Железо

Огромный Черный Лес раскинулся к западу от равнины Ласты, где пасут свои стада скотоводы-амхара. Никто из жителей равнины не знает дорог и тропинок, ведущих через этот лес. Никто из них не знает, какие таинственные создания обитают в этом лесу. Одно только знает каждый амхара, даже малолетний подпасок, — на краю этого леса, на его опушке живут люди железа — плавильщики и кузнецы. Христиане амхара боятся людей железа, ведь доподлинно известно, что те не только язычники и идолопоклонники, но к тому же еще и чародеи и знахари. Ведь каждый знает, что при выплавке железа и изготовлении из него всевозможных орудий обитатели Черного Леса используют языческое колдовство, и поговаривают даже, что они добавляют в руду человеческий жир.

Амхара боятся людей железа, но часто обращаются к ним: когда им нужны железные мотыги, лемеха для плугов и другие инструменты, когда им нужны острые ножи и наконечники для копий.

Поздно вечером на тропинке, которая вела к жилищу одного из людей железа, Одноглазого Тэфари, появился незнакомец.

Почувствовав приближение гостя, Одноглазый опустил молот и перевел дыхание.

Он работал в своей кузнице с раннего утра до наступления ночи — ковал ножи, наконечники копий, железные нагрудники. Почти тридцать лет в абиссинских княжествах полыхала война, и конца ей не было видно. Воевали все со всеми — христиане с мусульманами, мусульмане с язычниками, амхара с орома и сомали.

Но для Одноглазого Тэфари это было хорошо — для опытного кузнеца всегда находилась работа, и его семья не голодала. Всем нужно было оружие — христианским князьям и мусульманским эмирам, сомалийским разбойникам и простым скотоводам, которые хотели защитить свои дома и стада от грабежей.

Дверь кузницы распахнулась, с улицы дохнуло запахами леса, и вошел незнакомец. Он топтался на пороге, в клубящейся дымной темноте, отряхивал одежду и кашлял.

— Все, все! На сегодня я уже закончил! — проговорил Одноглазый усталым голосом. — Приходите завтра, господин!

— Завтра меня уже не будет, — ответил незнакомец странным каркающим голосом и вышел на свет.

Только теперь Одноглазый разглядел его.

Это был высокий худой и сутулый человек в коричневом поношенном плаще с капюшоном. Судя по всему, христианский монах из племени амхара. Из-под капюшона выглядывало изможденное костистое лицо.

— Завтра вы уйдете в другие места, христианин? — вежливо осведомился Одноглазый. — Но там наверняка тоже найдется кузнец.

— В тех краях, куда я уйду, нет ни кузнецов, ни плотников, ни других ремесленников.

— Что же это за дикие края?

— Земля мертвых, кузнец, земля мертвых! Мне осталось жить всего несколько часов.

— Что с вами, господин? Уж не Черную ли болезнь вы подхватили? — И кузнец опасливо попятился.

— Нет, не бойся, я не принес тебе болезнь. У меня просто кончаются силы, сердце мое устало от долгой жизни. Но у меня осталось еще одно важное дело, и только ты можешь помочь мне… если, конечно, не откажешь.

— Я не могу отказать умирающему. Что это за дело, христианин?

— Мне нужно выковать одну вещицу. Это тонкая работа, но я слышал, что ты — хороший мастер.

— Так говорят.

— Тогда вот о чем я хочу тебя попросить, кузнец…

Монах достал из дорожной сумки квадратную железную пластину, положил ее перед кузнецом.

— Мне нужно, чтобы на эту пластину ты нанес несколько слов… — И монах снова принялся рыться в своей суме.

— Это табличка для вашего надгробия, господин? Вы хотите, чтобы я выбил на ней ваше имя?

— Не совсем так, кузнец… Я хочу, чтобы ты выбил на ней вот эти слова.

И он положил перед кузнецом кусок пергамента, на котором было выписано несколько слов:

S A T O R

A R E P O

T E N E T

O P E R A

R O T A S

Одноглазый прочел пять слов, начертанных на пергаменте, — и вдруг почувствовал холод в спине и покалывание в корнях волос.

Такое бывало с ним, когда он чувствовал близость могущественной магии, древнего колдовства. Но разве христианские монахи применяют колдовство?

А монах снова заговорил, не заметив, что творится с Одноглазым:

— Как ты видишь, кузнец, одно слово здесь уже начертано, так что тебе нужно выбить только четыре остальных.

— Я сделаю это, христианин, сделаю сегодня же.

— Я заплачу тебе за эту работу, кузнец.

— Я не возьму с вас денег. Грех брать деньги с умирающего.

Но незнакомец не ответил кузнецу, а когда Тэфари повернулся к нему своим зрячим глазом — он увидел, что того уже нет в хижине.

Он подумал бы, что визит странного монаха ему померещился, что это был один из духов леса, — но на краю стола лежал кошель с несколькими полновесными золотыми.

И тут на поперечной балке под кровлей хижины Одноглазый Тэфари увидел огромного черного ворона с белым пятном над клювом.

Ворон пристально взглянул на кузнеца и хрипло, картаво каркнул:

— Кровь! Кровь!

Я так и не узнала, что находится в ведерке и зачем оно мне вдруг понадобилось, потому что в самый последний момент меня разбудил бодрый голос медсестры:

— Подъем! Пора вставать! Меряем температуру!

Я открыла глаза, сонно огляделась.

Занавески на окне были раздернуты, в окно светило солнце — редкий гость в нашем городе, особенно зимой.

Возле моей кровати стояла Оленька, она приветливо улыбалась и держала в руке бесконтактный электронный термометр.

— Так, повернитесь ко мне…

Сестра направила термометр на мой лоб — я невольно вздрогнула, это выглядело так, будто она целится мне в голову из пистолета.

— Тридцать шесть и семь, отлично! Как говорится, хоть в космос посылай! Умывайтесь, позавтракайте, а сразу после завтрака вас хочет видеть Рудольф Зурабович.

Вот как! Он меня хочет видеть! Небось собирается снова загипнотизировать, но я на этот раз не поддамся. Будем играть по моим правилам. У меня тоже есть к нему несколько вопросов — если хочет что-то узнать от меня, пусть и сам на них ответит.

Я приняла душ, оделась, и как раз вовремя — улыбчивая толстенькая нянечка принесла завтрак.

Вот интересно — они всех пациентов кормят в палатах или только меня? И зачем — чтобы я не встречалась с другими здешними обитателями?

Ах, ну да, Оля же вчера говорила, что в клинике такое правило, Рудольф Зурабович считает, что так будет лучше. Что ж, ему виднее…

Завтрак был простой, но на удивление вкусный — хлопья, йогурт, половинка грейпфрута, кофе и свежий, воздушный круассан. Ничуть не похоже на больничную еду.

Снова кольнула меня беспокойная мысль, кто будет за все это платить, и я решила непременно выяснить этот вопрос у доктора Рудика. Иннокентий сказал, что за глаза в клинике все его так зовут.

Я быстро справилась с завтраком, нянечка унесла посуду, и тут же пришла Оля и повела меня к Рудольфу Зурабовичу.

Пришлось надеть те же джинсы и свитерок, хорошо, что догадалась простирнуть белье вечером и бросить в ванной на батарею.

Кабинет у Рудика был большой, просторный.

На шкафу стояло чучело черного ворона, так хорошо сделанное, что в первый момент я приняла его за живую птицу, на столе — какие-то бумаги и компьютер.

Сам Рудольф Зурабович сидел за столом. Стол закрывал от меня его детское тело, и благодаря своей большой косматой голове он казался крупным и внушительным. Только маленькие детские ручки разрушали это впечатление.

Сбоку от стола стояла какая-то большая стеклянная штуковина, внутри которой непрерывно лилась вода, как будто там был заключен пленный водопад.

Этот водопад буквально притягивал мой взгляд, но я отвела глаза и решила ни в коем случае не смотреть в ту сторону — наверняка это еще один способ ввести пациента в гипнотический транс… Видали уже эти стеклянные шарики, знаем все эти примочки. Все-таки ужасно неприятно, когда кто-то копается у тебя в голове. Нет, мне одного раза хватило.

— Доброе утро, милочка! — проговорил Рудольф, потирая свои детские ручки. — Как вы спали?

— Спасибо, отлично! — ответила я, мрачно глядя на хозяина кабинета. — Только давайте сразу договоримся…

Я хотела сказать — никакого гипноза, но Рудольф Зурабович не дал мне договорить:

— Конечно, милочка, никакого! Зачем мне вас гипнотизировать? Совершенно ни к чему!

Он что, действительно читает мои мысли?

— Да у меня и в мыслях ничего такого не было! В прошлый раз это было необходимо, чтобы разбудить недоступные уголки вашей памяти, а сейчас… зачем это нам сейчас? Совсем не нужно! И не подумайте, что я читаю ваши мысли…

«Вот черт! Именно это я только что подумала! И эту мысль он тоже прочитал…»

— Нет, просто это большой опыт. Кроме того, — он лукаво улыбнулся, — некоторые мысли буквально написаны у вас на лице…

Вот уж это правда, мама то же самое говорила в детстве, когда я пыталась врать.

Вдруг совершенно неожиданно мне захотелось к маме. Просто сесть с ней на диване, прижаться и помолчать. И телефон разрядился, так что я даже позвонить ей не могу. Да и не нужно звонить, потому что она по голосу поймет, что у меня неприятности.

— Ладно, — нахмурилась я, — не расходуйте попусту свое красноречие! Я вам все равно не верю, и если только вы достанете свой хрустальный шар… или магический кристалл… или что там у вас… короче, разговор тут же прекратится!

— Хорошо-хорошо, говорю же вам — я не собираюсь вас гипнотизировать! — Рудик замахал маленькими ручками. — Я только хотел с вами поговорить, задать вам несколько вопросов…

— О чем? И вообще, зачем вам меня спрашивать, если вы и так читаете мои мысли? — прищурилась я.

— Говорю же вам — это не так! А спросить я вас хочу… ну, в первую очередь — о вашем детстве. Вы же знаете, нас, психотерапевтов, больше всего интересует детство человека, то время, когда складывается его характер, его внутренний мир.

«Зачем ему мое детство? Ну, может, он какую-нибудь монографию пишет, собирает материал. Эти психиатры… Может, соврать ему что-нибудь для интереса?»

— Ну, спрашивайте. Только потом я вас тоже кое о чем спрошу. И вы мне ответите, хорошо? — Я решила поторговаться.

— Договорились! Итак, какое ваше самое первое воспоминание? Самое раннее?

Я задумалась.

Пожалуй, самое первое мое воспоминание — школа… я сижу за партой и старательно вывожу в тетрадке одинаковые буквы. Очень трудная буква — прописная Д…

Судя по всему, это первый класс. В окна заглядывает густой фиолетовый мрак, значит, это зима, скорее всего, декабрь или январь, раннее утро.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы буквы были одинаковыми, но это не выходит — то хвостик у буквы загибается не в ту сторону, то петелька выходит кривой…

Надо мной останавливается учительница и строго говорит:

— Алена, посмотри, что у тебя получилось! Это не буква Д, это какое-то безобразие!

Я чуть не плачу — и снова безуспешно пытаюсь вывести непослушную букву…

— Значит, первый класс… примерно семь лет… — задумчиво протянул Рудольф Зурабович.

«Выходит, я ему уже все рассказала? А думала, что еще только собираюсь…»

— А ничего более раннего вы не помните? У большинства людей есть какие-то хотя бы отрывочные воспоминания о времени, когда им было два-три года… некоторые помнят себя даже еще раньше — в год-полтора. Лев Толстой утверждал даже, что помнил момент собственного рождения. Хотя, конечно, это не вполне достоверно. Но все же… неужели ваши первые воспоминания относятся только к семилетнему возрасту?

Я снова задумалась и прикрыла глаза.

А ведь странно… я и правда не могу вспомнить хоть что-нибудь раньше этого возраста. Пытаюсь — но раньше в памяти какой-то темный провал, в котором клубится густая фиолетовая мгла. Такая же густая и темная, как за школьным окном…

Иногда кажется, что из этой тьмы выглядывают какие-то лица, но я никак не могу их разглядеть и тем более узнать…

Я открыла глаза и наткнулась на взгляд доктора. Серьезный такой взгляд, изучающий. И не было в нем спокойной доброжелательности, какая бывает у хороших врачей. В нем был нескрываемый интерес. Глаза горят, руки чешутся пошуровать у меня в голове! И чем она его так привлекает, хотелось бы знать…

Ну уж этого я не позволю! Что бы ему такое рассказать? И я тут же затараторила:

— Лето, мы с мамой на речке. Она куда-то ушла, купаться, что ли, или встретила знакомую, заболталась, и я осталась одна. А рядом большие мальчишки прыгали с обрыва. Так, знаете, разбегались и вперед, «солдатиком». И мне тоже захотелось. Никто и опомниться не успел, как я прыгнула. Точно так же, «солдатиком». Помню, как летела вниз и солнце слепило, отражаясь от воды. А больше ничего не помню, очнулась уже внизу, на берегу. Меня вытащил отец…

Эту историю рассказывала мне мама много раз, это с ней случилось такое в детстве, это ее вытащил отец. Ей потом рассказывали, как он раздевался на пляже, успел снять только ботинки и брюки наполовину, так в одной штанине и прыгнул. Вытащил, конечно, дочку, она и воды-то наглотаться не успела. Но у меня-то нет отца, и доктору ничего не стоит это выяснить.

— Отец одного мальчика, он, к счастью, как раз тут рядом оказался, так и прыгнул в одежде, я не успела воды наглотаться, очнулась у мамы на руках.

— Вот как? — Доктор недоверчиво прищурился. — А сколько вам тогда было?

— Ну… года четыре, наверное… ну да, как раз день рождения справляли в мае, а это июль был, мама в отпуске!

Тут глаза доктора удовлетворенно блеснули, как будто он поймал крупную рыбу.

— А где это было?

— Не знаю, наверное, мы ездили в санаторий… такая речка небольшая… там и пляжа толком не было…

— А место не помните? Название санатория…

Я сделала вид, что задумалась. Конечно, я понятия не имела, где это случилось.

— Нет, не получается, ничего не могу вспомнить! — воскликнула я. — Уж извините!

— Ну, не переживайте! — Рудольф сочувственно улыбнулся. — Не нужно напрягать память, все должно произойти как-то естественно, само. А если вы захотите — я могу помочь…

«Вот только этого не хватало! Тогда он сразу поймет, что воспоминания не мои, и рассердится, что я морочу ему голову».

— Опять вы про гипноз? — Я нахмурилась. — Говорю же вам — больше никакого гипноза. Один раз я пошла вам навстречу только ради того, чтобы найти похищенную девушку!

— Ладно, ладно, я не настаиваю! — Доктор поднял свои маленькие ручки, как будто сдаваясь. — Хорошо, теперь ваша очередь. Что вы хотели у меня спросить?

— Ах да… вот что. Это касается Войтенко и его дочери. Ведь похитители что-то потребовали у него за ее возвращение… он известный бизнесмен, занятый в крупных строительных проектах. Возможно, они потребовали, чтобы он уступил им какой-то проект? Тогда можно определить, кому это выгодно, и таким образом вычислить, кто стоит за спиной у похитителей. Разве я не права?

Лицо Рудольфа Зурабовича помрачнело.

— Я думал, что ваш вопрос будет касаться ваших собственных проблем… а то, что касается господина Войтенко, я не вправе обсуждать. Это не мои секреты. Психотерапевт — он ведь как священник, не имеет права разглашать доверенные ему секреты.

— Но меня против моей воли втянули в эти проблемы! И похитители, и сам господин Войтенко! И я, между прочим, помогла ему как смогла. А вы обещали мне ответить на мои вопросы. Так что будьте любезны, соблюдайте наш договор!

— Могу только сказать, что вы не правы.

— Не права? В чем же?

— Требования, которые предъявили ему похитители, не имеют никакого отношения к профессиональной деятельности господина Войтенко. Это все, что я могу сообщить.

Вот это номер!

Он словно вылил на меня ушат холодной воды.

Я-то была уверена, что все верно просчитала, а оказалось, что попала пальцем в небо…

— Поверьте мне — это правда! Ну что — мы продолжим нашу игру в вопросы и ответы? Теперь моя очередь! — Рудик потер ручки в предвкушении.

— Ладно, спрашивайте! — вздохнула я, прикидывая, как бы отвязаться от доктора.

«Сказать, что у меня голова болит? Еще пропишет какое-нибудь лекарство или уколы».

Тут, на мое счастье, в дверь заглянула медсестра (другая, не Оля) и сказала, что приехал человек от господина Войтенко и просит принять его срочно.

И вошла моя старая знакомая Кристина. Как говорится, здрасте вам, давно не видались, соскучиться не успели!

— Доброе утро, дорогая! — приветствовал ее доктор Рудик, но в голосе его я не расслышала особой радости.

Ну, его, конечно, можно понять, человек у себя в кабинете работает, а тут являются без предупреждения, мешают.

— Я, собственно, не к вам, — сказала Кристина, — а вон к ней.

«Ах вот как, стало быть, я им для чего-то понадобилась. Ну, послушаем!»

— Мне нужно с ней поговорить наедине. Доктор, не могли бы вы нас оставить?

Ну это надо же дойти до такой наглости!

Я едва рот не разинула. Это значит, она Рудика выгоняет из его собственного кабинета, а он, между прочим, не простой человек, а хозяин этой самой клиники.

Да что с Кристиной такое? От усталости, что ли, такой наглости набралась?

Я осторожно посмотрела на Рудика, ожидая, что сейчас он затопает ногами и выгонит Кристину вон. Но нет, смотрит хоть и неприязненно, но спокойно, хотя я точно знаю, что сердится. Пообщалась с ним подольше, понаблюдала, и если мысли читать не научилась, то эмоции разгадаю.

— Можете поговорить в ее палате, — сухо проговорил доктор и отвернулся.

Я пошла вперед, теперь уже зная дорогу.

В полном молчании мы дошли до палаты.

— Хорошо устроилась! — сказала Кристина, профессионально быстро оглядев комнату. — Курорт прямо!

«Не твое собачье дело!» — ответила я одними глазами.

Кристина была, конечно, не полная дура, так что мое отношение к ней сразу почувствовала.

Она нахмурилась, но решила, видно, не церемониться.

— Ты должна поехать со мной, — сказала она твердо.

— Зачем? — обманчиво спокойным голосом спросила я.

— У господина Войтенко на тебя планы.

— Как дела вообще? Нашел он доченьку свою?

— Ну… не то чтобы нашел, но мы выяснили, что те, кто его шантажирует, не имеют к ее похищению никакого отношения.

— Она хоть жива?

— Процентов на девяносто. Так что, думаю, там все обойдется.

— Рада за нее! — фыркнула я.

— Слушай, я ведь не трепаться сюда пришла! — Кристина повысила голос. — Мне время дорого! Так что собирайся по-быстрому, там введем тебя в курс дела!

«Так, значит, все-таки не больно она умная. Может, охранник из нее хороший, но в людях мало разбирается».

— Мне собраться недолго, вещей у меня нет, но позволь тебя спросить, вы нашли того типа, который якобы пиццу доставляет? Поймали его?

— Ну… — На миг в глазах Кристины мелькнула растерянность, и я поняла, что про того типа, про убийцу, который меня преследовал и спаслась я от него только чудом, она просто-напросто забыла. А уж господин Войтенко про него и вовсе не знал. Ему зачем, он о дочке беспокоился, что ему какая-то посторонняя девица, то есть я.

— Работаем пока над этим, — буркнула Кристина мрачно, но я тут же поняла, что она врет, и не собирались они его ловить, он им совсем не мешает.

— Угу, — сказала я, — значит, плохо работаете, раз до сих пор не поймали. Тогда я вот что тебе скажу. Шла бы ты, дорогая, отсюда лесом. И своему хозяину так и передай. Я к нему обратилась сама, по собственной воле рассказала ему, что на самом деле дочь его не похитили. Помогла ему, так? А взамен просила только, чтобы меня защитили от убийцы. А он, оказывается, и не собирался этого делать. Так вот, я, пожалуй, поживу здесь, у доктора Рудика. Мы с ним нашли общий язык. Условия тут хорошие, сама сказала — чисто курорт. И кормят прилично.

— Слушай, кончай идиотничать. — Кристина подступила ко мне. — Я ведь могу…

— Можешь, — согласилась я, — можешь вырубить меня и протащить у всех на виду в наручниках до выхода. И как это понравится доктору? У него клиенты богатые, высокопоставленные, клиника на хорошем счету, а тут такое. Охрана, между прочим, имеется, ну, вырубишь ты их тоже, но тогда твой хозяин может к Рудольфу Зурабовичу больше не обращаться. А это чревато. С таким, знаешь, специалистом, как этот доктор, лучше не ссориться, это я уж поняла. Он многое может с человеком сделать. Войтенко, может, и не тронет, а тебе внушит ненароком, что ты больше не начальник по безопасности, а, к примеру, кабачок. Или девочка-маргаритка. Вот и будешь на детском стульчике сидеть и кукле песенки петь: «От улыбки сразу всем светлей…» И так далее.

Про песенку я добавила из чистой вредности.

— Умная ты больно… — процедила Кристина, не сделав попытки двинуть мне как следует. Стало быть, не велено ей меня бить.

— Уж какая есть. Значит, иди и передай Войтенко, что если я ему нужна, то пускай предоставит надежные доказательства смерти того типа. Если просто в полицию его сдать, я не успокоюсь, знаю, как такие дела делаются.

Она развернулась и ушла не прощаясь, и я перевела дух.

Рано злорадствовать. И радоваться тоже пока рано.

Кристина села в машину и прежде всего позвонила Войтенко и изложила ситуацию. Выслушала молча все, что он ей высказал по поводу ее забывчивости, и отключилась.

В конце концов, это и правда ее косяк. Но все равно она дала себе слово не спускать этой наглой девке Алене такой тон. Поэтому, прежде чем перейти к операции по поимке убийцы, она дала задание одному шустрому парнишке с компьютером выяснить все про Алену Вячеславовну Лисовскую, паспортные данные прилагаются.

В трубке раздался негромкий щелчок, и профессионально приветливый голос проговорил:

— «Пицца Наполи»! Слушаю вас!

— Я хочу заказать пиццу…

— Какую именно? У нас в ассортименте более пятидесяти разновидностей пиццы…

— «Пиццу-мортале»…

Голос в трубке стал слегка напряженным и в то же время уважительным:

— Сейчас я переключу вас на VIP-менеджера…

Снова раздался щелчок, и другой голос, далеко не такой приветливый, произнес:

— Какой вам нужен диаметр?

— Пятьдесят сантиметров.

— Адрес?

Прошло чуть больше часа, и возле мрачного здания в промзоне остановился пикап с надписью «Доставка пиццы». Из него вышел удивительно моложавый человек с растрепанными светлыми волосами и круглым кукольным лицом.

Этот человек внимательно огляделся по сторонам, подошел к железной двери, над которой горела тускло-красная вывеска с единственным непонятным словом — «AREPO».

Мужчина нажал на скрытую в стене кнопку. Вывеска мигнула, снова загорелась. Из динамика донесся хриплый голос:

— Кто здесь?

— Пиццу заказывали? — осведомился «пупс».

Вместо ответа раздался щелчок, и дверь открылась.

Мужчина с кукольным лицом вошел внутрь, и дверь за ним тотчас захлопнулась.

Он оказался в длинном безлюдном коридоре, едва освещенном двумя-тремя тусклыми потолочными светильниками. В дальнем конце этого коридора раздавался какой-то ритмичный монотонный звук.

Мужчина снова опасливо огляделся и пошел вперед.

Он испытывал какое-то неприятное чувство. Он уже несколько раз был в этом месте, и каждый раз все проходило нормально, но сегодня все здесь было как-то не так, как прежде. Он подумал было вернуться, но его вызвали сюда обычным способом, значит, для него была работа. А отказываться от заказа — глупо и непрофессионально. Он не может рисковать своей репутацией…

Мужчина достал из наплечной кобуры пистолет с навинченным глушителем, снял его с предохранителя и пошел дальше мягкой, пружинистой, беззвучной походкой.

По сторонам коридора были одинаковые двери. Мужчина осторожно проверял их — но все они были закрыты. Наконец он подошел к той двери, из-за которой доносились странные ритмичные звуки.

Эта дверь была полуоткрыта.

Мужчина вошел внутрь.

Он оказался в пустой комнате без окон, посредине которой стоял массивный принтер. Из этого принтера один за другим вылетали листы бумаги.

«Пупс» поднял один из этих листов, взглянул на него.

На этом листе было изображено мужское лицо, над которым напечатано единственное слово — «Вознаграждение», а под этим словом — число с шестью нулями.

Увидев это лицо, «пупс» вздрогнул. Это лицо… когда-то он видел его каждый день, даже чаще, стоило только… в долю секунды перед его мысленным взором прошло множество событий.

Он развернулся и бросился назад, к двери…

Но в этот самый миг свет в комнате погас и она погрузилась в глубокую, непроницаемую темноту.

«Пупс» не впал в панику, он хорошо запомнил план комнаты и, по-прежнему бесшумно, метнулся к двери…

Но там, где, по его расчетам, должна была находиться дверь, оказалась глухая стена. А потом он почувствовал странный резкий запах. Он закашлялся и провалился в еще более глубокую темноту, успев подумать, что его все же переиграли…

Через какое-то время — может быть, через несколько минут, а может, через несколько часов — он пришел в себя от холода.

Он открыл глаза — и увидел, что находится в массивном кресле из металлопластика, привязанный к нему за руки и за ноги. Кресло это стояло на кафельном полу, на краю бассейна. Бассейн был закрытый, он находился в огромном помещении с окнами от пола до потолка. За этими окнами виднелся просторный заснеженный парк.

Значит, он был без сознания достаточно долго, чтобы его успели привезти сюда из промзоны…

Тут в дальнем конце помещения послышался негромкий ритмичный скрип.

«Пупс» поднял глаза — и увидел, что к нему приближается человек в инвалидном кресле. Человек этот был страшно изуродован, его лицо представляло собой безобразную маску, в которой были живыми только глаза — бледно-голубые, полные ненависти и торжества.

Сзади за креслом шел высокий широкоплечий мужчина в черном костюме.

— Ну, здравствуй, Павлик! — проговорил инвалид неживым, скрипучим, механическим голосом. — Ты рад нашей встрече? Я — рад! Я ее так долго ждал…

— Вы меня с кем-то перепутали! — «Пупс» постарался, чтобы его голос не дрожал, и это ему почти удалось.

— Нет, Павлик, я тебя ни с кем не перепутал! — проскрипел инвалид. — Я узнаю тебя в любом обличье! Ты думаешь, сделал пластическую операцию — и можешь теперь никого и ничего не бояться? Нет, дорогой, из тебя не вышел новый Дориан Грей! Тебе ничто не поможет! Ты убил самого дорогого мне человека, а меня превратил в то, что видишь сейчас перед собой, в жалкое, беспомощное существо — и думал, что это сойдет тебе с рук? А отпечатки пальцев? А ДНК, наконец? При современном развитии технологий… В общем, я так тщательно расставил свои сети, что рано или поздно ты должен был попасться. И вот я дождался.

— Вы меня перепутали, — повторил «Пупс» без надежды на успех. — Вы совершаете большую ошибку…

— Нет, — прокаркал инвалид, — это ты совершил большую ошибку, когда принял заказ на меня!

Он закашлялся, перевел дыхание и продолжил:

— Ты лишил меня всего. После того, что ты сделал, у меня осталась только одна причина, чтобы жить дальше, — месть! И вот наконец это время пришло…

«Пупс» подумал, что действительно совершил тогда очень большую, роковую ошибку.

За этого человека была назначена очень высокая цена — и он взялся за работу. Но не это было его ошибкой. При его профессии не отказываются от заказов, иначе потеряешь профессиональную репутацию. Нет. Он совершил ошибку, когда закладывал в машину объекта заряд. Он не рассчитал мощность взрывчатки — и объект остался жив.

И рано или поздно должно было случиться то, что случилось…

— Вы меня с кем-то перепутали… — повторил он снова как заведенный.

— Не унижайся! — Инвалид подъехал ближе и бросил на кафель перед ним стопку листов.

Листы рассыпались веером.

На каждом из них было мужское лицо. На первом — то, которое вылетело из принтера в комнате без окон. Лицо, которое большую часть жизни он видел по несколько раз на дню, стоило только подойти к зеркалу. На следующем — то же лицо, но уже в процессе преображения, после первой операции. На третьем — после второй… и наконец — то лицо, которое он видел в последнее время. Лицо, напоминающее целлулоидного пупса.

Он думал, что с этим лицом его никто не узнает, никто не найдет. Думал, что прошел преображение, трансформацию, как гусеница, превратившаяся в бабочку. Особенно после того, как убил пластического хирурга и сжег его компьютер.

Но, как видно, он ошибался…

— Не унижайся! — повторил инвалид, криво улыбаясь своим обезображенным ртом, и кивнул своему телохранителю.

Тот подошел к креслу, в котором сидел «пупс», легко подтолкнул его к краю бассейна, столкнул в воду…

«Пупс» решил, что его утопят, и даже обрадовался. По крайней мере, его смерть будет легкой и быстрой.

Однако этого не произошло.

Кресло, к которому он был привязан, оказалось легким, и он поплыл по воде, погрузившись в нее по грудь.

Инвалид в своем кресле подъехал к краю бассейна и теперь завороженно следил за ним, как зритель в первом ряду партера.

Чего же он ждет? Что должно произойти?

Вода в бассейне была теплой, но «Пупс» почувствовал, как холод проникает в каждую клетку его тела. Взгляд инвалида обещал ему что-то ужасное…

Инвалид снова кивнул телохранителю. Тот подошел к стене и нажал там какую-то кнопку.

В дальнем конце бассейна раздался громкий щелчок. «Пупс» скосил туда взгляд — и увидел в воде какое-то движение, какие-то небольшие верткие тени.

Эти тени приближались, приближались…

Теперь он мог разглядеть их.

Это были небольшие рыбы с крупной головой и огромными челюстями, усеянными мелкими острыми зубами. Они плыли к нему, целеустремленно и неостановимо.

И тут он понял, какую смерть уготовил ему инвалид.

Это были пираньи.

«Пупс» поднял глаза на своего палача и его подручного.

— Умоляю! — проговорил он едва слышно. — Умоляю, пристрелите меня! Пристрелите!

— Умоляешь? — усмехнулся инвалид. — Ну-ну…

День я провела прекрасно. Рудольф Зурабович назначил мне укрепляющие процедуры, так что я с удовольствием отдалась в руки массажистки, потом отмокала в джакузи под классическую музыку, потом обедала и даже вздремнула после обеда. Потом выпросила у сестры зарядку и попыталась найти в Интернете что-нибудь про абиссинское заклинание. Историческую короткую справку мне дали, но я все это уже знала со слов Иннокентия, только убедилась, что он в здравом уме, ничего не придумал и не соврал.

После процедур спала я крепко, ничего не снилось, и никакие ночные гости меня не беспокоили. Так что утром я даже расстроилась, хотелось еще поболтать с Иннокентием. Ну, нас много, а он один, наверное, к кому-то другому в гости пошел.

Утром после завтрака явилась Кристина и молча положила передо мной фотографию, на ней было крупным планом лицо кукольного «пупса», искаженное ужасом.

Надо же, а я думала, на этом лице эмоции не отражаются совсем…

Я сказала эту фразу вслух, и Кристина ответила с кривой улыбкой, что смерть его была страшной.

— И почему мне его не жалко?.. Ладно, поехали.

В коридоре попался нам навстречу Рудольф Зурабович.

Я поблагодарила его по-хорошему.

— Мы еще встретимся! — сказал он и заглянул мне в глаза с неподдельным интересом.

— Запал он на тебя, что ли? — фыркнула Кристина.

«Если бы…» — вздохнула я.

Очень мне не понравился его взгляд.

Машина остановилась перед знакомой вывеской:

«Салон красоты РОЗА АЗОРА».

Мы вышли из машины, подошли к двери салона, вошли внутрь — в стильный серебристо-белый холл, над которым под самым потолком бежала светящаяся строка с известным палиндромом: «А РОЗА УПАЛА НА ЛАПУ АЗОРА».

Мастера, колдовавшие над клиентками, сделали вид, что не заметили нашего появления, администратор на этот раз тоже ничего у нас не спросила, она без лишних слов подвела нас к неприметной двери в глубине салона.

Мы открыли эту дверь, прошли по короткому коридору и оказались в знакомой, скромно обставленной комнате.

У меня возникло ощущение дежавю — словно время сделало мертвую петлю и вернулось на несколько дней назад. Только я за это время изменилась.

Это чувство еще усилилось, когда Кристина показала мне на одно из свободных кресел и спросила:

— Кофе хочешь?

Как видно, работу она ставила выше личного и не обиделась на меня за вчерашнее.

Я тоже решила не заедаться, кивнула, и Кристина включила кофеварку.

Не успели мы допить кофе, как дверь в глубине комнаты открылась и вошел господин Войтенко.

Как и в прошлый раз, он кивнул мне, сел за стол. Как и в прошлый раз, отказался от предложенного Кристиной кофе, перевел на меня взгляд. Только выражение в его глазах было на этот раз другое.

И на этот раз я первой начала разговор:

— И чего вы на этот раз от меня хотите? Кажется, ваш мозгоправ уже вытянул из меня все, что вам было нужно…

— Согласен, вы нам уже очень помогли. Благодаря вашей помощи я теперь знаю, что моя дочь жива. Я вам за это очень благодарен и непременно отплачу вам за помощь…

— Вы избавили меня от убийцы, так что теперь я уж как-нибудь сама, а мы с вами в расчете.

— Не совсем. Дело в том, что я бы хотел…

Я перебила его:

— Знаете, чем я отличаюсь от вас?