берегла — они сиротливо стояли на полочке, дожидаясь воскресного утра. Она сама была как эти сандалики…
«Почему папа за меня не боялся? — впервые ее резануло это. — Сажал в такси, давал денег… А если б за рулем оказался педофил? Ему это даже в голову не приходило? Или плевать было? Ну да, мы весело проводили выходной, но он ведь ни разу не предложил провести вместе лишний день… Незапланированный. Только то, что положено».
Глупо было обижаться на того, кто умер в прошлом году… Ухаживала за ним уже третья жена, совсем не молоденькая — совсем не этого искал в женщинах. Нашел ли?