— Ты ведь больше не будешь играть, да? — спросил он меня. Я почувствовал себя болваном и по окончании круга отнес остаток фишек в кассу и обратил в квитанции. Когда я вернулся, Калли ждал меня.

— Пойдем выпьем, — предложил он. И повел меня в коктейль-холл, где мы обычно шушукались с Джорданом и Дианой. Из этого полутемного помещения мы наблюдали ярко освещенное казино. Когда мы садились, официантка сразу же заметила Калли и подошла.

— Так ты все-таки продул, — сказал Калли. — Проклятый азарт. Он как малярия, всегда возвращается.

— И к тебе? — спросил я.

— Иногда, — сказал Калли. — Впрочем, я никогда не обжигался. Сколько ты проиграл?

— Да всего около двух тысяч, — ответил я. — Я обратил большую часть денег в квитанции. Сегодня вечером с этим будет покончено.

— Завтра воскресенье, — сказал Калли. — Мой друг-юрист свободен, так что с утра ты можешь составить завещание и отправить его брату. А потом я пристану к тебе, как банный лист к заднице, пока не посажу в дневной самолет на Нью-Йорк.

— Мы один раз уже пробовали такое с Джорданом, — сказал я в шутку.

Калли вздохнул.

— Зачем он это сделал? Удача к нему поворачивалась. Он должен был выиграть. Ему нужно было просто остаться здесь.

— Возможно, он не хотел испытывать судьбу, — сказал я.

Калли заявил, что я валяю дурака.

– Как же не вытирать? – смутилась Антонина. – Натопчу же… грязно на улице, ночью дождь был…

На следующее утро Калли позвонил мне в номер, и мы вместе позавтракали. После этого он отвез меня на Вегас Стрип в контору юриста, где было составлено и засвидетельствовано мое завещание. Я пару раз повторил, что копию завещания нужно отправить моему брату Арти.

— Все уже понятно, — нетерпеливо вмешался Калли. — Не беспокойся. Все будет сделано как надо.

– Ну и натопчешь – а что такого? Тут и без тебя уже натоптали, когда на труп приехали…

Когда мы ушли из конторы, он провез меня по городу и показал новостройки. В пустынном воздухе отсвечивала золотом новенькая башня отеля Сэндз.

— Этот город будет строиться и строиться, — сказал Калли.

– Тебе лишняя работа…

Бесконечная пустыня простиралась до отдаленных гор.

– А я теперь ничего здесь убирать не собираюсь. Прошло то время, когда я чужую грязь убирала.

— Места еще хватает, — сказал я.

– А хозяин…

— Увидишь, — Калли засмеялся. — Игра — прибыльное дело.

– Да ты никак забыла? Хозяин помер, а Валентина теперь надолго на зону загремит. Покамест я тут хозяйка! Так что заходи, подруга, не стесняйся, будем с тобой чай пить! – И она открыла дверь хозяйской гостиной.

Мы съели легкий завтрак, а потом, чтобы тряхнуть стариной, зашли в Сэндз, сложились по двести долларов и подошли к столам для костей. Калли сказал, подсмеиваясь над собой:

— В моей правой руке десять бросков. — И я предоставил ему бросать кости. Ему, как всегда, не везло, но я заметил, что он не принимал это близко к сердцу. От игры он не получал удовольствия. Он, без сомнения, изменился. Мы поехали в аэропорт, и он дождался вместе со мной приглашения на посадку.

– Чего это мы в залу пойдем, – замешкалась Антонина. – Неудобно как-то. Может, на кухне посидим?

— Позвони мне, если будут какие-нибудь неприятности, — сказал Калли. — А в следующий раз, когда приедешь, пообедаем с Гроунвельтом. Ты ему нравишься, а его стоит иметь на своей стороне.

Я кивнул, потом достал из кармана квитанции. Квитанции на тридцать тысяч долларов в кассе отеля Занаду. Мои расходы на проживание, игру и перелет составили около трех тысяч долларов. Я передал квитанции Калли.

– Да говорю же тебе – теперь все удобно! Теперь я хозяйка, где хочу, там и сижу, где хочу, там гостей и принимаю!

— Сохрани их для меня, — попросил я. — Я передумал.

Калли пересчитал белые бумажки. Их было двенадцать. Он проверил суммы.

На столе посреди гостиной уже был сервирован чай на две персоны – стояли тонкие чашки и заварной чайник из лучшего английского сервиза, имелись также рюмки.

— Ты доверяешь мне свой счет? — спросил он. — Тридцать тысяч — это много.

— Должен же я кому-то доверять, — сказал я. — И кроме того, я же помню, как ты отказался от двадцати тысяч Джордана, хотя сидел на мели.

Анна выставила пузатую бутылку и подмигнула:

— Только потому, что ты меня пристыдил, — сказал Калли. — Хорошо, я позабочусь о них. А если станет горячо, я одолжу тебе свои наличные, и использую это как залог. Чтобы от тебя не оставалось следов.

— Спасибо, Калли, — поблагодарил я. — Спасибо за номер в отеле и за еду, и за все. И спасибо, что ты меня выручил.

– А это, Тоня, самый дорогой хозяйский ликер. Я уже попробовала, вкус – отпад! Сейчас и тебе налью…

Я почувствовал к нему прилив теплых чувств. Он был одним из немногих моих друзей. И тем не менее, удивился, что перед посадкой в самолет он обнял меня на прощанье.

В самолете, летевшем от света в темные часовые пояса Востока, расставаясь с заходящим солнцем Запада и погружаясь во тьму, я думал о чувстве, которое испытывал ко мне Калли. Мы так мало друг друга знали. И я думаю, у нас обоих было мало людей, которых мы хорошо знали. Как Джордана. И мы разделили поражение Джордана и его удачу.

– Может, не стоит? – пролепетала Антонина, но уже потянулась к рюмке.

Я позвонил Валли из аэропорта, собираясь сказать ей, что прилетел на день раньше. Ответа не было. Мне не хотелось звонить ее отцу, поэтому я просто взял такси и поехал в Бронкс. Валли еще не было дома. Я почувствовал знакомое раздражение, оттого что она забрала детей к бабушке и дедушке на Лонг-Айленд. Но потом подумал, а какого черта? Почему она должна проводить воскресенье одна в нашей стандартной квартире, если могла быть в кругу своей преуспевающей ирландской семьи, братьев, сестер и их друзей, где дети могли погулять и поиграть на свежем воздухе и поваляться на травке?

– Стоит, Тоня, стоит! Должен и на нашей улице быть праздник! Хватит с нас уборки и готовки!

Я решил дожидаться ее. Она должна была скоро приехать домой. В ожидании я позвонил Арти. К телефону подошла его жена и сказала, что Арти пораньше лег спать, так как плохо себя чувствовал. Я попросил, чтобы она его не будила, так как ничего существенного у меня не было. И с легким страхом спросил, что с Арти. Она сказала, что он просто устал, он слишком много работал. Не было даже повода обращаться к доктору. Я сказал, что завтра позвоню Арти на работу, и повесил трубку.

Подруги чокнулись и выпили.

Глава 15

Следующий год был счастливейшим в моей жизни. Мы ожидали окончания постройки нашего дома. У меня впервые будет собственный дом, и в связи с этим я испытывал странное чувство. Что теперь я наконец стану таким же, как все остальные: буду отдельной личностью, не зависимой от общества и других людей.

– За нас! – провозгласила Анна. – Как говорится, кто был ничем, тот станет всем!

Антонина порозовела, глаза ее вспыхнули.

Думаю, что это чувство было порождено нараставшим отвращением к району, где я жил. Социально достойные черные и белые, заработав достаточно денег, продвигались по экономической шкале, и для них оставаться в этом районе становилось невозможным. А когда они съезжали, их места занимали не столь приспособленные. Вновь прибывшие черные и белые были обречены остаться там навечно. Алкоголики, любители-сводники, мелкие воришки и прочие криминогенные элементы.

– Ну, надо же, какая вкуснотища!

Перед этим вторжением полиция совершила стратегическое отступление. Вновь прибывшие дети были менее воспитанными и начали все крушить. Перестали работать лифты; окна в парадных были разбиты и больше не заменялись. Когда я возвращался с работы домой, на площадках стояли пустые бутылки из-под виски, а на скамейках перед домами сидели пьяные. Появлялись буйные компании, за которыми гонялись регулярные городские части. Валли стала встречать детей, возвращавшихся домой из школы, на автобусной остановке. Однажды она даже спросила меня, не переехать ли нам к ее отцу, пока не достроят наш собственный дом. Это произошло после того, как одну десятилетнюю негритянку изнасиловали и сбросили с крыши дома.

– А я же тебе говорила! Сейчас я тебе еще налью, чего стесняться? Вот, шоколадом закусывай… горький, правда, другого нету.

Я сказал: нет, продержимся. Останемся. Я знал, о чем думала Валли и что она стыдилась сказать вслух. Она боялась негров. Так как она была воспитана и образована в либеральном духе, с верой в равенство, то не могла признать, что боится всех окружающих ее негров.

– А ты никак уже куда-то ехать собралась? – Антонина покосилась на чемодан желтой кожи, стоящий в углу гостиной.

У меня была другая точка зрения. Я считал себя реалистом, а не фанатиком. Муниципальные кварталы города Нью-Йорка превращались в черные трущобы, появлялись новые гетто, где негры изолировались от белого сообщества. Эти кварталы по существу использовались как санитарный кордон. Маленькие Гарлемы, припудренные городским либерализмом. Экономические отбросы белого рабочего класса также там оседали: Те, кто был слишком мало образован, чтобы заработать на жизнь, слишком плохо приспособлен, чтобы нормально содержать семью. Те же, у кого были хоть какие-то сбережения, спасали свои жизни в пригородах, частных домах или арендуемых городских квартирах. Но баланс сил еще не изменился. Белые еще численно превосходили черных в соотношении два к одному. Социально ориентированные белые и черные семьи еще составляли хрупкое большинство. Я полагал, что оставаться в нашем квартале будет относительно безопасно на протяжении, по крайней мере, еще двенадцати месяцев, которые мы должны были там прожить. Остальное меня не заботило. Думаю, что я презирал всех этих людей. Они были подобны животным, не обладающим свободной волей, удовлетворялись существованием со дня на день с попойками и наркотиками, и совокуплялись просто чтобы убить время. Район превращался в еще один сиротский приют. Но как же тогда получилось так, что я все еще там жил? Что же я такое?

– Да нет, пока я здесь поживу, мне здесь нравится!

– А что же чемодан?

На нашем этаже проживала негритянка с четырьмя детьми. Она была плотно сложена, выглядела довольно сексуально и всегда была в хорошем настроении и в приподнятом состоянии духа. Муж ушел от нее еще до того, как она переехала в наш дом, и я никогда его не видел. На протяжении дня она была образцовой матерью: дети были всегда чистенькие, она всегда провожала их в школу и встречала на автобусной остановке. Но к вечеру мать преображалась. После ужина мы встречали ее разряженную, отправлявшуюся на свидание, а дети оставались дома одни. Старшей дочке было только десять лет. Валли часто трепала ее по головке, а я говорил, чтобы она не связывалась с ними.

– А я там кое-какие вещички собрала хозяйские, для Витеньки, для племянника своего. Родная кровь! Жалко, жены у хозяина не было, так что для меня в шкафах ничего не нашлось. Так хоть племяннику кое-что перепадет…

Однажды поздно ночью мы услышали вой пожарных сирен. В нашу квартиру проник запах дыма. Окно нашей спальни было прямо напротив квартиры негритянки, и мы, как в кино, увидели пламя, бушевавшее в квартире, и мелькавших в нем маленьких детей. Валли выскочила в ночной рубашке, схватила с кровати одеяло и выбежала из квартиры. Я побежал вслед за ней. Как раз в это время дверь другой квартиры в конце длинного коридора распахнулась, и выбежали четверо маленьких детей. За их спинами мелькало пламя. Валли побежала к ним по коридору, а я думал, какого черта она это делает. Валли неслась неистово, и одеяло волочилось по полу. Потом я понял то, что она поняла раньше. Старшая девочка, вышедшая последней, выгнав перед собой малышей, начала падать. Ее спина была в огне. Потом и вся она окуталась темно-красным пламенем. И упала. Когда она корчилась в агонии на цементном полу, Валли подскочила и обернула ее одеялом. Над ними поднялся грязно-серый дым, и в это время в коридор вбежали пожарные со шлангами и топорами.

– А не боишься?

– А чего мне теперь бояться? Я же тебе говорю, хозяин помер, Валентина сидит и вряд ли выйдет в ближайшее время… так что кто мне чего скажет?

Пожарные взялись за дело, и Валли возвратилась со мной в квартиру. По лестницам поднимались санитары. Потом внезапно в квартире напротив мы увидели мать. Она билась руками в стекло и громко кричала. Кровь лилась на ее наряды. Я не понял, что она делает, а потом до меня дошло, что она пытается заколоться осколками стекла. Сзади из дыма, восходившего от обугленной мебели, появились пожарные. Они оттащили ее от окна, а потом мы увидели, как ее, забинтованную, несли на носилках в машину скорой помощи.

– Ну… наследники…

Эти дешевые муниципальные дома, строившиеся без расчета на прибыль, были устроены тем не менее так, что огонь не мог слишком быстро распространиться, и дым не угрожал другим жильцам. Выгорала только одна квартира. Девочка, попавшая в огонь, как говорили, должна поправиться, хотя она и серьезно обгорела. Мать вскоре выписалась из больницы.

– Да говорят тебе, нет никаких наследников!

Неделей позже, субботним днем, Валли увезла детей в дом отца, чтобы я мог спокойно поработать над книгой. Работа шла споро, но тут раздался стук в дверь. Стучали так робко, что я едва услышал из-за кухонного стола, где работал.

– Так не бывает, – твердо сказала Антонина. – Было бы имущество, а наследники всегда найдутся. А тут, – она повела рукой, – имущества много. Да еще фирма у него, машины. Так что недолго тебе, Аня, тут барствовать, понаедут адвокаты, да и шуганут тебя отсюда.

Открыв дверь, я увидел шоколадного негра. У него были тоненькие усики и разглаженные волосы. Он пробормотал свое имя. Я не расслышал его, но кивнул. Потом он сказал:

– Ну и пусть! – заорала захмелевшая от непривычного ликера Анна. – А пока погуляем. Хоть день – да наш! Наливай!

— Я хотел поблагодарить вас и вашу жену за то, что вы сделали для моего ребенка.

И я понял, что это отец семейства в конце коридора, где был пожар.

– Ой… – пролепетала вдруг Антонина, переменившись в лице и глядя на что-то за спиной Анны.

Я предложил ему зайти выпить. Я видел, что он почти плачет от унижения и стыда из-за необходимости благодарить. Я сказал, что жены нет, но я передам, что он заходил. Он зашел, показывая, что не хочет оскорбить меня отказом, но пить отказался.

Я старался изо всех сил, чтобы не показать, что ненавижу его, но это, должно быть, было заметно. Я ненавидел его с ночи пожара. Он относился к тем неграм, которые оставляют жену и детей на пособии, а сами уходят и развлекаются, живут собственной жизнью. Я читал о разрушенных негритянских семьях Нью-Йорка. И как устройство и несовершенство общества заставляют мужчин покидать своих жен и детей. Я понимал это разумом, но чувства мои восставали. Какого хрена им надо было жить собственной жизнью? У меня ведь не было собственной жизни?

– Ты чего ойкаешь? – осведомилась та.

Но потом я увидел, что по этой молочно-шоколадной коже катятся слезы. И разглядел его длинные ресницы над мягкими коричневыми глазами, и услышал его слова:

— Дружище, — сказал он. — Моя девочка умерла сегодня утром. Она умерла в больнице.

– Ты говоришь – хозяин помер? – еле слышно выдавила Антонина. – А это тогда кто?

Он пошатнулся, я подхватил его, и он сказал:

— Говорили, что она поправляется, что ожоги не очень тяжелые, но она все-таки умерла. Я приходил к ней, и все в этой больнице на меня смотрели. Понимаешь? Я был ее отцом. Где я был? Чем я занимался? Как они осуждали меня. Понимаешь?

Анна повернулась.

У Валли в гостиной на случай прихода отца или братьев была бутылка виски. Ни Валли, ни я, как правило, не пили. Но я не знал, где она держит эту бутылку.

— Подожди минутку, — сказал я плачущему мужчине. — Тебе надо выпить.

На пороге гостиной стоял ее покойный хозяин Евгений Кулаков.

Я нашел-таки бутылку и достал два стакана. Мы оба выпили не разбавляя, и я увидел, что ему стало лучше, он взял себя в руки.

Наблюдая за ним, я понял, что он пришел не для того, чтобы поблагодарить несостоявшихся спасителей дочери. Он пришел, чтобы излить кому-нибудь свое горе и свою вину. Поэтому я слушал и старался, чтобы мои чувства к нему не выражались у меня на лице.

И, несмотря на странную одежду – поношенный костюм, несвежая рубашка, – на покойника он не был похож, выглядел вполне живым и очень разгневанным.

Он осушил стакан, и я подлил ему виски. Он устало откинулся на диване.

– Эт-то что такое? – прорычал Евгений, оглядев разомлевших подруг и сервировку стола. – Это-то что здесь происходит?

— Знаешь, я никогда не хотел уходить от жены и детей. Но она была слишком живой и слишком энергичной. Я много работал, работал на двух работах и копил деньги. Я хотел купить дом и нормально растить детей. Но она хотела развлекаться. Она была слишком энергичная, и я должен был уйти. Я старался видеться с детьми почаще, но она мне не разрешала. Если я давал ей лишние деньги, она тратила их на себя, а не на детей. А потом, понимаешь, мы все больше отдалялись, и я нашел женщину, которой нравилось жить, как я живу, и я стал чужим для собственных детей. А теперь все осуждают меня потому, что моя девочка умерла. Как будто я один из этих перелетных пижонов, оставляющих женщин умирать с голоду.

— Это твоя жена оставила их одних, — сказал я.

Анна широко раскрыла рот, словно желая что-то сказать, но вместо этого беззвучно сползла на пол.

Он вздохнул.

— Я не могу осуждать ее. Она сойдет с ума, если каждый вечер будет сидеть дома. И у нее не было денег на няньку. Я должен был либо развязаться с ней, либо убить ее, одно из двух.

– А я ничего… я просто за солью зашла… – залепетала Антонина, вскочила со стула и бочком засеменила к выходу.

Я ничего не говорил, а лишь смотрел на него, а он на меня. Было видно, что он унижен от того, что приходится рассказывать о таких вещах постороннему, причем белому. А потом я понял, что я — единственный, перед кем он может обнаружить свой позор. Потому что я был не в счет и потому, что Валли погасила пламя, опалявшее его дочь.

— Она чуть не убила себя той ночью, — сказал я.

Оживший хозяин наклонился над Анной, пару раз увесисто хлопнул ее по щекам. Экономка что-то забормотала, но не очнулась.

Он снова разрыдался.

Тогда Кулаков взял со стола бутылку с минеральной водой и плеснул ей в лицо.

— Она так любит своих детей, — сказал он. — То, что она оставила их одних, ничего не значит. Она всех их любит. И она не сможет себе этого простить, вот чего я боюсь. Эта женщина сопьется и умрет, она опускается, друг. Я не знаю, что я могу для нее сделать.

Анна фыркнула, замотала головой и наконец села, щурясь и растерянно моргая.

Я ничего не мог сказать на это. В глубине сознания я думал, что пропал день работы, что мне не вернуться к своим записям. Я предложил ему поесть. Он допил виски и поднялся, чтобы уходить. Снова это стыдливое и униженное выражение на лице, когда он благодарил меня и мою жену за то, что мы сделали для его дочери. Потом он ушел.

– Кто… что… – забормотала она, оглядываясь.

Когда Валли с детьми вернулась вечером домой, я рассказал ей, что произошло, и она пошла в спальню и проплакала, пока я готовил детям ужин. А я думал о том, что осудил человека прежде, чем встретился с ним или что-то о нем узнал. Как просто я определил его место, выведенное из прочитанных книг, среди пьяниц и наркоманов, переехавших в наш квартал. Я представил его, бежавшего от своего народа в другой мир, не такой бедный и черный, из рокового круга, в котором он был рожден. И он оставил свою дочь умереть в огне. Он никогда не простит себя, и его суд куда строже, чем то, что я вывел для себя в своем невежестве.

– Ты кто такая, чтобы из моих чашек пить? Ты кто такая, чтобы в моем доме в обморок падать? – прорычал Кулаков.

– Эт… это вы?! – пролепетала Анна, с трудом сфокусировав взгляд на хозяине.

Неделей спустя подралась парочка из соседнего дома, и он порезал ей горло. Оба были белыми. У нее был любовник на стороне, который в стороне и остался. Но рана оказалась не смертельной, так что заблудшая жена смотрелась трогательно-романтично с шеей, обмотанной большими белыми бинтами, когда забирала детей из школьного автобуса.

– Как видишь!

Я знал, что мы уезжаем вовремя.

– Сгинь! – Анна истово перекрестилась. – Сгинь, пропади, нечистая сила!

– А ну, кончай придуриваться! Уволю нафиг!

Глава 16

– Н-не… не может быть! – выдохнула экономка. – Я ведь сама вас нашла… я ведь ваш труп видела…

В канцелярии армейского резерва процветало взяточничество. Впервые за свою карьеру на Гражданской Службе я получил квалификацию «Отлично». Из своих вымогательских интересов я изучил все сложные новые инструкции и стал умелым клерком, ведущим специалистом в своей области.

– Чушь несешь! – отрезал Кулаков. – Ну-ка, вставай, наводи тут порядок! И чтобы быстро!

Благодаря этим специальным познаниям я разработал для своих клиентов челночную систему. Когда они заканчивали шестимесячную активную службу и возвращались в мое резервное подразделение, я освобождал их от собраний и двухнедельного летнего лагеря. И нашел для этого совершенно законный путь. Я мог предложить им сделку, согласно которой после прохождения шестимесячной активной службы они превышались просто в имена в списках армейского резерв и призывались только в случае войны. Больше не было ни еженедельных собраний, ни ежегодных летних лагерей. Мои цены шли вверх. Еще один плюс: когда я таким образом избавлялся от старых клиентов, открывались новые вакансии.

Анна окончательно уверилась, что перед ней не призрак, и поднялась на ноги.

Однажды утром я открыл «Дейли Ньюс», и там на первой странице была большая фотография трех молодых людей. Двое из них только что днем раньше были записаны мной в резерв. С каждого по двести баксов. Сердце мое екнуло, и я почувствовал слабость. Чем это могло быть, если не раскрытием вымогательства? Я заставил себя прочесть надпись под фотографией. Парень посередине был сыном ведущего политика в штате Нью-Йорк. Подпись приветствовала патриотическое вступление сына политика в армейский резерв. Вот и все.

Тут Кулаков заметил чемодан и грозно нахмурился:

Тем не менее, эта газетная фотография меня напугала. Мне представилось, что меня посадили, а Валли осталась одна с детьми. Конечно, я знал, что ее отец с матерью позаботятся о них, но меня-то с ними не будет. Я потеряю семью. Но когда я пришел в контору и поделился новостью с Фрэнком, он засмеялся и заявил, что все прекрасно. Двое моих плательщиков на первой полосе «Дейли Ньюс». Великолепно. Он вырезал фотографию и повесил ее на доску объявлений в своем отделении армейского резерва. Для нас это было шутливым намеком. Майор считал, что это сделано для поднятия духа в отделении.

– А это-то что такое?

Эта ложная тревога несколько ослабила мою бдительность. Как и Фрэнк, я начал верить, что вымогательство может продолжаться бесконечно. И могло бы, если бы не берлинский кризис, заставивший президента Кеннеди призвать сотни тысяч из резервных частей. Что вышло для нас боком.

– А это… – залебезила Анна, – это я в химчистку вещички ваши приготовила…

Когда пришла новость, что наши резервисты призываются в армию на годовую активную службу, наше учреждение превратилось в сумасшедший дом. Уклонявшиеся от призыва, заплатившие за поступление на шестимесячную программу, разгневались и взбесились. Больше всего им было обидно, что их, сливки американской молодежи, начинающих адвокатов, преуспевающих дельцов с Уолл-Стрит, гениев рекламы, провело тупейшее из созданий, армия Соединенных Штатов. Им морочили голову шестимесячной программой, провели, продали, а они и не обратили внимания на эту маленькую уловку. Что они могут быть призваны на активную службу и снова оказаться в армии. Городские пройдохи очутились в положении деревенщины. Мне это тоже не очень понравилось, хотя я и поздравлял себя с тем, что не вступил в резерв, погнавшись за легкими деньгами. Но вымогательство мое пошла ко дну. Не облагавшийся налогами доход в тысячу долларов в месяц прервался. А я очень скоро должен был переезжать в свой новый дом на Лонг-Айленде. Но все же я еще не понимал, что приближается давно предвиденная катастрофа. Я был слишком занят обработкой громадного количества бумаг для отправки своих подразделений на активную службу.

– В химчистку?! – переспросил хозяин. – А кто это по всему дому натоптал?

Нужно было обеспечить провизию и обмундирование, выпустить всяческие инструкции по подготовке. Кроме того, началось паническое бегство от повторного призыва на год. Все знали, что имеются армейские инструкции об уважительных причинах для отмены призыва. Особенно ошеломлены были те, кто прошел программу резервистов три-четыре года назад, те, у кого заканчивался срок пребывания в резерве. За эти годы они сделали успешную карьеру, женились, завели детей. Они обвели вокруг пальца военных заправил Америки. И вот, все оказалось иллюзией.

Но помните, это был цвет американской молодежи, будущие гиганты бизнеса, судьи, чародеи индустрии развлечений. Они не могли принять это как должное. Один юноша, партнер своего отца по фондовой бирже Уолл-Стрит, поместил жену в психиатрическую клинику, а потом написал заявление с просьбой об освобождении на том основании, что у его жены случился нервный припадок. Я отправил все документы с официальными письмами из больницы. Это не сработало. Вашингтон получал тысячи отговорок и занял такую позицию, что никто не вывернется. Пришло письмо, сообщавшее, что несчастный муж будет вновь призван на активную службу, а потом с его заявлением разберется Красный Крест. Красный Крест, видимо, хорошо поработал, так как месяц спустя, когда подразделение этого парня было отправлено в Форт Ли, Вирджиния, в мою контору пришла жена с нервным припадком за необходимыми бумагами, чтобы поехать к нему в лагерь. Она была в веселом настроении и, очевидно, в добром здравии. В таком добром, что не могла продолжать розыгрыш и оставаться в больнице. Или, может быть, врачи не захотели заходить слишком далеко, продлевая обман.

Мистер Хиллер позвонил мне, чтобы поговорить о своем сыне Джереми. Я сказал, что ничего не могу поделать. Он давил и давил, и я пошутил, что если его сын — гомосексуалист, то его, возможно, выведут из армейского резерва и не призовут на активную службу. На другом конце провода была долгая пауза, потом он поблагодарил меня и повесил трубку. Естественно, через два дня пришел Джереми Хиллер, заполнил необходимые бумаги, чтобы покинуть армию на том основании, что он — гомосексуалист. Я сказал ему, что эта запись останется навечно. Что когда-нибудь позже он, возможно, пожалеет, что на него имеется такая официальная запись. Я видел, что он заколебался, но потом сказал:

— Отец говорит, что это лучше, чем быть убитым на войне.

– А это, когда я ваш труп нашла, я в полицию позвонила, они и приехали… потом санитары, которые труп забирали…

Я отправил бумаги. Они вернулись из штаба Первой Армии на Гавернор Айленд. После того, как рядовой первого класса Хиллер будет призван, его дело рассмотрит армейский совет. Еще один удар.

Я был удивлен, что не звонит Эли Хэмси. Сын производителя одежды Пол ни разу не показался у нас после того, как ему выслали повестку на активную службу. Но эта загадка разрешилась, когда я по почте получил бумаги от врача, известного своими книгами по психиатрии. В этих документах подтверждалось, что Пол Хэмси в последние три месяца подвергался электрошоковой терапии и не мог быть призван на активную службу, так как это опасно для его здоровья. Я заглянул в соответствующую армейскую инструкцию. Конечно, мистер Хэмси нашел, как уйти от армии. Он, видимо, воспользовался советом людей повыше меня. Я передал бумаги на Гавернор Айленд. Через какое-то время они вернулись. И с ними специальные распоряжения, освобождавшие Пола Хэмси от службы в резерве армии Соединенных Штатов. Я подивился, во сколько это обошлось мистеру Хэмси.

– Полиция, говоришь, приезжала? – переспросил Кулаков.

Я старался помочь каждому, кто подавал заявление об освобождении по уважительной причине. Я следил, чтобы документы были доставлены в штаб на Гавернор Айленд и специально звонил, чтобы следить за их продвижением. Другими словами, я, как мог, старался помочь всем своим клиентам. Но Фрэнк Элкор вел себя по-другому.

– Полиция, полиция! – Анна закивала, как китайский болванчик, найдя в происходящем безумии хоть какой-то понятный факт, за который можно зацепиться.

Фрэнк был призван на активную службу со своим подразделением. И он рассматривал это как долг чести. Он не делал попыток найти поводы для освобождения, хотя, имея жену, детей и престарелых родителей, мог на что-то рассчитывать. И он совершенно не сочувствовал никому в своих подразделениях, кто пытался уклониться от годичного призыва. Как главный распорядитель своего батальона, и как гражданское лицо, и как старший сержант, он задерживал все запросы об освобождении по уважительным причинам. Он как мог старался мешать их продвижению. Никто из его людей не ушел от призыва на активную службу, даже те, кто имел на это законные основания. А многие из парней, которым он препятствовал, платили ему в свое время полную цену, чтобы купить себе место в шестимесячной программе. К тому времени, когда Фрэнк со своими подразделениями уехал в Форт Ли, многие имели на него зуб.

Меня подозревали, что, раз я не записался в армейский резерв, значит, что-то знал. К этим подозрениям примешивалось уважение. Я был единственным в нашем учреждении, кто не клюнул на легкие деньги. Я отчасти гордился собой. Я действительно предвидел это много лет назад. Чтобы устранить небольшую долю угрозы призыва, мне было недостаточно денежного вознаграждения. Шансы против призыва были тысяча к одному, но я устоял. Или, возможно, предвидел будущее. По иронии судьбы в ловушку попались многие из солдат Второй Мировой войны. И они не могли поверить в это. Они воевали три или четыре года, и вот их снова одевают в зеленую форму. Конечно, большинство из ветеранов не увидит боя и не подвергнется опасности, но все-таки их одурачили. Это казалось несправедливым. Не протестовал только Фрэнк Элкор.

– С полицией тоже разобраться нужно… Машина моя на месте?

— Я заказал блюдо, — говорил он. — Теперь я должен его оплатить. — Он улыбнулся. — Мерлин, я всегда считал тебя болваном, но ты оказался умницей.

– На месте, на месте… – снова закивала Анна, – в гараже она…

В конце месяца, когда все уезжали, я купил Фрэнку в подарок наручные часы со всякими разностями вроде компаса и с противоударным устройством. Они обошлись мне в двести баксов, но я хотел продемонстрировать Фрэнку свою искреннюю приязнь. И полагаю, что я ощущал некоторую вину, что он уезжает, а я нет. Он был тронут подарком и с чувством обнял меня.

— Если что, ты всегда сможешь их продать, — сказал я. Мы оба засмеялись.

– Смотри у меня!

В продолжение следующих двух месяцев в нашем учреждении было необычно пусто и тихо. Половина подразделений отбыла на активную службу. Шестимесячная программа умерла. Я оказался не у дел, в смысле взяток. От безделья стал работать в конторе над своим романом. Майор, а также сержант регулярной армии часто отлучались. Большую часть времени я проводил в конторе в одиночестве. В один из таких дней пришел молодой парень и подсел к моему столу. Я спросил, чем могу быть полезен. Он осведомился, не помню ли я его. Я начал смутно припоминать, и он назвал свое имя: Марри Нейдельсон.

— Вы помогли мне. У моей жены был рак.



Тогда я вспомнил, как это было. Это случилось почти два года назад. Один из осчастливленных мной клиентов устроил мне встречу с Марри Нейдельсоном. Мы завтракали втроем. Клиент был преуспевающим англосаксонским брокером с Уолл-Стрит по имени Бадди Стоув. Он изложил свою проблему. У жены Марри Нейдельсона был рак. Лечение было дорогим, и Марри не мог позволить себе оплатить вступление в армейский резерв. Он был до смерти напуган перспективой призыва на два года и отправки за границу. Я спросил, почему он не просил отсрочки по состоянию здоровья жены. Он пытался, но ему отказали.

Через сорок минут Евгений Кулаков вошел в Мелиховское отделение полиции. Он шел тяжелыми шагами, как статуя командора в известной трагедии.

Это звучало не очень правдоподобно, но я не стал вникать. Бадди Стоув объяснил, что одно из преимуществ шестимесячной программы заключалось в том, что службу проходят в Штатах, и Марри Нейдельсон сможет взять с собой жену, на какую бы тренировочную базу его ни направили. После шести месяцев Бадди просил перевести его в группу управления, чтобы ему не пришлось ходить на собрания. Он хотел как можно больше времени проводить с женой.

Я кивнул. Хорошо, я могу это устроить. Тогда Бадди Стоув заговорил о самом важном. Они хотели получить все это за бесплатно. Его друг Марри не мог дать ни цента.

– Гражданин, вы по какому вопросу? – подскочил навстречу ему дежурный.

Марри тем временем не смотрел мне в глаза. Он склонил голову. Я предположил, что это надувательство, хотя и не мог представить, кто может наговаривать такое на свою жену только чтобы не платить деньги. А потом меня посетило видение. Что если дело когда-нибудь лопнет, и в газетах напечатают, что я заставил парня с женой, больной раком, платить взятку, чтобы он смог ухаживать за ней? Я буду выглядеть величайшим злодеем в мире, даже в собственных глазах. Так что я сказал: конечно, хорошо, и пожелал Марри, чтобы его жена поправилась. На этом мы и расстались.

– Кто тут у вас убийствами занимается?

Я был несколько раздосадован. Вообще-то я записывал на шестимесячную программу всякого, кто говорил, что не располагает деньгами. Такое случалось много раз. Делал это по доброй воле. Но перевод в группу управления и освобождение от пяти с половиной лет занятий в резерве было отдельной услугой, стоившей много денег. О таком меня впервые попросили за бесплатно. Сам Бадди Стоув заплатил за это специфическое одолжение пятьсот баксов плюс двести за запись.

Во всяком случае, я гладко и эффективно проделал все необходимое. Марри Нейдельсон отслужил свои шесть месяцев, потом перевел его в группу управления, где от него осталось только имя в списке. Какого же черта Марри Нейдельсону еще было нужно за моим столом? Я встряхнул головой и замер в ожидании.

– Ну, допустим, я! – с вызовом проговорил появившийся за спиной дежурного полицейский. – Капитан Акулов! А что случилось? Кого конкретно убили?

— Мне позвонил Бадди Стоув, — сказал Марри. — Его призвали из группы управления. Его специальность потребовалась в одной из частей, отправлявшихся на активную службу.

— Барри не повезло, — сказал я. В голосе моем не звучало сочувствия. Мне не хотелось, чтобы он рассчитывал на мою помощь.

– Именно, что никого! – рявкнул Кулаков.

Но Марри Нейдельсон смотрел мне прямо в глаза, как будто собирался с духом. Так что я откинулся на стуле, отодвинулся и сказал:

— Я ничего не смогу для него сделать.

– Вы, гражданин, голос тут не повышайте! Если никого не убили, так какие у вас претензии?

Нейдельсон утвердительно кивнул.

— Он это знает.

– Такие, что вы на пустом месте дело завели!

Он на мгновение остановился.

— Я ведь так и не поблагодарил вас как следует за все, что вы для меня сделали. Вы были единственным, кто мне помог. Я хотел вам сказать об этом. Никогда не забуду, что вы для меня сделали. Вот почему я здесь. Возможно, я смогу вам помочь.

– У нас такого не бывает, чтобы на пустом! И вообще, гражданин, покиньте отделение, пока мы на вас протокол не составили за мелкое хулиганство!

Теперь я был обескуражен. Не хотелось, чтобы он теперь предлагал мне деньги. Что было, то прошло. К тому же, мне нравилось иметь добрые дела в списке, который я мысленно хранил.

— Забудьте об этом, — сказал я. Я все еще соблюдал осторожность. Не хотел спрашивать, что с его женой, так как никогда не верил этой истории. И я чувствовал неудобство от того, что он благодарил меня за сочувствие, хотя дело было всего лишь в политических соображениях.

– Не покину, пока не разберусь со своим вопросом!

— Бадди сказал, чтобы я зашел к вам, — сказал Мендельсон. — Он просил, чтобы я вас предупредил, что по всему Форту Ли ребят из ваших частей расспрашивают люди из ФБР. Понимаете, по поводу платы за вступление. Они задают вопросы о вас и о Фрэнке Элкоре. А ваш друг Элкор выглядит так, как будто попал в большую передрягу. Около двадцати человек дали показания, что платили ему. Бадди говорит, что через пару месяцев гранд-жюри в Нью-Йорке будет решать вопрос о предъявлении ему обвинения. Про вас он не знает. Он передает вам предостережение, чтобы вы были осторожны в словах и делах. Если вам нужен юрист, он вам его найдет.

На мгновение я ослеп. Мир буквально померк в моих глазах. Я почувствовал слабость и приступ тошноты. Передо мной промелькнули кошмарные предчувствия унижения, ареста, ужаса Валли, ярости ее отца, стыда и разочарования моего брата Арти. Моя месть обществу уже не выглядела беззаботной проказой. Но Нейдельсон ждал, чтобы я что-нибудь сказал.

– А вы вообще по какому вопросу скандалите?

— О, Боже, — проговорил я, — как они узнали об этом? После призыва не было никаких дел. Что их навело на след?

Нейдельсон, видимо, испытывал некоторую неловкость за своих друзей-взяткодателей.

– Кто у вас без всяких оснований завел дело об убийстве Евгения Кулакова?

— Некоторые из них так разозлились из-за вторичного призыва, что написали в ФБР анонимные письма о плате за запись на шестимесячную программу. Они хотели неприятностей Элкору, они обвиняли его. Некоторые были недовольны тем, что он мешал им отбиться от вторичного призыва. А в лагере он как старший сержант стал самодурствовать, и это им тоже не понравилось. Поэтому они захотели доставить ему неприятности и преуспели в этом.

– То есть как это – без оснований?! – Капитан Акулов тоже начал распаляться. – У нас все основания имеются! У нас конкретный труп на руках!

Мои мысли лихорадочно крутились. Прошел почти год после моей встречи с Калли в Вегасе, когда я спрятал деньги. С тех пор накопилось еще пятнадцать тысяч долларов. Я также очень скоро должен был переехать в новый дом на Лонг-Айленде. Все рушилось в самое неподходящее время. А если ФБР опрашивает всех в Форте Ли, то к ним попадутся, по крайней мере, сто парней, с которых я брал деньги. Сколько из них признаются, что платили мне?

— Стоув уверен, что Фрэнка ждет гранд-жюри? — спросил я Нейдельсона.

– Не знаю, что там у вас на руках, только Евгений Кулаков жив и здоров…

— Видимо, этого не миновать, — ответил Марри. — Если правительство не замнет это дело, понимаете, не спустит на тормозах.

— А на это есть надежда? — спросил я.

Марри Нейдельсон покачал головой.

– Откуда у вас такие сведения?

— Нет. Но Бадди, видимо, думает, что вы сможете выкарабкаться. Все парни, имевшие дело с вами, хорошо к вам относятся. Вы никогда не вымогали деньги, как Элкор. Никто не желает вам зла, и Бадди всех уговаривает не впутывать вас.

– Оттуда, что Евгений Кулаков – это я!

— Поблагодарите его от меня, — сказал я.

Нейдельсон встал и пожал мне руку.

– Я уже предупредил вас, гражданин, что оформлю протокол за мелкое хулиганство!

— Я хочу еще раз сказать вам спасибо, — произнес он. — Если вам потребуется свидетель защиты, или вы захотите сослаться на меня в ФБР, я буду ждать и сделаю все, что смогу.

Я ответил на его рукопожатие, чувствуя искреннюю благодарность.

– При чем тут хулиганство, если я жив?

— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать? — спросил я. — Вас могут призвать из группы управления?

— Нет, — сказал Нейдельсон. — Если помните, у меня маленький сын. Жена умерла два месяца назад. Так что я в безопасности.

– Какие у вас доказательства?

Я не забуду его лицо, когда он это говорил. Даже в голосе слышалось горькое самоотвращение. А на лице его выражались стыд и ненависть. Он осуждал себя за то, что жив. Но ему ничего не оставалось делать кроме, как следовать по пути, указанном жизнью. Растить маленького сына, ходить на работу по утрам, выполнять просьбу друга и приходить ко мне с предостережением, и выражать благодарность за то, что когда-то было для него важно, а теперь ничего не значило. Я выразил ему соболезнование, чувствуя себя дерьмом из-за того, что думал про него раньше. Вероятно, он сохранил это известие напоследок специально: когда Бадди Стоув просил за него, а он сидел с опущенной головой, то, должно быть, чувствовал, что я их обоих считаю лжецами. Это была маленькая месть.

До того, как топор упал, я провел нервную неделю. Случилось это в понедельник. К моему удивлению, в контору спозаранку заявился майор. Проходя к себе в офис, он бросил на меня странный взгляд.

– Тебе нужны доказательства, что я жив? А если я сейчас тебе в морду дам? – заорал потерявший терпение Кулаков.

Ровно в десять вошли двое мужчин и спросили майора. Я сразу понял, откуда они. Они почти полностью соответствовали книгам и фильмам: одеты в старомодные костюмы и галстуки, с замогильными мягкими шляпами. Старшему было около сорока пяти лет, у него было скуластое спокойно-утомленное лицо. Другой дуть выбивался из образа. Он был значительно моложе, с высокой жилистой неспортивной фигурой. Под его старомодным костюмом просматривались ребра. Лицо его было несколько простодушным, но приятным и располагающим. Я провел их в офис майора. Они пробыли у него около тридцати минут, потом вышли и встали перед моим столом. Старший формально спросил:

– Тогда я вас привлеку за нанесение побоев… – Капитан все же отскочил в сторону, потому как уж очень грозно выглядел посетитель – красный весь, глаза выпучены.

— Вы Джон Мерлин?

— Да, — сказал я.

– Ага, а как же ты меня привлечешь, если я мертв? Мертвого привлечь никак не получится!

— Не могли бы мы побеседовать с вами наедине? У нас есть разрешение вашего начальника.

Я поднялся и провел их в одну из комнат, служившую для вечерних собраний штаба резервных подразделений. Оба немедленно распахнули бумажники и предъявили зеленые удостоверения. Старший представился.

– Это мы еще посмотрим… Это мы еще проверим…

— Я Джеймс Уоллес из Федерального Бюро Расследований. Это Том Хэннон.

– Нельзя в командировку уехать! – гремел Кулаков. – Только уедешь – тебя уже покойником объявляют!

Парень по имени Хэннон дружески улыбнулся.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов. Но вы не обязаны отвечать на них, не посоветовавшись с адвокатом. Если вы отвечаете, то все сказанное вами может быть использовано против вас. Понятно?

— Понятно, — ответил я. Я сидел в конце стола, а они сели по обеим его сторонам.

– Что здесь происходит? – раздался за спиной полицейских низкий начальственный бас, и появился собственной персоной начальник Мелиховского отделения.

Старший, Уоллес, спросил:

— Вы догадываетесь, зачем мы пришли?

Оба его подчиненных подтянулись, и старший по званию торопливо доложил:

— Нет, — сказал я. Я решил, что ничего не скажу добровольно, не буду пускаться в словесные ухищрения. Не буду заводить никакой игры. Ну узнают они, что я догадываюсь, зачем они пришли, и что из этого?

— Имеете ли вы персонально какую-нибудь информацию о взятках, которые брал Фрэнк Элкор с резервистов? — спросил Хэннон.

– Так что, товарищ майор, вот этот гражданин скандалит, утверждает, что он жив, тогда как, по нашим сведениям, он мертв!

— Нет, — сказал я. Мое лицо ничего не выражало. Я решился не играть. Никаких изумлений, улыбок, ничего, что могло бы вызвать дополнительные вопросы или давление. Пусть они думают, что я покрываю друга. Это будет естественно, даже если я не виновен.

– Как это – мертв? – переспросил майор, окинув Кулакова оценивающим взглядом. – Не похож на мертвого! Ни в каком разе на мертвого не похож!

— Брали ли вы деньги с каких-либо резервистов по каким-либо причинам? — снова спросил Хэннон.

— Нет, — сказал я.

– По нашим сведениям, гражданин Кулаков Евгений Евгеньевич найден в своем доме мертвым с признаками насильственного убийства… а этот гражданин говорит, что он жив…

Уоллес, медленно подбирая слова, произнес:

— Вы знаете обо всем. Вы записывали молодых людей, подлежащих призыву, только после того, как они платили вам определенные суммы денег. Нам известно, что вы и Фрэнк Элкор манипулировали этими списками. Если вы отрицаете это, то лжете лицу, находящемуся на федеральной службе, а это преступление. Я еще раз вас спрашиваю, брали ли вы деньги или другие ценности, чтобы обеспечить запись одного лица вместо другого?

– А какие у него доказательства, что он – Кулаков?

— Нет, — сказал я.

Полицейский воспрял духом и рявкнул на Кулакова:

Хэннон внезапно рассмеялся.

— Мы загнали в угол вашего дружка Фрэнка Элкора. У нас есть свидетельства, что вы были партнерами. И что, возможно, вы были в сговоре с другими гражданскими администраторами или даже офицерами в этом учреждении, чтобы вымогать взятки. Если вы расскажете нам все, что знаете, это может существенно облегчить вашу участь.

– Вот именно, какие у вас доказательства?

Никакого вопроса не прозвучало, поэтому я просто смотрел на него, не отвечая. Внезапно Уоллес сказал спокойным ровным голосом:

— Нам известно, что вы были самой главной фигурой в этой операции.

– Все надо самому… – протянул начальник. – Должны и сами иногда думать!

И тут я впервые нарушил свои правила. Я рассмеялся. Это был столь естественный смех, что они не могли обидеться. Я заметил, что Хэннон тоже слегка улыбнулся.

Меня рассмешили слова «главная фигура». Впервые происходящее напомнило мне фрагмент из второсортного кино. Я засмеялся потому, что ожидал подобных слов от Хэннона, тот выглядел достаточно простодушным. От Уоллеса же я ждал серьезного подвоха, может быть, потому, что он был старшим.

Однако Кулаков не растерялся.

И еще я смеялся потому, что знал, что они на ложном пути. Они искали сложный заговор, организованную «сеть» с «мозговым центром». Иначе это была бы пустая трата времени для суровых церберов из ФБР. Они не знали, что имеют дело с компанией мелких клерков, мошенничавших ради лишнего доллара. Они забыли или не понимали, что дело было в Нью-Йорке, где каждый в той или иной форме неизбежно нарушал закон. Но я не хотел, чтобы мой смех рассердил их, так что посмотрел Уоллесу в глаза.

Он достал из кармана паспорт и предъявил его:

— Хорошо бы мне стать главной фигурой хоть где-нибудь, — сказал я печально, — а не жалким клерком.

– Вот мое доказательство! И еще права есть!

Уоллес пристально посмотрел на меня и спросил Хэннона:

— У вас есть что-нибудь еще?

Начальник отделения, наморщив лоб, прочел данные паспорта, сверил живого Кулакова с фотографией и нахмурился:

Хэннон покачал головой. Уоллес поднялся.

— Благодарим за ответы на наши вопросы.

– Но у нас имеется ваш труп, гражданин Кулаков!

В то же мгновение поднялись Хэннон и я. Некоторое время мы стояли рядом друг с другом, и я машинально протянул руку, а Уоллес пожал ее. То же самое мы проделали с Хэнноном. Потом мы вместе вышли из комнаты и прошли через холл к моей конторке. Они кивнули мне на прощание, спускаясь к выходу по лестнице, а я вернулся к себе.

– Насчет трупа ничего не знаю, но имею к вам претензии. Распространив ложные слухи о моей смерти, вы причинили значительный ущерб моей деловой репутации.

Я был абсолютно спокоен, не нервничал. Задумался о рукопожатии. Видимо, этот акт и снял во мне напряжение. Но почему я это сделал? Думаю, здесь выразилась благодарность за то, что они не пытались унизить или запугать меня. Что они провели допрос в цивилизованной форме. Я почувствовал, что у них есть ко мне некоторая жалость. Я был очевидно виновным, но в очень малом масштабе. Бедный жалкий клерк, тянущийся за несколькими долларами. Конечно, они посадили бы меня в тюрьму, если бы смогли, но в душе не стремились к этому. Или, возможно, это было для них такой мелочью, что не стоило связываться. Или само преступление позабавило их. Парни платят, чтобы поступить в армию. И я засмеялся. Сорок пять тысяч — это не несколько жалких баксов. Я одурманился жалостью к самому себе.

Вскоре после моего возвращения в конторку в дверях появился майор и поманил меня. Майор был в форме и со всеми наградами. Он воевал на Второй Мировой войне и в Корее, и на груди у него было, по крайней мере, двадцать лент.

– Но как же труп…

— Как ты выкрутился? — спросил он, слегка улыбаясь.

– Ни про какой труп не знаю и знать не хочу! А в суд по поводу причинения ущерба подам! – И Кулаков покинул отделение тяжелыми шагами каменного гостя.

Я пожал плечами.

— Полагаю, нормально.

Едва дверь за ним закрылась, майор схватил телефон, набрал номер и проговорил:

Майор с удивлением покачал головой.

— Они мне сказали, что это длилось несколько лет. Как же вы, ребята, это проделывали?

– Морг? Ты, что ли, Тимофеев?

Он восторженно потряс головой.

Ему что-то невнятно ответили, и майор строго произнес:

— Я думаю, что все это дерьмо собачье, — сказал я — Я никогда не видел, чтобы Фрэнк взял с кого-нибудь хоть цент. Просто какие-то парни разозлились, что их снова призвали на активную службу.