– Зато вам диалоги прекрасно удаются!

Он смутился, ведь никто, кроме Тараниных, не знал о его пьесе, торопливо пробормотал:

– Спасибо… Так о чем я… Да. Как раз наоборот. Я хотел сказать, что не следует бежать от трудностей. Нужно попытаться разрешить их на месте. Вот это будет выглядеть достойно.

Между Зиниными бровями возникли мелкие сердитые складочки:

– Как может разрешить свои трудности двенадцатилетний ребенок, на которого нападает пьяный отец? Или десятилетняя девочка, которую насилует старший брат?

Задумавшись, Клим с неохотой признал:

– Боюсь, что вы правы.

– Да нет, это вы правы! – внезапно заспорила она. – По большому счету вы. Конечно, так и надо поступать, как вы сказали. Чтобы уважать себя. Но это правило для взрослых людей. Едва ли эти ребята считают себя взрослыми…

– Почему это?! – вскинулся Ворон. – Думаете, тут одна шпана, что ли?

«Ох ты, какая хитрая! – восхитился Клим. – Вот как все повернула… Вроде встала на их защиту, а получилось так, что растормошила пацанов посильнее моего».

Он сказал об этом, когда распустил группу. Не разделив его восторга, Зина спокойно отозвалась:

– Ну а вы как думали? Станешь хитрой с тремя детьми! Да еще в театре со всеми нянчиться приходится. Иван с них стружку снимает, а я утешаю. Такой вот семейный подряд…

– Он – Карабас, а вы…

Она даже в лице изменилась:

– Никакой он не Карабас!

– Нет! – испугавшись того, как она покраснела, поспешно согласился Клим. – Конечно, нет. Мне самому он нравится. Очень талантливый режиссер…

– Я вчера наговорила о нем… Это такая гадость с моей стороны! Просто по щекам бы себе надавала! Не знаю, как вы меня спровоцировали… Я никогда в жизни таких разговоров не вела.

Взгляд ее из рассерженного мгновенно превратился в умоляющий:

– Конечно, невозможно, чтоб вы забыли об этом… Но хотя бы не вспоминайте!

– Не буду. – Он готов был согласиться с чем угодно, потому что радость, забурлившая внутри от одного звука ее голоса за спиной, все еще продолжала клокотать, выплескиваясь улыбками.

Успокоившись, Зина пригляделась к нему и опять засмеялась, поблескивая темными искрами глаз:

– Клим, что с вами? У вас такой вид, будто вы все еще навеселе!

– Точно, – подтвердил он. – Так и есть.

– Капустник пойдете смотреть?

– А как же! Я усядусь в первом ряду и буду хохотать громче всех.

Зина сделала испуганное лицо:

– Я себе представляю! Нет, вы уж, пожалуйста, потише, сударь. А то у вас тут и так никакой акустики, нас тогда вообще не услышат.

Он спохватился:

– А вас сколько? Иван тоже здесь?

– Нет, мы тайком от него! – шаловливо прошептала она, поозиравшись. – Он сейчас вагоны разгружает – товар пришел. Не сам разгружает, конечно…

– А он не будет потом…

– А откуда он узнает? Со мной только двое ребят, кроме детей, конечно. А им только бы повыступать! Хоть бесплатно. Мы как комсомольская агитбригада. Иван запрещает нам это, говорит, что нас уважать никто не будет, если мы станем даром себя растрачивать. А я чувствую, что засохну, если не буду играть!

Не поняв до конца причины своей радости, он с надеждой спросил:

– И вам все равно где? Хоть в деревне?

– А что это вы так о деревне? Вы же сами… А, потому и спрашиваете! Я ведь вам уже говорила: только бы публика была. Я как тот таксист, которому лишь бы с кем-нибудь разговаривать. Так и мне. Хоть один смотрит, хоть тысяча… Я ничего не вижу унизительного в том, чтобы перед полупустым залом выступать. Знаете же эту теорию: для одного стакан полупустой, для другого наполовину полный. Вот я, наверное, из последних. Мне, главное, чтобы чьи-то глаза были. Если они действительно меня видят, мне большего и не надо… Ну, пора идти!

Она как-то переменилась на его глазах, и Клим вспомнил, что такое выражение ему доводилось видеть на лицах спортсменок перед ответственными стартами. На этот раз ее косы были старомодно уложены «корзинкой», и это шло ей не меньше. А может, даже и больше, потому что в ее облике появилось нечто вневременное. Та несовременность, которая покоряет отсутствием сиюминутности.

«Вот она – красота на все времена», – с восхищением подумал Клим, то и дело отводя глаза, чтобы такое разглядывание не показалось ей бесцеремонным.

Но Зина, конечно, все заметила. Клим понял это по тому, как смешливо задрожали уголки ее губ, когда она оглянулась на него в коридоре. Здесь не было окон, а двери в кабинеты оказались или запертыми, или прикрытыми, и пустота полумрака обернулась возбуждением, которого Клим сам испугался. Вчерашний день уже несколько раз заставлял его покраснеть, настигая в самые неподходящие моменты. Ему хотелось еще раз объяснить Зине, что вообще-то он не ведет себя с женщинами как зверь, одержимый похотью, и никого до сих пор не утаскивал на дно змеиного лога. Но она пришла сейчас, и это лучше всех слов говорило о том, что Зина и сама поняла это. По крайней мере, Климу хотелось думать именно так.

– Сюда, – он толкнул стеклянную дверь актового зала и пропустил Зину, наспех втянув ее запах.

– Я знаю, – заверила она. – Мы ведь сначала все обговорили с вашим начальством и освоились тут. Потом уж ворвались к вам на занятие и сорвали ваш воспитательный процесс.

– С вас причитается, – нахально заявил Клим. – А то в отместку сорву ваше выступление.

– Причитается что?

Она остановилась перед самой сценой и смело повернулась к нему, оперевшись рукой о рампу. Не ожидавший этого Клим уже успел сделать следующий шаг и в растерянности замер, не зная, нужно ли отступить или это действительно будет выглядеть отступлением. Между ними вряд ли удалось бы просунуть открытую ладонь, и Климу почудилось, что даже рубашка на нем шевельнулась от ее близости. Он сразу же забыл, о чем Зина спрашивала, и только смотрел на нее во все глаза, готовый ко всему.

– Что причитается? – повторила она почти шепотом. – Бутылка вина? Вы что – алкоголик?

– Поцелуйте меня, – попросил он, как ребенок, которого только это и может утешить.

Зина резким движением потрепала его щеку:

– Кли-им! Очнитесь! Это же я.

– Я вижу…

– А я уже говорила вам: один раз. И он уже был. Вы забыли?

– О том, что вы так говорили? Забыл. Нет, не забыл… Но, как вы тоже говорили, я стараюсь об этом не вспоминать.

Откровенно подталкивая его к продолжению, Зина спросила:

– Почему это?

– Что? – Он не услышал, целиком растворившись в дымке ее волос.

– Почему вы стараетесь не вспоминать? Клим, ну вы же все слышали!

– А… Я еще надеюсь… Боюсь, что зря… Но надеюсь, что вы, может… еще…

– Переменю свои кабальные условия? – сжалившись, закончила она за него.

Он кивнул, отметив, будто видел себя со стороны, что улыбается как-то очень уж заискивающе. Не так надо вести себя с женщинами, это Клим говорил себе тысячу раз еще задолго до Зининого появления. Но он пасовал перед ними – психиатр перед хранительницами неразгаданной тайны женской души, как ученый отступает перед чудом, объяснить которое не в состоянии.

«Может, никакой тайны и нет! – временами убеждал он себя. – Но они так умело делают вид… Никогда ведь не поймешь, чего они в действительности хотят».

Проще всего ему было с медсестрами, которые смотрели на любовь как на процесс естественный, который создан природой не для того, чтобы усложнять его и накручивать множество всяческих противоречий, а чтобы получать удовольствие. При этом хорошо было и то, что почти все из тех, с кем Климу доводилось работать, делали это так же, как выполняли свои профессиональные обязанности – умело, беззвучно и соблюдая гигиену. Клима все это вполне устраивало, и, как правило, он заводил романы только со своими помощницами. Которые, к счастью, менялись довольно часто, ведь зарплата была унизительной, а пациенты для нее слишком вредными, опасными и грязными.

С женщинами вне своего медицинского круга Клим встречался довольно редко. Не назначал свидания, а вообще встречался. И потому что действительно был постоянно занят, и потому что слегка их побаивался. Но если такое и происходило, он даже в лучшие минуты никогда не произносил слова «люблю». И уж тем более ни одна из женщин ему не снилась. Он солгал Зине, чтобы не выглядеть в ее глазах еще более странным, чем был на самом деле.

То, что сейчас Клим застыл истуканом перед женщиной, которая и дорогу-то в больницу забыла, казалось ему самому столь невероятным, что его то и дело подтрясывало, как случается с космонавтами, когда они оказываются за пределами привычной атмосферы.

Так и не ответив самой себе, Зина молча усадила его в первом ряду и собранным, решительным шагом направилась за сцену. «Вот мое предназначение, – подумал Клим с тоскливой иронией, – вечный зритель в первом ряду. Сидеть и смотреть – вот все, что она может мне позволить. Себе позволить. Недавно у меня и этого не было… Хорошо уже то, что она пришла. Значит, не избегает меня».

Его вдруг опять швырнуло от безнадежности к полной эйфории: «А ведь мы не договаривались, что они покажут спектакль именно сегодня! Это могло произойти и через неделю, и через год. Она не захотела тянуть! Почему? Почему?!» А в ответ все в нем уже вопило от восторга: «Она хотела меня видеть! Она тоже…»

Зал понемногу заполнялся, вокруг мелькала милицейская форма, двигали стулья, перекрикивались и даже переругивались, одергивали… То и дело приходя в себя, Клим ненадолго обретал обычную насмешливость и говорил себе, что выглядит сейчас не лучше этих пацанов, не умеющих смотреть на все трезво. Его взгляд никак нельзя было назвать трезвым, но все же Климу удалось сосредоточиться, когда артисты выскочили на сцену.

Они и в самом деле выскочили. Даже сдержанная Тоня и неуклюжий Петька. Не говоря уже о Зине, в которую словно бес вселился. Она успела соорудить на голове «хвост», который перехватила невероятным количеством разноцветных резинок так, что он стал похож на волшебную метелку. Ноги ее были обтянуты розовыми лосинами, и Клим впервые увидел их целиком. Впрочем, внутри у него все уже раскалилось до такой степени, что если б у Зины где-нибудь и обнаружился изъян, Клим его попросту не заметил бы…

Он хохотал, как обещал, только что не повизгивая, и аплодировать начинал первым, приходя в восторг от каждой пародии, которые, надо сказать, были очень умелыми и остроумными. Только на мгновение Клим перестал смеяться, когда оба партнера подхватили Зину на руки. Но поскольку в этот момент она изображала старую ворчливую театральную уборщицу, все это выглядело совсем не эротично, и он успокоился.

Оглядевшись, Клим неожиданно увидел вокруг совсем не тех ребят, что сошлись у него на беседу. И уж тем более не тех, которых доставляли в приемник-распределитель по одному, зачастую волоком. Сейчас в зале были дети. Просто дети. Не бегущие от жизни и не сражающиеся за нее, а наслаждающиеся ею.

«Вот что им нужно, – испытав легкое потрясение, понял Клим. – Радость. Обычный праздник. А если через несколько минут Зина заставит их заплакать, это тоже будут совсем другие слезы…»

После концерта он попытался объяснить это Зине, но она только махнула рукой:

– Клим! Не раздувайте из мухи… Это они после разговора с вами так раскрылись. Вы их разбудили, а то играть бы нам в полной тишине. Так что мы сделали это вместе, мне чужой славы не надо!

– У нас хорошо получилось, – опять разволновавшись из-за пустяка, сказал Клим.

И вдруг, окончательно утратив самоконтроль, умоляюще спросил:

– Как вы думаете, у меня могли бы быть хорошие дети?

Она не стала изображать сочувствия и хватать его за руку, чего Клим вообще-то терпеть не мог, хотя от нее, конечно, принял бы с радостью. Но Зина лишь задумчиво сказала:

– Хотела бы я посмотреть на них…

– Только посмотреть?

У нее вопросительно подобрался подбородок:

– Ну… Пожалуй, я с удовольствием поработала бы с ними. Если б вы захотели увидеть их на сцене…

Клим разочарованно проронил:

– И все?

– А вы чего хотели?

Они уже снова сидели у него в кабинете на маленьком диване, на который Клим никогда не пускал пациентов. Это был его простенький райский уголок, где он мог свернуться, как в детстве, и безбоязненно закрыть глаза. Конечно, дверь перед этим он тщательно запирал.

Зинины дети наспех устроили для одичавших беглецов дневную дискотеку, в которой просматривалось что-то от похоронного веселья, поскольку кругом стояли дамы в милицейской форме. Климу хотелось понаблюдать, как Жоржик выделывает почти акробатические чудеса, как танцует Тоня – задумчиво, будто слышит совсем другую музыку, как, счастливо похохатывая, топчется на месте маленький Петька, то и дело приседая и хлопая самому себе.

Но еще больше ему хотелось увести Зину к себе в кабинет, что Клим и сделал. Однако дети преследовали его – если не наяву, то уж точно в мыслях. И это наконец прорвалось в совершенно непозволительном вопросе. Только это Клим понял уже позднее. А когда Зина спросила, чего же он, собственно, хочет, Клим только сказал, устало откинув голову на спинку дивана:

– Мы хотели, чтоб у нас были дети.

– Ну конечно… я понимаю…

– Нет, вы как раз не поняли. Это мы с вами хотели…

– Что?! А… Господи, Клим, мне уже страшно! Этот сон перерастает у вас в навязчивую идею. И у меня тоже… Вот что вы наделали! Я все время пытаюсь представить, что же там происходило…

Она вдруг покраснела так забавно и трогательно, как девочка, которую родители застали разглядывающей свое тело. Солнце падало на тот край дивана, где сидела Зина, а Клим оставался в тени. И ему было приятно смотреть на нее – искрящуюся, ослепительную, но не до той степени, когда уже режет глаз, а когда еще радует. Ему было внове получать удовольствие только от того, что он видит женщину, и Клим все время чувствовал себя слегка пьяным.

– Хотите, я расскажу вам, что там было? – тихо спросил он, не шевелясь, чтобы не спугнуть ее.

К ней уже вернулся обычный цвет лица, но после такого нервного румянца Зина выглядела побледневшей от страха. Не сводя с него широко раскрытых глаз, которые тоже золотились от солнца, она медленно кивнула.

– Там была старая разлапистая береза, и вы по ней бегали, а я все боялся, что вы зацепитесь косами, – заговорил Клим, замечая, что с каждой фразой задыхается все сильнее. – Но этого не случилось. Вы подошли ко мне и…

– Легла рядом…

– Откуда вы знаете? Я уже говорил это?

– Я не знаю этого. Я просто вижу то, о чем вы… А потом?

– Потом… Вы сказали, что хотите, чтоб я был в вас постоянно.

Она спросила почти шепотом:

– А вы были во мне?

– Да. И мы оба хотели оставаться так до тех пор, пока не умрем от истощения. Это вы можете представить?

Растерянно улыбнувшись, Зина сказала:

– Кажется, могу.

– А еще им сказали, что мы теперь выше всех. И нас никто не догонит…

– Странно…

– Что?

– Сны обычно не запоминаются так хорошо. Чтобы помнить каждое слово.

Клим обрадовался:

– Вот я и говорю, что это было что-то другое!

– Что? Провидение? Ну перестаньте! Это уже мистика какая-то…

– Я просто сдохну сейчас, если вас не поцелую!

Она нервно засмеялась, но не успела встать, как собиралась, потому что Клим опередил ее. Он очутился перед ней на коленях прежде, чем Зина сообразила, как увернуться. Его лицо грело ей колени через тонкую ткань сарафана, и Зина подумала, как же он разгорячен. Но подумала без смятения и страха, уже приняв то, что внутри него и в самом деле разгорелся настоящий огонь.

– Милая моя, – прошептал он, не отрывая лица, но Зина услышала. – Никогда со мной такого не было, никогда… Помните старую песенку? Дворовую… «Я готов целовать песок, по которому ты ходила…» Мне всегда смешно было ее слушать. Я в такое не верил… А сейчас чувствую – готов.

А она чувствовала, что у нее уже увлажнилась кожа – так горячо Клим дышал на ее ноги через материал, прижимаясь уже не к коленям, а выше. Если б он ощутил эту влагу, то мог бы принять ее за признак нетерпения, и тогда его уже не остановить… Зина безразлично подумала, что нужно отодвинуться, встать, совсем уйти от него, но даже не шелохнулась. В животе у нее, то пронзительно натягиваясь, то растекаясь толчками, накапливалось наслаждение, и Зина просто не находила в себе сил прервать его.

Внезапно Клим поднял лицо – тоже мокрое, бессмысленное и счастливое, но она снова прижала его, даже не задумавшись, что делает. Он стал целовать ее прямо через платье, а рука его все же забралась под него, и Клим вздрогнул, коснувшись горячей влажной кожи. На мгновенье его потемневшие, безумные глаза возникли перед ней, но Зина только жалобно выдохнула:

– Нельзя…

Но он не успел даже ответить, потому что до кабинета долетел пронзительный крик. Не помня голоса, Клим почему-то сразу понял, что кричит Тоня, и тревога отрезвила его, как ледяная струя. Зина вскочила, наспех поправив платье и волосы, и взглянув на него, пробормотала:

– О господи, на кого мы похожи!

Клим не стал выяснять на кого. Он уже бежал к актовому залу, где оставил детей. Зина была рядом, и они то и дело сталкивались плечами. Еще из коридора он увидел, как девочка яростно отбивается от Ворона, со знакомой ухмылкой хватающего ее. Остальные мальчишки скакали вокруг и хохотали, а никого из стражей порядка уже и в помине не было. Клим ворвался в зал, едва не сбив с ног Жоржика, который бросился за помощью, и с разбега ударил Ворона. Тот отлетел к сцене и сильно стукнулся головой. Но Клима это даже не взволновало, хотя милиция уже была тут как тут.

– Ты, грязный подонок! – заорал он, закрыв собой Тоню, хотя никакой угрозы уже не было. – Скоты вы паршивые! Эти люди принесли в вашу смрадную жизнь хоть капельку света, а вы и его ухитрились… за… загадить.

Тишина тяжело повисла на нем, заставив бессильно опустить руки. Мальчишка у сцены, бороздя подошвами, подобрал колени и спрятал разбитое лицо. Клим обвел взглядом другие лица, не решаясь взглянуть на Зину, и увидел восхищенные глаза Жоржика. Они блестели, как черные маслины, которые Клим так любил, хотя и редко себе позволял.

«Вот это здорово! – кричали ему эти глаза. – Так с ними и надо!»

«Нет, так не надо, – мысленно возразил Клим. – Но так получилось…»

– Доктор, да он просто придуривался, чего она так перепугалась? – хлюпнув в тишине носом, спросила Света.

– Нужно соображать, с кем имеешь дело, – жестко ответил Клим, обращаясь уже к Ворону, который быстро, сердито поглядывал на него, не поднимая головы. – Есть сотни девчонок, которым это понравилось бы. Потому что… Вспомни, о чем мы говорили сегодня! Это их уровень. И твой, раз ты так себя подаешь. А эта девочка, – он осторожно опустил руку на подрагивающее Тонино плечо, – намного выше тебя. Разве ты сам этого не чувствуешь?

Не отозвавшись, Ворон отвернулся и кулаком вытер окровавленный нос. Клим безжалостно продолжил:

– Если ты хочешь такую девочку, то должен подняться до нее, а не стаскивать ее вниз… Только у тебя все равно ничего не выйдет.

– Почему это? – внезапно заговорил Ворон.

– Кишка тонка.

– Чего?!

– Что слышал. У тебя смелости не хватит сделать вверх хоть один шаг.

Мальчишка с вызовом крикнул, выпрямившись:

– А может, хватит! Вы-то откуда знаете…

Он начал подниматься, стараясь ни на кого не смотреть. Проверив пальцем, не бежит ли кровь, Ворон метнул в доктора ненавидящий взгляд, шумно выдохнул и вдруг сказал:

– Извини… Тоня.

– Я больше не сержусь, – произнесла она тоненьким голосом, неожиданно рассмешившим Клима.

Ему сразу стало легко и весело, как в те минуты, когда шел капустник. Будто только что представленная сцена была последним его актом, и все было продумано заранее. Он наконец решился и посмотрел на Зину, а она, ахнув, звонко всплеснула руками:

– Клим! Я совсем забыла! Мы же торт принесли. Он в холодильнике…

Глава 11

Впервые Зина приближалась к своему дворцу, не испытывая желания ускорить шаг и взбежать по трем невысоким ступеням, ведущим к колоннаде. Она привыкла думать именно так: «мой», «наш дворец». Не выросшая в ней девочка тешилась этой мыслью: «Я живу во дворце с прекрасным принцем». Лучше этого ничего и представить было нельзя…

Когда Иван впервые ввел ее в этот дворец (конечно, в сопровождении матери), им обоим было по пять лет, и они были дружны, словно Кай и Герда. Зина не сомневалась, что и теперь бросилась бы спасать его сквозь льды и пургу, если б опасность грозила ему извне. Но она не представляла, как защитить Ивана от него же самого.

Она еще помнила того высокого, улыбчивого мальчика, который забрал ее в сказку прямо из «стандарта» – ветхого засыпного барака. И знала, что любая девочка в их переулке мечтала оказаться на ее месте. Тогда никто и представить не мог, что этот подросший принц однажды приведет и поселит в своем дворце шайку разбойников и вдобавок захочет стать одним из них.

Зина уже давно поняла, что сказка кончилась, не так уж она была наивна, но все цеплялась за иллюзию, ведь та срослась с ее жизнью так крепко, что оторвать можно было лишь с кровью. И это тянулось и тянулось, как путаная тропинка в лесу, что водит человека по кругу, а он все надеется выйти к свету…

Но сегодня Зина оглядела потрескавшийся фронтон как-то по-новому – беспристрастным взглядом постороннего, и нашла, что все эти провинциальные дворцы культуры так жалки и нелепы в своем подражании греческим образцам, что лучше бы их совсем не было.

«Это тоже игра, – эта мысль оказалась тягостной, хотя именно игра составляла основу ее жизни. – Все не по-настоящему. Мы все только изображаем из себя что-то. И дворец тоже… Мы изображаем даже любовь, хотя в ней-то притворство преступно. А настоящее – где оно?»

Перед ней тотчас возникло раскрасневшееся лицо Клима, готового и заплакать, и засмеяться. И поцеловать, и ударить… «Не меня!» – тотчас добавляла Зина, и это было правдой. Но в той же степени было правдой и то, что он ударил мальчишку именно из-за нее. Это она довела все внутри Клима до кипения, и в тот момент из него просто вырвался пар. Она поверила в его неловкие объяснения, что вообще-то у него нет привычки бить своих пациентов…

Зина потянула тяжелую дверь и вошла в маленький кассовый зал, где давно затихла всякая жизнь, потому что последний киносеанс состоялся уже несколько лет назад. Теперь касса открывалась только в те дни, когда «Шутиха» давала очередной спектакль. Иван часто повторял, что собрал и объединил всех сумасшедших в этом городе, готовых развлекать нормальных людей. Отчасти именно так это и было, потому что работали они одержимо, не считаясь со временем и усталостью. А актерское отделение института культуры каждый год выпускало в свет новых безработных артистов, с которыми Иван обходился как с женщинами – соблазнял, брал от них все что можно и без сожаления бросал.

Поздоровавшись с вахтершей, которую все артисты звали просто тетей Наташей, Зина поднялась на второй этаж, но, не услышав нигде голоса мужа, на цыпочках побежала наверх. Еще раз, настороженно прислушавшись, она села на ту же ступеньку, где они разговаривали с Климом, когда Зина еще даже не знала его имени. Но разговорилась, потому что у него было такое доброе и немного несчастное лицо.

«Может, мне просто жаль его?» – с надеждой спросила она себя, устраиваясь поудобнее. Но всполохи воспоминаний так резанули по сердцу, что Зина в испуге затаила дыхание, прислушиваясь, как оно сжимается и сжимается, будто норовит уменьшиться до размеров игольного ушка, в которое верблюд-то, может, и проскользнет, а вот Клим вряд ли…

Жалобно оглядывая знакомые стены, Зина все повторяла:

«Что это со мной? Разве я смогу жить без этого дворца? Пусть придуманного… Но я ведь срослась с ним! Без нашего театра… Да что я такое говорю?! – рассердилась она. – И речи не может быть о том, что я уйду отсюда! Да и с чего мне уходить? Что я придумываю?»

Зина продолжала настойчиво убеждать себя в этом, но вместе с тем чувствовала, что это дается ей с таким трудом именно потому, что где-то в самой сердцевине ее существа все ощутимее становилась уверенность в том, что она и в самом деле уже уходит. Не совершая никаких действий и ничего не предпринимая. Отдаляется от всего, что тридцать лет составляло ее жизнь… И происходит это только потому, что какой-то человек увидел во сне, что ее жизнь была совсем другой.

Не желая сдаваться так быстро, Зина, скрупулезно перебирая в памяти, напоминала себе, сколько раз ей уже доводилось выслушивать такие признания и сколько мужчин (и даже одна девушка) говорили что-то похожее про песок и про ее следы, которые они все готовы были целовать. Зина не была ни жестоким, ни равнодушным человеком, но до сих пор ни одному из этих людей не удалось заставить ее пропустить их боль через себя. Зина принимала их любовь и окружала себя ею, как защитным экраном, но в душе ее ничто не отзывалось на их призывы.

Она растерянно спрашивала себя, что же произошло в этот раз, отчего в ней вдруг поселилось это смятение, которое Зине довелось испытать только в юности, когда к ним в класс пришел новенький. Его звали Левкой, а она про себя окрестила его «некрасивым умником». В тот же день его побили, и Зина, которая наблюдала подобные сцены каждый день, неожиданно для себя бросилась в самую гущу и залепила Левкиным обидчикам пару затрещин. Тогда она не спрашивала себя почему. А сейчас пыталась разобраться, но на ум не приходило ни одного вразумительного объяснения. Кроме того, пожалуй, что это необъяснимо.

«И что же теперь? Как же мне жить?» – ей было так жаль себя, будто Клим отбирал у нее все, что было до сих пор дорого, она даже не находила в себе сил сопротивляться. Ее выводил из себя собственный максимализм, ведь Зина отлично знала, что миллионы женщин живут, имея и мужа, и любовника, и никакого душевного разлада это у них не вызывает.

«Почему же я так не могу? Неужели лучше все сломать?!» – возмущалась она, все отчетливее понимая, как ей невыносима мысль – одна только мысль! – о таком двойном предательстве. Зина упрямо твердила себе, что это детство и глупость невероятная, но все доводы, которые она придумывала, не успевали дойти до сердца, разбиваясь о взгляд Клима, заполнивший ее целиком. У него были такие несчастные глаза, когда он сказал: «Я не полюбил бы вас, если б вы не были такой…» Наверное, в ту минуту он тоже прочувствовал, что все будет решаться как в открытом бою и ни о каком компромиссе и речи быть не может…

Она всхлипнула и беспомощно зажала рот рукой. И тотчас откуда-то снизу прилетел отголоском точно такой же горестный обрывок плача. Подскочив, Зина наспех вытерла глаза, перегнулась через перила и, свесив голову, заглянула на первый этаж.

– Аня! – крикнула она, мгновенно успокоившись, будто привычная жизнь, нахлынув, отнесла подальше ее новое горе. – Что случилось?

Девушка, которую она звала, испуганно вскинулась, но, разглядев Зину, снова закрыла лицо ладонью.

– Иди сюда! – позвала Зина. – Поднимайся скорее, здесь никого нет.

Она с недоумением проследила, как Аня преодолевает лестницу, будто боязливо пробует ногой каждую ступеньку. Ей показалось, что девушка готова в любую минуту броситься наутек, если Зина допустит хоть один неверный жест. В театре Аня была не больше двух месяцев, и пока ее задействовали только в детских спектаклях. Зина еще не успела понять, что она собой представляет, но предчувствовала, что сейчас кое-что прояснится.

– Кто тебя обидел? – спросила Зина, не сомневаясь, что это именно так.

– Я… – начала Аня, помолчала и хмуро покосилась на Зину. – Не могу я сказать. Только не вам.

– Если так, тогда все и без слов ясно, – пряча усмешку, сказала Зина – Что он тебе сделал?

Чтобы случайно не попасть впросак, девушка с подозрением уточнила:

– Это вы про кого?

– Про мужа своего, конечно, – спокойно отозвалась Зина. – Давай, рассказывай. Все равно кроме меня никто тебе не поможет.

Раздумывая, она потерла щеки скомканным платочком:

– А вы поможете?

– Смотря в чем дело…

Аня отвела глаза, потом снова боязливо взглянула на нее и наконец выпалила:

– Он требует, чтобы я выступила в ночном шоу.

– Что?! – Зина так растерялась, что кроме этого ничего и сказать не смогла.

– Не меня одну, конечно… И Свету, и Катю, и… Ну, в общем, всех молодых.

Как ни была Зина ошарашена, эти слова задели ее: «Меня уже записали в старухи?»

Постаравшись не выдать себя, она с усмешкой качнула головой и ровным голосом спросила:

– И где же проводится такое шоу?

– Да прямо здесь!

– Здесь? В нашем дворце?

– Ну да… То есть оно еще не готово. Он для того нас и собрал сегодня до общей репетиции, чтобы поговорить. А вы… – девушка нахмурилась, силясь понять. – Вы тоже для этого пришли?

– Смеешься? Я просто соскучилась. Ужин готов, белье поглажено, дети играют…

Ей стало больно: «А он готовит с девчонками стриптиз!»

– Я выясню, – сдержанно пообещала Зина. – Чего ты плачешь? Насильно тебя никто не заставит.

– Он сказал, что и в театре меня не оставит, если я откажусь, – плаксиво протянула Аня, глядя на нее влажными, умоляющими глазами. – А мне у вас так понравилось… Так интересно…

– А работаешь ты где? – не вспомнив сама, спросила Зина.

Та уныло махнула рукой:

– А… На почте. Посылки отправляю, бандероли всякие… Жуткая скучища.

– Так, может, ночное шоу тебя как раз и развлечет? – не справившись с обидой, резко спросила Зина.

– Ой, ну что вы! А если родители узнают? Город-то крошечный… Отец мне сразу голову оторвет.

Зина устало повела плечом, чувствуя себя расплющенной этим разговором:

– Ладно, беги домой. Я разберусь.

«Надо только разозлиться хорошенько, – сказала она себе, изучив напоследок складную фигурку девушки. – Ну, надеюсь, в этом он мне поможет…»

Дослушав звук шагов, Зина тяжело поднялась, уже не ощущая той отчаянной легкости, с которой взбегала наверх, и отправилась разыскивать Ивана. Возле кабинета свекрови она приостановилась и послушала густой голос Веры Михайловны:

– Так я договорюсь насчет участка земли, а ты мне рабочих найди где хочешь…

«Предводительница шайки», – брезгливо подумала Зина и похвалила себя за то, что так удачно выбрала маршрут: даже через дверь свекровь подействовала на нее, как мощный раздражитель, хотя обычно они прекрасно ладили. Главным образом потому, что дома Вера Михайловна почти не появлялась. Такое многолетнее, немного демонстративное невмешательство в семейные дела сына всегда вызывало у Зины уважение, и сейчас она попыталась пристыдить себя за эту внезапную вспышку ненависти: «Они же не виноваты… Никто из них. Они ведь все те же… Это во мне что-то меняется. Значит, я и виновата. А они здесь ни при чем…»

На какой-то миг ей даже стало страшно от того, что она так естественно говорит «они» о самых родных для нее людях. И самым ужасным было то, что Зина так и чувствовала – они. Будто уже перестала быть членом семьи только потому, что семья не могла разделить того, что сейчас заполняло ее целиком. Клим не мог войти в их семью ни на каких условиях, абсурдно было даже в мыслях допускать такое. И так же невозможно было, чтобы Зина вышла из этой семьи…

Его обжигающее дыхание вдруг так ощутимо скользнуло вверх по ее ногам, что Зина вся сжалась: «Господи, как же мне хочется этого!» Остановившись на внутреннем балконе второго этажа, она глянула вниз и отшатнулась: «Нет! Это немыслимо… Еще ничего не случилось, чтоб думать о таком. Да если бы и случилось… Разве кто-нибудь сможет потом объяснить это детям?»

Снизу из зала донесся рассерженный голос Ивана, который кричал кому-то: «Это же фантазия, мечта, а ты топаешь, как слониха! Давай сначала…» Зина невольно поморщилась и, обгоняя пугавшие ее мысли, сбежала на первый этаж. Сколько масок она мысленно перемерила, спускаясь по этой мраморной лестнице! Кем только не была… И только сейчас задумалась: зачем это было ей нужно? «Я всегда чувствовала себя – никем. Я была для него – никем. Он никогда не говорил этого… Конечно, не говорил, это было бы уже оскорбительно… Но он никогда не говорил и того, что влюбился в меня по уши… Смешная фраза. Если б Иван сказал мне это хотя бы однажды, я, наверное, ощущала бы себя первой леди этого огромного мира. Но он никогда такого не говорил».

Ей показалось, что сегодня во дворце как-то необычно холодно – Зину то и дело тянуло поежиться. Но Иван, как обычно летом, был в предельно открытой майке. Зина всегда знала, как ему нравится показывать свое тело, и ничего не имела против, ведь на него действительно приятно было посмотреть.

Когда она вошла в зал, Иван недовольно оглянулся, но, узнав, разулыбался и махнул рукой:

– Привет, Занька! Какими судьбами? Я думал, ты дома.

– А я дома, – ответила она, сдерживаясь при посторонних. – Это же наш второй дом, разве не так?

Мгновенно уловив нарастающее в ней напряжение, он серьезно спросил:

– Надо поговорить?

– На улице теплынь, – сказала Зина. – Давай немножко подышим…

Иван охотно согласился:

– Лады. Я и сам подумывал выбраться на солнышко из этой норы.

И закричал так, будто в зале было полно народу, хотя на сцене Зина увидела только пятерых:

– Перерыв на пятнадцать минут! Все свободны.

По-хозяйски взяв Зину за локоть, он вывел ее на улицу и, застонав от удовольствия, глубоко вдохнул:

– Ух, черт! Опьянеть можно…

Решив обойтись без пролога, она сказала напрямик:

– Мне стало известно, что ты готовишь какое-то ночное шоу.

– Какое-то! – возмутился Иван. – Это будет грандиозное зрелище! Я все ночные клубы с их варьетешками за пояс заткну! Если, конечно, эти коровы все исполнят, как я задумал…

Он по-мальчишески спрыгнул со ступеней и протянул Зине руку. Не подав свою, она шагнула вниз и холодно спросила:

– Ты собираешься устроить в нашем доме притон для этих бритых болванов?

– Это мои друзья, – тоже изменив тон, напомнил Иван. – Они очень мне помогают, будто ты не знаешь! А я могу только развлечь их.

– Ты устраиваешь в нашем дворце настоящий гадюшник! – закричала Зина, выйдя из себя. – И еще делаешь вид, что ничего особенного не происходит! Да как ты можешь?! Ты же считал себя интеллигентом! Где это все? Что ты с собой делаешь? Мне противно даже думать о том, что ты собираешься…

Шагнув к ней, Иван угрожающе прошипел:

– А жрать мой хлеб тебе не противно?!

– Всему же есть предел! – заговорила она почти умоляюще, предположив, что так он быстрее поймет. – Ведь наши дети узнают, что здесь творится… Тебе не будет стыдно перед ними? Кем они вырастут, если ты сам покажешь им, что это можно?

– Да что – это?! – закричал он в ответ. – Я, по-твоему, стриптиз устраиваю, что ли? Или, может, я на сутенера похож? Это будет нормальное шоу… Ну, может, чуточку рискованное…

Зина с презрением заметила:

– Да твоим дружкам босую ступню покажи, они уже возбуждаются… Это ведь животные! Думаешь, я от них не наслушалась всяких пошлостей? Но я стараюсь этого не слышать, потому что ты каждый день твердишь, как эти… люди тебе необходимы. Но я ладно… Я твоя жена. Мне сам Бог велел терпеть. А девчонки почему должны страдать?

– Потому что у них хорошенькие попки, – Иван проказливо улыбнулся. – Видела, какая у этой новенькой? У Ани… А ножки? Прямо облизать хочется…

Разом утратив весь задор, Зина растерянно проговорила:

– А зачем ты мне это сказал? Я что тебе – старый товарищ, что ли?

– Ну, Занька, – ласково протянул он и несколько раз быстро погладил ее по плечу. – Что уж нам с тобой друг перед другом-то невинность корчить?

– А если я скажу, чего хочется мне? – разволновавшись от желания поговорить начистоту, спросила Зина.

Иван посмотрел на нее повнимательнее и настороженно произнес:

– Ну, говори…

– Я еще не совсем выжила из ума, чтобы будить в тебе зверя, – сразу стушевалась она.

Продолжая изучать ее цепким взглядом, который Зина так хорошо знала, он медленно проговорил:

– Капелька ревности еще никому не повредила.

– Ну, не скажи! – не выдержав его взгляда, она повернулась и пошла к черемухе, под которой сидели они с Климом. – Вспомни Левку! Я ведь была в него влюблена…

Про себя она добавила: «По уши…»

– А стоило ему только на один урок сесть с другой девчонкой, и я потеряла к нему всякий интерес. Может быть, я просто жуткая собственница, но, если человек не хочет принадлежать мне целиком, я лучше совсем откажусь от него, чем делить его с кем-то.

– Что это значит? – удержав ее, Иван встревоженно заглянул в глаза. – Ну-ка, говори, что тебе наболтали?

– Ничего. А тебе есть что скрывать?

Ей показалось, что по лицу Ивана скользнуло отражение внутреннего смятения. Нервно покусав губу, он сердито дернул плечом:

– Занька, ты только не относись ко всему так серьезно. Кроме тебя и детей, для меня никто в мире ничего не значит. Все это яйца выеденного не стоит, клянусь тебе!

«Он мне изменяет, – наконец поняла она. – Это же ясно. Наверное, с каждой девчонкой… И они обсуждают это за моей спиной. Господи, какая же я идиотка… Почему я думала, что для него это так же невозможно, как для меня?!»

Ей внезапно стало трудно дышать, и в глазах сгустилась ночь, до которой было еще так далеко… Тотчас заметив перемену в ней, Иван поддержал ее, обхватив за талию, и испуганно забормотал:

– Ты что, Занька? Ну, ты что так-то… Мы же взрослые люди… Мы – артисты. Вся эта ерунда – только часть игры! Уж ты-то должна понимать… Ничего серьезного!

– Я ненавижу слово «игра», – глухо произнесла она. – Я никогда не играю на сцене.

Усадив ее на траву, он торопливо заверил:

– Да я знаю… Ты всегда вживаешься. По-моему, так даже чересчур… Нельзя так.

– Почему? – машинально спросила Зина, не услышав и половины.

– Сердца не хватит. Нужно беречь себя.

Она зло усмехнулась:

– Ты мне в этом очень помогаешь!

Пристроившись перед ней на коленях, Иван мягко сжал ее руки и проникновенно сказал:

– Что бы тебе ни наговорили, все это брехня. Слышишь? Все эти пустышки ногтя твоего не стоят.

Не позволяя себе размякнуть, Зина сухо поинтересовалась:

– Именно поэтому ты обсуждаешь со мной их попки?

– Ну прости дурака, сболтнул глупость!

– Да у тебя все время это прорывается… Как будто я не женщина, а гермафродит какой-то! Думаешь, мне доставляет удовольствие это слышать?

– Ты – женщина! – с жаром подтвердил Иван и поцеловал ей руку.

Зина отдернула ее и сказала, чувствуя, что может расплакаться:

– Я же не уродина, не старуха. Мне тоже хочется, чтобы мной восхищались! И мной восхищаются, если хочешь знать!

– Я знаю! Я же только тем и занимаюсь, что отпинываю твоих поклонников.

– Да, восхищаются, – вспомнив бессвязное бормотание Клима, повторила она. – Вот только не ты, к сожалению.

Он яростно заспорил, то хмурясь, то вздергивая брови. Все в его лице так и играло, и это почему-то вызвало у Зины отвращение: «Он не может не играть даже в такую минуту…»

– Почему не я? Я тоже восхищаюсь! Может, я только редко это говорю…

– Совсем не говоришь!

– Но ты ведь сама все знаешь!

– Что я знаю? Что нравилась тебе в семнадцать лет? С тех пор я стала в два раза старше. Мог бы и повторить хоть разок.

– Ну, перестань! – воскликнул он с раздражением. – Что ты мне сцены устраиваешь? Ты же умная женщина, а требуешь от меня, чтобы я вел себя, как идиот!

Оттолкнув его, Зина поднялась, придерживаясь за черемуху, которая все еще изнемогала под гнетом собственной сладости.

«Для него это просто идиотизм, – подумала она с обидой, избегая встречаться с мужем взглядом. – Ну что ж, выходит, я – идиотка. Ведь мне почему-то очень нужно слышать такие идиотские слова…»

Когда Иван тоже встал, она безразлично сказала:

– Ничего я от тебя не требую. Но мне… Я всегда мечтала, чтобы наши сыновья выросли похожими на тебя. А теперь я боюсь этого. Ты пресмыкаешься перед этими червями… Мне противно даже говорить с тобой сейчас.