Во-первых, он, этот неизвестный, стоял в какой-то странной, ненатуральной позе, подняв руки над головой, как будто собирался сдаться Петровичу. Это само по себе было хорошим признаком, но все же выглядело как-то странно и подозрительно.

Они перешли на другую сторону улицы и двинулись вдоль окраины парка.

Во-вторых же, этот неизвестный никак не реагировал на строгие окрики Петровича и на само его появление. Он Петровича попросту не замечал, чем вызывал некоторое беспокойство.

— К чему такая конспирация? — спросила она. — Вам ничего здесь не грозит.

В-третьих же, с лицом неизвестного что-то было не так.

Петрович сделал еще несколько шагов вперед. Теперь он более отчетливо видел неизвестного злоумышленника. Точнее — неизвестную, поскольку выяснилось, что нарушитель оказался женщиной, причем женщиной преклонного возраста, чей внешний облик отдаленно напомнил Петровичу его покойную тещу Софью Власьевну. Софья Власьевна была женщиной строгой, властной и непреклонной, зятя она держала в ежовых рукавицах и обращалась с ним сурово, поэтому Петрович немного занервничал и попятился.

— Я не доверяю вашей семье. Марджи говорила, что она сродни мафии.

Однако он тут же напомнил себе, что теща умерла уже десять лет назад, в палате номер шесть четвертой городской больницы, и похоронена на Северном кладбище, и он сам, из собственных средств установил на ее могиле скромный памятник с указанными на нем годами жизни. Так что неизвестная нарушительница никак не может быть его тещей.

— Марджи преувеличивала.

Это воспоминание несколько успокоило и отрезвило Петровича, и он приблизился к нарушительнице.

— Она также говорила, что из них вы единственный достойный человек. Все остальные гроша ломаного не стоят.

— Приятно слышать.

Она по-прежнему не шевелилась.

— Знаете, она вас очень любила.

Теперь, в непосредственной близости, Петрович разглядел то, что показалось ему странным в лице неизвестной.

— Я тоже ее любила. Марджи была замечательной.

Лица как такового не было видно, потому что это лицо было закрыто платком. На этом платке была изображена какая-то жуткая личность женского пола в совершенно непотребном виде — голая, с синей кожей и высунутым красным языком.

— Она рассказывала вам обо мне?

— Немного. Говорила, что у нее есть молодой человек. И очень этим гордилась. Правда.

Петрович подумал, что это — какая-нибудь новомодная певица, фотомодель или иная представительница современного шоу-бизнеса, эти выходят на сцену еще и не в таком виде. Он иногда натыкался на такие отталкивающие проявления массовой культуры, переключая каналы на своем телевизоре.

Впрочем, изображение на шелковом платке не так его испугало, как другой факт.

— У нас так хорошо все начиналось. Ей нравился мой мартини. А я тогда подумал, что таких, как она, можно увидеть только в кино. Понимаете, о чем я? Мне казалось, что она...

Этот платок был накинут на лицо неизвестной женщины — и он был совершенно неподвижен.

— Сама жизнь...

А ведь если закрыть платком лицо живого человека, он непременно будет немного колыхаться, вздымаясь и опадая от дыхания.

— Именно. Сама жизнь.

Это если человек живой…

— Да уж, Марджи никогда ничего не делала наполовину.

А вот если он уже мертвый и не дышит…

— Да, — подтвердил он, улыбнувшись. — Она была безумно страстной. Таких, как она, я никогда не встречал. Хотя знал многих женщин старше себя, но ни одна из них не была похожа на Марджи. Только не подумайте, что я какой-нибудь жиголо или что-нибудь в этом роде. Нет.

Но тогда как неизвестная женщина стоит?

— До чего же замечательное старомодное слово!

Тут в голову Петровича полезли ужасные и несвоевременные мысли о живых мертвецах, зомби, вампирах, блуждающих по ночам, и прочей малобюджетной нечисти. От этих мыслей мостик снова перекинулся к покойной теще.

— Нет, я не такой.

Если неизвестная нарушительница мертвая, то почему бы ей не оказаться Софьей Власьевной, явившейся с того света по его, Петровича, душу?

— Понимаю, Дэнни, — успокоила его Рэйчел. — Вы испытывали к Марджи глубокие чувства.

От этой мысли он похолодел.

— Да, и она тоже была ко мне неравнодушна, — продолжал Дэнни, — это я точно знаю, но боялась, что поползут слухи, что ее сочтут неразборчивой. Вы же понимаете, кто она, а кто я. Бармен, да к тому же она меня старше.

Зомби, вампиров, оборотней и прочих живых мертвецов он не очень боялся, но покойную тещу боялся до дрожи, до головокружения, до судорог…

— Если вы клоните к тому, чтобы я держала язык за зубами, то на этот счет можете не волноваться. Распускать сплетни о вашей связи я не собираюсь.

Он уже хотел броситься наутек, как вдруг заметил еще одну существенную деталь.

Сосредоточившись на лице неизвестной, точнее, на закрывающем ее лицо платке, Петрович не сразу разглядел ее руки. Однако теперь он случайно взглянул на них и увидел, что они прикручены к свисающему с потолка на цепи заржавленному крюку.

— О, я знаю, — сказал он. — Правда. Она доверяла вам. И я тоже.

Крюк этот был ему хорошо знаком, потому что в те времена, когда Петрович работал на заводе, именно при помощи него по цеху перемещали крупногабаритные детали сноповязалок. А один раз известный шутник и балагур Михаил Соломатин подцепил к этому крюку слесаря Сидорчука, который выпил в рабочее время технический спирт и мирно спал в уголке.

— Тогда чего же вы хотите?

Соломатин подцепил спящего Сидорчука к крюку, и когда оператор подъемного механизма Коля Сельдереев включил мотор, Сидорчук вознесся к потолку цеха. Зрелище было фантастическое, особенно если принять во внимание, что в этот самый момент в цех вошли директор завода и заместитель министра, приехавший из Москвы с внеочередной инспекцией…

Эти приятные воспоминания из славного прошлого и такая реалистичная деталь, как заржавленный крюк подъемного механизма, отрезвили Петровича, и он осознал, что перед ним — не живой мертвец и тем более не воскресшая теща, а самый обычный труп, подвешенный на крюке к потолку.

Прежде чем он ответил, они успели пройти несколько шагов.

То есть преступление, конечно, имело место, но никакой мистики в нем не было.

— Я написал ей несколько писем, где упомянул о наших развлечениях. Чисто физических, — он подергал себя за усы. — Очень глупо. Но меня порой так переполняли чувства, что я не мог удержаться, чтобы не излить их на бумаге.

Несколько успокоившись, Петрович поступил по инструкции: он достал мобильный телефон, отошел ко входу, поскольку там был лучше сигнал сотовой связи, и позвонил в полицию.

— И где же эти письма?

После этого ему оставалось только ждать, соблюдая должностную инструкцию, то есть следя за тем, чтобы никакие посторонние лица не проникали на подведомственную территорию. Это было несложно, поскольку ни одной души поблизости он не заметил.

— Думаю, где-то у нее дома.

Наконец с улицы донеслись звуки подъехавших автомобилей, и ко входу в цех подошли несколько человек. Впереди них шел высокий светловолосый мужчина с торчащим на макушке смешным хохолком.

— Хотите, чтобы я их достала?

— Капитан Шерстоухов! — представился этот мужчина и предъявил Петровичу служебное удостоверение в раскрытом виде. — Где тут у вас труп?

— Да вон она стоит, — ответил Петрович, повернувшись в направлении трупа.

— Если это возможно. И еще... фотографии.

— Стоит? Как стоит? Почему стоит? — переспросил капитан, который еще не привык к полутьме цеха.

— Сколько их было?

И тут он увидел странную фигуру.

— Пять или шесть фотографий. А писем немного больше. Может, десять или двенадцать. Точно не помню. Кому могло прийти в голову, что...

— Действительно, стоит… — протянул он удивленно.

Его голос дрогнул, и он принялся рыться в кармане в поисках носового платка. Рэйчел впервые с начала их разговора поняла, что он чуть не плачет.

— Он… то есть она к подъемному крюку подцеплена! — доложил Петрович.

— Господи, простите, я такой несдержанный.

— Понятненько… — протянул капитан и направился к неподвижной фигуре. По пути он оглянулся на Петровича и спросил:

— Ничего, Дэнни. Все хорошо.

— Вы тут ничего не трогали?

— Ничего! — заверил его Петрович. — Я разве же не понимаю? Я порядок знаю! Я здесь неотлучно находился и должностную инструкцию неукоснительно соблюдал!

Капитан Шерстоухов подошел к странной фигуре, остановился в двух шагах от нее и проговорил:

— Вы, наверное, думаете, что я с ней связался, чтобы от нее что-то получить. Вначале, пожалуй, так и было. Мне нравилось, что у нее много денег, нравились ее подарки. Но потом это перестало иметь значение. Я безумно ее хотел, — у него из глаз вдруг потекли слезы. — А этот сукин сын... Этот ублюдок, ее муж! Господи! Разве можно верить хоть слову этого подонка? Чтоб ему гореть в аду! Будь он трижды проклят!

— Платок… такой же, как в том случае…

— Его скоро выпустят, — тихо сообщила Рэйчел.

В это время его догнал толстый молодой человек с растрепанными волосами. Он на ходу дожевывал пирожок с капустой. Остановившись рядом с капитаном, заглотил последний кусок и уставился на труп.

— Значит, в мире нет справедливости. Потому что он хладнокровный убийца.

— Ты где был, Бублик? То есть, извиняюсь, Бубнов? — осведомился капитан, покосившись на толстяка. — Я тебе звонил, а у тебя телефон не отвечал!

— Кажется, вы уверены в том, что говорите, — сказала Рэйчел, но Дэнни не ответил. — Не потому ли, что в ту ночь вы были вместе?

— Боюсь, это не наше дело. Лучше нам в него не влезать.

— Обедал я… — смущенно проговорил практикант. — А телефон не отвечал, потому что в том подвальчике сигнала нет…

— Мне кажется, что мы уже это сделали.

— Ты сколько раз в день обедаешь? — проворчал капитан.

— Представьте, что вам пришлось бы давать показания под присягой?

— Один, как все! — практикант вытер рот платком. — Ну, еще иногда перекусываю…

— Я бы солгала, — сухо ответила она.

Тут он моргнул и проговорил:

— Как вы такой стали? — спросил Дэнни, взглянув на Рэйчел.

— Такой же платок! Выходит, у нас серия?

— Какой?

Капитан не ответил. Он подал знак криминалисту. Тот сделал несколько снимков, потом осторожно снял с лица покойной платок.

— Ну... даже не знаю. Не прогнали меня прочь. Я же обыкновенный бармен.

— Нет, не серия… — с явным сожалением протянул Бублик.

— А я обыкновенная девушка из ювелирного магазина.

— Откуда такой вывод? — поинтересовался капитан.

— Ну, серийные убийцы обычно выбирают жертв одного типа. Скажем, высокие брюнетки. Или, наоборот, миниатюрные блондинки. Но все же чаще убивают молодых привлекательных женщин. А тут… первый раз действительно была молодая девушка, а теперь у нас — старушка, божий одуванчик… нет, это не серия!

— Но теперь вы Гири.

— Тоже мне, специалист! — фыркнул капитан. — Платок точно такой же, и метод убийства наверняка тоже совпадает… совпадает? — повернулся он к криминалисту.

— Это ошибка, которую я собираюсь исправить.

— Точно можно будет сказать только после вскрытия, — ответил тот, как обычно.

— Значит, вы их не боитесь?

— Слушай, Семечкин, ты меня уже достал! — возмутился Шерстоухов. — Я понимаю, что после вскрытия все будет ясно, но сейчас что ты можешь сказать?

— Просто я не хочу, чтобы имя Марджи марали в грязи. Не могу гарантировать, что достану письма, но сделаю все, что в моих силах.

— Ну, думаю, такой же почерк… — протянул Семечкин, — причина смерти — удушение, орудие — этот самый платок. Поэтому почти нет странгуляционной борозды…



— Вот так! — удовлетворенно проговорил капитан, повернувшись к Бублику. — А ты говоришь — не серия!

Он дал ей свой номер телефона, после чего они разошлись. Он сказал, что будет ждать от нее вестей, а если их не последует, значит, она передумала. Учитывая сложившиеся обстоятельства, она была вправе так поступить, и он, со своей стороны, не имел никакого права ее за это осуждать. Однако Рэйчел не только не собиралась менять своего решения, но уже по дороге к дому принялась обдумывать, как бы попасть в квартиру Марджи и Гаррисона в Трамп-Тауэр и отыскать там нужные бумаги, по возможности не привлекая к себе внимания. Это было довольно рискованно, ведь она общалась с человеком, которого полицейские, безусловно, пожелали бы допросить, узнай они о его существовании. Помимо того, что ей могли вменить в вину сокрытие улик, касающихся убийства подруги, ей пришлось бы ответить за незаконное проникновение на место преступления. Но это ее мало заботило, ибо на этот рискованный шаг ее толкало нечто большее, чем просто намерение отыскать любовные письма Дэнни и компрометирующие фотографии.

— А нам на лекции говорили, что у каждого серийного убийцы — свой тип жертвы… — не сдавался практикант.

Рэйчел оказалась перед трудным выбором: Лоретта хотела перетянуть ее на свою сторону, Дэнни нуждался в ее помощи, а Митчелл угрожал и настойчиво требовал не отходить от него ни на шаг. По какой-то непонятной причине от нее существенным образом зависела расстановка сил внутри семьи. Какой приз ждет победителя в этой борьбе между сыновьями и мачехой? Неисчислимое богатство Гири? Что ж, ради этого можно убить, но ведь у всех участников этой истории денег и так больше, чем может нарисовать себе человеческая алчность.

— На лекции! — передразнил его капитан. — Ты сейчас не на лекции, мы с тобой реальные убийства расследуем…

Что-то другое двигало этими людьми, не деньги, и не любовь, и не жажда власти. И Рэйчел решила докопаться до истины. Неизвестность лишала ее ощущения безопасности. Она хотела попасть на место убийства Марджи — и почему этот несчастный жребий пал на ее подругу? — чтобы пролить свет на природу причин этого убийства. Что еще ей оставалось делать? Поскольку логические рассуждения ни к чему не привели, у нее не оставалось другого выхода, кроме как довериться инстинкту, который упорно твердил ей идти на место преступления и искать, где корабль клана Гири дал течь. Другими словами, надо было двигаться в обратном направлении — по следу выпущенной в Марджи пули, к истокам разыгравшейся трагедии, которые таились в темной душе Гаррисона Гири, в его страхах и надеждах, толкнувших его на убийство.

Он снова повернулся к Семечкину:

— А что насчет платка?

— Ну, этот платок еще нужно исследовать…

Глава V

— Слушай, Семечкин, ты меня лучше не зли! Я и так уже на грани нервного срыва! Этот платок… тот платок… я и без тебя вижу, что они одинаковые, а тот, прежний, ты ведь уже исследовал. Так что не тяни, говори все, что знаешь!

— Ну, во‐первых, платки не у нас сделаны. Шелк натуральный, индийский, и работа тамошняя.

— Ну, это и так ясно. Кому у нас придет в голову такую нечисть на платке рисовать!

1

— Ну, не скажите, чего только в маленьких мастерских не делают! И вообще, большую часть ширпотреба изготовляют в Китае, а эти платки точно индийские.

— Так, а еще ты говорил, что там в уголок монета была зашита. Здесь, я вижу, то же самое…

— Ну да. Монета была вшита для утяжеления, чтобы превратить обычный платок в орудие убийства. Вшита вручную, стежки довольно грубые, видно, что человек в смысле шитья неумелый.

Если вернуться на несколько глав назад, то обнаружится одна оборванная нить в этом повествовании (я отдаю себе отчет в том, что незавершенных линий в моем труде гораздо больше, чем одна, но смею вас заверить, каждая из них будет вплетена в этот роман). Я имею в виду приключения моей сводной сестры. Вы наверняка помните, что мое последнее упоминание о ней было связано с неким ее проступком, который разъярил Цезарию, а саму Мариетту заставил во всю прыть уносить ноги. Если вы запасетесь минутой терпения, то я поведаю вам суть этой истории, ибо, не расскажи я вам о ней сейчас, боюсь, надвигающаяся на семейство Гири буря событий не позволит мне прерваться, чтобы позже уделить внимание этой теме. Короче говоря, вряд ли у меня будет время на отступления и передышки.

— А монета?

— Монета европейская, номинал два евро… отчеканена во Франции… — Семечкин протянул капитану увеличенный снимок монеты. — Аверс и реверс, — пояснил криминалист. — Как у нас говорят — орел и решка…

Итак, Мариетта. Озаренная мечтательной улыбкой, она появилась в моих покоях через три или четыре дня после моего разговора с Цезарией.

— Да за кого ты меня принимаешь… — проворчал капитан. — Что я, не знаю, что такое аверс и реверс?

— Опять под кайфом? — спросил я.

На фотографии были рядом изображены две стороны монеты. На лицевой ее стороне — на аверсе — был указан номинал — два евро, на другой — изображение полуобнаженной женщины с мечом в руке и две латинские буквы — R и F.

— Да так. Съела пару грибов, — ответила она. Она меня раздражала, и я сказал ей об этом, но никакой реакции не последовало. Тогда я сказал, что она постоянно гонится за новыми ощущениями.

— Республика Франция, — пояснил Семечкин. — А женщина — это Марсельеза, символ Французской революции…

— О, кто бы говорил! Можно подумать, ты не пробовал кокаин с «Бенедиктином».

— Марсельеза, говоришь? — задумчиво переспросил Шерстоухов и перевел взгляд с женщины на монете на другую — изображенную на платке. — Что-то эти две дамы подозрительно похожи… только у одной четыре руки, а у другой две…

Я признался, что пробовал, но у меня была веская причина: я не мог позволить себе заснуть, пока не закончу ту часть работы. И это нельзя сравнивать с ее ежедневными экспериментами.

— И правда! — Бублик через плечо капитана взглянул на фотографию, потом на платок.

— Ты преувеличиваешь, — сказала Мариетта.

— Вот что, — решительно проговорил Шерстоухов. — Нужно выяснить, где в нашем городе можно купить такие платки. Других зацепок пока все равно нету.

В доказательство собственной правоты я перечислил различные виды наркотиков, и оказалось, что она пробовала их все. Она курила опиум и жевала листья коки, она ела болеутоляющие, как конфеты, и запивала их текилой и ромом, ей нравился героин в вишнях в бренди и печенье с гашишем.

— Жень, ты чего тут? — В ее крошечный кабинетик, размером похожий на стенной шкаф, заглянул Костик. — Там к тебе пришли.

— Господи, Мэддокс, до чего ты порой бываешь занудным. Если я играю музыку и музыка оказывается чертовски хорошей, мое состояние меняется. Если я ласкаю себя и доставляю себе наслаждение, мое состояние тоже меняется.

«Кто еще? — с неудовольствием подумала Женя. — Не Кристина ли приперлась? Зря я сболтнула, где работаю…»

— Но это не одно и то же.

Однако оказалось, что навестил ее Иннокентий. Он прогуливался по залу и внимательно рассматривал выставленные там экзотические вещи. Рассматривал с видом знатока, хмурил брови и качал головой, иногда пожимал плечами. Но, странное дело, выглядел Иннокентий и правда компетентным человеком, однако ни один из продавцов к нему не подошел. Все опытные, понимают, что это не клиент вовсе, покупать ничего не станет.

— Почему же?

— Приве-ет! — Иннокентий улыбнулся своей асимметричной улыбкой и даже пошел к ней, растопырив руки для объятий.

Прежде чем ответить, я глубоко вздохнул.

Но, увидев нахмуренные Женины брови, тут же остановился и руки опустил, сделав вид, что ничего такого у него и в мыслях не было, просто потянулся. Женя хотела рявкнуть, какого черта ему надо и почему он не дает ей работать и вообще не дает спокойно жить, но взяла себя в руки. Вовсе незачем давать повод продавцам для сплетен.

— Видишь? Выходит, сказать тебе нечего.

— В чем дело? — холодно спросила она. — Случилось что-то? Мама здорова?

— Погоди, погоди, погоди, — запротестовал я.

— Да ничего не случилось! — Он растерялся. — Просто решил тебя навестить, проведать, посмотреть, как ты работаешь. И потом, мы же не договорили…

— Все равно, — продолжала она, — что бы я ни делала со своей головой, это никого не касается, кроме меня.

«Не о чем нам разговаривать!» — хотелось Жене ответить строкой из старого советского стихотворения, но опять-таки сейчас было не время и не место.

— Не касается до тех пор, пока мне не приходится иметь дело с твоей матерью.

— Послушай, я, между прочим, на работе, — прошипела она, утянув его за резной шкаф черного дерева, — тут не твой музей, где можно по целым дням ничего не делать и вообще на работе не появляться, меня за такое и уволить могут. А я не могу потерять эту работу, мне на жизнь нужно зарабатывать!

— О господи. Так и знала, что этим все кончится.

— Но, Женя, я вовсе не хотел тебя подводить, — он попытался взять ее за руку, — мне просто очень нужно с тобой поговорить, а у тебя дома теперь… — Он поморщился, и Женя возблагодарила Бога за то, что послал ей Кристину. Может, и отвадит она Иннокентия, как говорится, нет худа без добра.

— Думаю, я заслужил объяснений.

— Женя, ты до восьми работаешь? Так я подожду… — шептал Иннокентий.

— Она застала меня, когда я рылась в старой одежде, вот и все.

— Только не здесь! Иди куда хочешь, но тут не маячь! — приказала Женя. — Я в девятом часу выйду, а до того времени исчезни и близко не крутись!

— Старой одежде?

— Что за хмырь? — спросил Костик. — Чего он к тебе вяжется? Если помощь нужна, ты скажи только…

— Ну да... глупо и смешно. Кому она нужна теперь, спустя столько времени? — Несмотря на ее браваду, было совершенно очевидно, что она сделала нечто, из-за чего чувствовала себя виноватой.

— Сама разберусь! — бросила Женя и ушла.

— И чья же это была одежда?..

Иннокентий вышел из магазина и посмотрел на небо. Оно было хмурым, и тучи висели над крышами домов, как будто на дворе не весна, а поздняя осень. Будет дождь, понял Иннокентий, а у него нет зонтика, да и с зонтиком болтаться по улицам под дождем совершенно не хочется. А хочется сидеть в тепле, пить кофе, есть мамины пирожки и рассуждать об искусстве. Или о городе.

— Его, — ответила она, слегка пожав плечами.

Хотя, разговаривая о городе, нужно гулять. А гулять в такую погоду совершенно не хочется. И вообще, с некоторых пор Петербург переставал ему нравиться.

— Галили?

Улицы и площади были полны грубых невежливых людей, которые норовили толкнуть, обругать или вообще вытащить кошелек. В переулках подстерегали пьяные и агрессивные подростки, все дворы были заперты на кодовые замки, у всех галереек, чердаков и крыш появились хозяева, и они тоже были заперты, так что не попадешь. А которые не заперты, те облюбовали бомжи, и туда тоже никак нельзя было сунуться. Да если честно, Иннокентию и не хотелось никуда ходить. А хотелось сидеть в тепле и так далее, смотри выше.

— Нет... его, — она снова пожала плечами, — отца.

Но с этим были проблемы. Женя теперь слушала его явно неохотно и в дом пускала скрепя сердце. Иннокентий не полный чурбан, видел, как она морщится и стискивает зубы. А ему обязательно, просто обязательно нужно было с ней помириться. Потому что мать ела его поедом уже почти год, как только Женя получила в наследство квартиру.

— Ты нашла одежду нашего отца?..

— Ныне пребывающего на небесах. Да, именно так.

Мать тогда орала так громко, что даже соседи постучали в стенку, разбила две чашки и настенную тарелку. Она твердила, что Иннокентий полный болван, раз упустил Женю, что только на нее она может его оставить, если с ней что случится, ведь у нее сил уже нету тянуть эту лямку. И как было бы прекрасно, если бы они жили в Жениной квартире, а она, его мать, хоть немного передохнула бы тут, в тишине и покое.

— И ты ее касалась?

— О, бога ради, Мэддокс, только не начинай все сначала. Это всего лишь одежда. Старые тряпки. Я даже не уверена, что он их когда-нибудь носил. Ты же помнишь, как отец обожал наряжаться.

А Женя и на работу приличную устроилась, так что с деньгами у них было бы все в порядке, а так она, мать, не может даже в санаторий съездить, потому что не представляет, как тут Иннокентий без нее проживет. И что если он с бывшей женой не помирится, она, мать, просто не знает, что с ним сделает. Потому что второй такой дуры ему ни в жизнь не найти. Точнее, Женя вовсе не дура, просто не разобралась по молодости, что Иннокентий собой представляет.

— Нет, не помню.

Он тогда очень на мать обиделся — оказывается, вот как она о нем думает. И это о родном единственном сыне! Она, конечно, потом прощения просила за то, что наговорила в сердцах, они помирились, но все же остался какой-то неприятный осадок. Но он решил, что мать права, лучше Жени ему жены не найти. Нужно придумать, как ее вернуть. Точнее, снова увлечь ее, так чтобы она пустила его жить в свою квартиру.

— Быть может, он это делал специально для меня, — ухмыльнулась она. — Мы часто с ним сидели в его гардеробной...

Только бы это случилось, а там уж он постарается. Он уговорит ее, уболтает, как поправляет мать с усмешкой. В последнее время она стала просто невозможной. Все равно что директриса в музее, где он работает. Та просто видеть его не может, сразу лицом ведет на сторону, как будто дохлую лягушку съела.

— Спасибо, с меня достаточно.

Конечно, лучше бы разговаривать с Женей дома, в спокойной обстановке, когда уютно светит бра на стене и в чашках дымится ароматный индийский кофе, а на тарелке — мамины пирожки, ах да, про это он уже упоминал.

Мне не нравилось, ни какой оборот принимал наш разговор, ни блеск глаз Мариетты, но было слишком поздно. Она уже разошлась и успокаиваться не собиралась.

Но тут возникла проблема в виде этой вульгарной девицы Кристины. Ужасно себя ведет, ужасно одевается, ужасно разговаривает, одно слово — провинция. Когда он описал ее матери, та встревожилась не на шутку, сказала, что эта девка может Иннокентию всю малину испортить.

— Ты сам напросился. Так теперь изволь выслушать, что я тебе скажу. Это все чистая правда. Все, до последнего слова.

— Я все же...

Да он и сам это прекрасно понимает. Сейчас она присосется к Жене, как пиявка, сначала на неделю пожить, потом на месяц, а там, глядишь — она уже в квартире утвердилась, да еще и хахаля своего привела.

Это мать так говорила, и в кои-то веки Иннокентий был с ней полностью согласен. Мать велела держаться твердо и непреклонно, гнуть свою линию во что бы то ни стало. Ходить и ходить к Жене, несмотря на то что она не в восторге от его посещений. И выжидать, а если представится удобный случай опорочить эту самую Кристину, то немедленно это сделать, не тянуть резину.

— Слушай, — не унималась она. — Тебе следует знать, каким он был, когда его никто не видел. Старым развратником. Если хочешь, непотребным человеком. У тебя уже встречалось такое словосочетание в романе? Я имею в виду: непотребный человек?

Иннокентий тогда еще тяжело вздохнул — тебе, мол, легко говорить, сидишь спокойно дома, пироги печешь…

— Нет.

Мать тут же метнула в него тарелку и приготовилась скандалить. Что-то у нее нервы стали совсем никуда, этак никаких тарелок не напасешься…

— Можешь меня процитировать.

Разговор этот происходил вчера, и Иннокентий, чтобы не раздражать соседей, ушел из дому. Ноги сами привели его к Жене, он чувствовал себя таким несчастным, одиноким и неприкаянным.

— Это не войдет в книгу.

Жени не было дома, ему никто не открыл. Иннокентий потоптался у подъезда и отошел в сторону, потому что заметил, как шевельнулась занавеска в окне первого этажа. Там жила очень зловредная бабка, которая чуть что начинала орать в форточку, чтобы посторонние катились куда подальше, а не то она полицию вызовет, уже, мол, четыре квартиры в доме вскрыли.

— Боже, ты порой напоминаешь мне старую деву, Мэддокс. Это же часть истории.

Иннокентий присел на лавочку возле песочницы и понурил голову. Тут же притащилась толстая тетка с таким же толстым внуком и, неприязненно на него покосившись, процедила вроде бы в сторону, ни к кому не обращаясь, что это — детская площадка и посторонним тут делать нечего. И плюхнулась рядом, да так, что всю скамейку заняла, он еле удержался. Еще и дождик начал накрапывать.

— Это не имеет ничего общего с тем, о чем я пишу.

— То, что отец-основатель нашей семьи был настолько гиперсексуален, что любил демонстрировать шестилетней дочери свой стояк? Это очень даже связано с тем, что ты пишешь в своей книге. — Она усмехнулась, и клянусь, любой богобоязненный человек сказал бы, что это лицо самого Дьявола. Так вызывающе красиво оно было, и такое откровенное удовольствие ей доставляло мое потрясение.

В это время во дворе появилась очень колоритная личность. Это был здоровенный, наголо бритый молодой мужик в спортивных штанах и толстовке. В общем, самый настоящий бандюган, какие были в девяностых годах повсюду, но сейчас встречаются реже, так что впору в Красную книгу заносить. Шагая широко, враскорячку, он пересек двор и остановился перед Жениным подъездом. Иннокентий вытянул голову и увидел, что бандюган нажимает номер Жениной квартиры.

— Конечно, я была зачарована. Кстати, тебе известно происхождение этого слова? Знаешь, что оно означает? Подвергнуть действию чар. Чаще всего его употребляли, говоря о змеях...

Разумеется, ему никто не открыл, тогда он постоял еще немного, нажал снова и подождал, пока бабка с первого этажа не отдернула занавеску и не заорала что-то сквозь стекло. Парень ответил лениво, очевидно, послал ее подальше, тогда бабка открыла форточку и сказала, что полицию вызывает, вот, уже номер набрала. И они быстро приедут, потому что находятся тут рядом, за углом. И телефоном потрясла.

— Почему бы тебе не уняться, а?

Бандюган повернулся и неторопливо пошел прочь. Иннокентий забеспокоился — ну, как и правда приедут из полиции, а он тут во дворе торчит, и бабка на него укажет. К тому же и дождь усилился. Так что он решил подождать Женю в кафе напротив. Посидит, согреется, а Жене позвонит. Или еще раз сюда зайдет проверить.

— Он владел этой силой. Еще как владел. Стоило ему махнуть своим змеем-искусителем, как я... тотчас оказывалась зачарованной, — она улыбнулась воспоминаниям. — И больше не могла отвести от него глаз. Следовала взором за ним повсюду. Мне, конечно, очень хотелось к нему прикоснуться, но отец сказал «нет». Когда ты станешь старше, говорил он, я покажу тебе, как это делается.

Кафе было скромным, зал маленький, всего несколько столиков. И каково же было его удивление, когда за одним из столиков Иннокентий увидел давешнего бандюгана, непринужденно беседующего с таким же типом, только постарше и посолиднее. На этом был костюм и даже рубашка с галстуком, который он время от времени дергал, как будто тот его душил.

Замолчав, Мариетта уставилась в окно, где на синем небе проплывали облака. Одолеваемый стыдом, причиной которого, как ни странно, было мое любопытство, я все же не смог удержаться от вопроса:

Эти двое говорили достаточно громко, так что Иннокентий, сидевший через два столика, прекрасно их слышал.

— Ну и как? Показал?

— Нет ее дома, — гудел тот, что в толстовке, — никого нету, никто не открывает.

Не отводя взора от окна, Мариетта ответила:

— Так, может, ее тут и вовсе нету, может, она в другом месте кантуется… — буркнул его собеседник, снова с раздражением дернув галстук.

— Нет, так и не показал. Хотя наверняка хотел — это было написано у него на лице. Но не решился. Знаешь, я поделилась своим секретом с Галили. И в этом была моя ошибка. Сказала ему, что видела отцовского змея и что он привел меня в восторг. Разумеется, я заставила его поклясться в том, что он никому ничего не скажет. Но он меня выдал Цезарии, в этом я чертовски уверена. А та, видимо, устроила отцу взбучку. Она всегда меня к нему ревновала.

Шея, что видна была Иннокентию, была красной от натуги, с тремя жирными складками.

— Чушь, да и только.

— Да негде ей больше быть! — возразил парень. — Мать ее только этот адрес дала, больше никого у нее в городе нету! А тут у нее родственница живет, обещала приютить.

— Это правда. И до сих пор ревнует. Знаешь, какую истерику она закатила, когда застала меня в его гардеробной. Прошло столько лет, а она все еще не дает мне приближаться к его вещам. — Наконец Мариетта отвлеклась от созерцания неба и посмотрела на меня. — Но моя истинная слабость — это женщины, — сказала она, — все в них обожаю. Чувства, запах, реакцию на мои прикосновения... Мужчин на дух не выношу. Разумеется, в определенном смысле. Все дело в том, что они жутко нескладные. Единственное исключение — наш папочка.

Иннокентий напрягся. Он и раньше почти не сомневался, что эти двое явились по Кристинину душу, потому что у Жени не может быть таких знакомых по определению, а теперь он знал это точно. Вот удружила-то ей эта Кристина! Бандитов на квартиру навела! И вот что теперь делать? Нужно Женю предупредить, но ведь она не поверит. Подумает, что все нарочно сочинил, или вообще не услышит.

— Знаешь, ты смешна.

— Почему?

В последнее время, когда он говорит, у нее такой отсутствующий вид, не то что раньше, когда она слушала его, буквально раскрыв рот, и глаза прямо горели.

Вместо ответа я скорчил страдальческую гримасу.

Иннокентий поймал взгляд одного из бандитов и съежился. Официантка принесла чашку кофе и булочку. Кофе был жидким и слегка теплым, булочка черствая, но Иннокентий ничего не заметил, он весь превратился в слух.

— Нам нельзя жить по правилам, которыми руководствуются все остальные, — сказала она. — Потому что мы не такие, как они.

— Сходи еще туда, позвони, может, кто пришел, — говорил старший бандит.

— Кто знает, может быть, следуя их правилам, мы стали бы немного счастливей.

— Да не могу я, — возражал второй, — там бабка в окне меня на заметку взяла, полицию грозилась вызвать. Те приедут, документы проверят, а я в розыске.

— Счастливей? Я и так в экстазе. Я влюблена. И на этот раз вполне отвечаю за свои слова. Я влюблена. В деревенскую девушку, ни больше ни меньше.

Иннокентий чуть не подпрыгнул на стуле. Это же явный, стопроцентный криминал!

— Деревенскую девушку?

— Может, она уже его продала давно, — говорил первый, — может, она уже в теплые страны улетела, на пляже коктейли тянет. Тогда что мы Лому скажем?

— Знаю, звучит не слишком многообещающе, но она просто чудо, Мэддокс. Ее зовут Элис Пенстром. Мы познакомились с ней на деревенских танцах в Райли.

— Да не могла она его продать, это же не мешок картошки и не пирожки, чтобы на углу встать и орать — кому надо? — возражал второй. — Это же деньги какие, с улицы ни к кому не пойдешь… А если так волнуешься, то иди туда сам.

— Разве теперь принято устраивать деревенские танцы для лесбиянок?

— Ладно, жди здесь…

— Это были обыкновенные танцы. Для мужчин и для женщин. Но ты же меня знаешь. Страсть как люблю помогать девушкам обнаруживать в себе такие склонности. Поверь, Мэддокс, Элис очаровательна. Кстати, мы с ней встречаемся уже почти три недели. Вот мне и захотелось одеться как-нибудь по-особенному.

Иннокентий с сожалением отбросил недоеденную булочку и устремился следом за бандитом.

— Поэтому ты решила подыскать себе что-нибудь подходящее среди отцовских вещей?

Он и сам не знал, зачем это делает. Однако, когда он перешел дорогу и заглянул во двор Жениного дома, то увидел там полицейскую машину, видно, настырная бабка выполнила свое обещание. И один из полицейских проверял документы у толстого бандита.

Не останавливаясь, Иннокентий миновал ворота и отправился домой.

— Да. Я подумала, может, удастся найти среди них что-нибудь необычное. Что-нибудь, что заставило бы Элис пойти со мной. И, ты знаешь, мне это удалось. Как бы там ни было, хочу тебя поблагодарить за то, что ты отвлек Цезарию и она немного остыла. Обещаю тебя тоже когда-нибудь выручить.

Сейчас не стоит крутиться во дворе. И хотя он лично ни в чем не виноват, но документов у него при себе нету, так что привяжутся, еще в отделение заберут, придется матери звонить, а она и так на взводе. Он поговорит с Женей завтра.

Все это было вчера, а сегодня Иннокентий отпросился из музея и явился к Жене в магазин, чтобы перехватить ее после работы и раскрыть глаза на эту провинциальную заразу Кристину. Пускай Женя выгонит ее, и тогда они заживут мирно и счастливо. Женя будет благодарна ему за то, что предупредил, и станет относиться к нему лучше.

— Ловлю на слове.

Он поболтался немного по улицам, и тут позвонила Женя и сказала, что сейчас уезжает из магазина по вызову и что больше уже не вернется. И что если ему уж срочно нужно, то пускай едет прямо к ней, там они встретятся, ее Костик на машине подбросит. Иннокентий вздохнул и побрел к остановке автобуса.

— Без проблем, — ответила Мариетта. — Мое слово — кремень, — и, взглянув на часы, добавила: — О, мне пора. Через полчаса у меня встреча с Элис. Я зашла, чтобы прихватить томик стихов.

Дождь припустил сильнее, так что когда он наудачу набрал номер Жениной квартиры и ему открыли, Иннокентий бурно обрадовался.

— Стихов?

— Что за ужасная погода… — начал он, но слова тут же застряли в горле, потому что дверь ему отворила Кристина.

— Что-нибудь такое, что я могла бы прочесть ей. Нечто сексуальное и романтическое, чтобы настроить ее на нужный лад.

Сегодня на ней было коротенькое платьице, усеянное крупными яркими цветами на ядовито-кислотном фоне. Грудь вызывающе торчала, в глубоком вырезе виднелась аппетитная ложбинка. Пахло от нее все теми же удивительно пряными духами.

Иннокентий вдохнул и зажмурился.

— Пожалуйста, библиотека в твоем распоряжении, — сказал я. — Кстати, надо полагать, мы снова заключили мир?

— Мне Женя велела подождать… — проблеял он и тут же рассердился на себя за неуверенный тон.

— Разве мы объявляли войну? — Мариетта взглянула на меня с недоумением. — А где расположен раздел поэзии?

Эта же нахалка Кристина вела себя как дома. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на Иннокентия с откровенной насмешкой, так что он рассердился.

— Его нет как такового. Стихи разбросаны по всем полкам.

— Я все про тебя знаю, — сказал он, — и Жене расскажу.

Она не то что не испугалась, а даже бровью не повела.

— Ну, заходи, — Кристина кивнула на комнату, — посидим, поговорим, познакомимся… — И пошла вперед, виляя бедрами и цокая высоченными каблуками.

— Тебе нужно навести здесь порядок.

В комнате было все так же не прибрано, одежда и вещи валялись как попало. Кристина притащила с кухни табуретку, накрыла ее полотенцем и поставила два бокала и бутылку вина.

— Покорно благодарю, но меня вполне устраивает все как есть.

— За знакомство, — сказала она. — А Женька когда придет?

— Тогда порекомендуй мне чего-нибудь.

— Скоро, — с некоторым злорадством ответил Иннокентий.