Еще несколько минут — и Дауд очистил всю картину.
— Это что за рожа? — злобно прошипел хозяин подвала.
С холста на всех троих строго смотрел человек с пышной темной с проседью шевелюрой и густой бородой, который вполне мог бы рекламировать средство для отращивания волос.
Человек, выросший в другое время и в другом месте, легко узнал бы в этом человеке автора бессмертного «Капитала», вождя мирового пролетариата Карла Маркса.
Субтильная старушка Констанция Теодоровна много лет назад заведовала клубом коммунальных работников, в котором висело много портретов основоположников марксизма-ленинизма. Эти портреты за ненадобностью отправили в кладовку, и когда Констанция увлеклась живописью, она использовала их для своих работ. Потому что за чистые холсты приходилось платить деньги, бесплатно полагался один холст в месяц. А Констанции Теодоровне хотелось писать и писать; когда она брала в руки кисть, ее одолевал такой приступ вдохновения, что терпеть не было никакой возможности.
Так что она потихоньку брала портреты классиков марксизма-ленинизма — чего же добру-то пропадать. Загрунтует дома холст и несет в студию, Глеб и не знал ничего.
— Знакомый мужик, — неуверенно проговорил старший абрек. — Где-то я его видел… а, точно, вспомнил — это Яков Миронович, директор второй швейной фабрики у нас в Нальчике. Я его видел на свадьбе, когда он свою дочку выдавал за заместителя прокурора…
— Что вы мне суете своего Якова Мироновича! — вызверился хозяин подвала. — Проваливайте отсюда, и чтобы через пять минут духу вашего здесь не было!
— А деньги? — неуверенно заикнулся усатый.
— Тебе еще деньги? — Человек за столом грозно скрипнул зубами, а потом щелкнул пальцами.
Тут же у него за спиной открылась неприметная дверца, и в комнату вбежал большой поджарый угольно-черный пес. Он преданно взглянул на хозяина, затем перевел взгляд на гостей, оскалил страшную пасть и тихо, но страшно зарычал.
— Не… не надо никаких денег! — проблеял старший абрек.
— Люцифер, проводи гостей! — приказал псу хозяин.
Пес медленно двинулся вперед. Из его пасти капала слюна.
Абреки попятились и отступили к двери.
Пес зарычал громче — и они мгновенно исчезли, как последний снег под жаркими лучами майского солнца.
Оставшись один, хозяин пса схватил картину и с размаху жахнул ее об стол. Картина вывалилась из рамы и упала на пол.
— Черт! — закричал человек. — Черт, черт, черт!
При этом он топтал картину ногами. Что он наделал? Зачем он поспешил заминировать машину этой девки? Теперь все пропало, теперь он никак не узнает, куда же она спрятала картину.
Я лежала на пожухлой траве, глядя прямо перед собой.
Из травы на меня кто-то глядел маленькими живыми глазами.
Я пригляделась…
Это была мышь.
Я не из тех женщин, которые при виде мышей визжат и забираются на стул. Еще бы, если у Петровны в старых газетах жила когда-то целая колония этих серых. Так что к мышам я отношусь спокойно, а эта была даже довольно симпатичная. Я протянула к ней руку.
Мышь не убежала.
Она повела носом и проговорила человеческим голосом:
— Этак мы с тобой до вечера провозимся…
Голос был не просто человеческий — он был удивительно знакомый.
И тут я вспомнила, чей это голос.
Это был голос бабы Дуси, бабкиной сестры, которая пару раз водила меня в лес за ягодами. Баба Дуся жила не в нашем городе, приезжала изредка летом и брала меня с собой в лес. Нечасто это было, а потом она вообще умерла.
И правда, на месте мыши была уже баба Дуся. У нее был такой же остренький носик и живые любопытные глаза.
— Ты что на земле лежишь? Простудишься! — баба Дуся протянула мне руку.
Я взяла ее за руку, поднялась, огляделась по сторонам…
Мы были в темном еловом лесу, чуть в стороне от круглого озерка с темной торфяной водой. А на другой стороне этого озерка…
Я не успела разглядеть, что там было, потому что совсем рядом кто-то ударил в литавры — и я проснулась.
Я лежала на узком диванчике в совершенно незнакомой комнате. Комната была большая и потолок высокий, или мне так казалось из положения лежа. Потолок был желтый от многочисленных протечек.
Я поерзала на неудобном ложе. В бок тотчас впилась пружина.
Да, это точно была не моя комната, не мой потолок и уж точно не мой диванчик.
Спала я одетой, под темно-зеленым байковым одеялом. Одеяло жутко кусалось даже сквозь одежду.
Где-то рядом снова ударили литавры…
И тут я вспомнила.
Это же часы с боем…
Это квартира Глеба…
Черт!
Выходит, я вчера так надралась, что заснула в чужом доме наедине с мужиком…
Я мысленно проинспектировала свои ощущения.
Голова раскалывалась — но это неудивительно, это сколько же я вчера выпила…
Но в целом никаких посторонних ощущений не было. И вообще, я же спала одетой… Но вообще-то неудобно. И с чего это меня так разобрало вчера?
Я пошевелилась и села, спустив ноги на пол. Комната и правда была большая, мебели немного — стол, шкаф, мольберт у окна. Часы в углу здоровенные, с маятником, и еще ниша завешена плотной тканью с бомбошками по краю. Ткань была когда-то темно-бордовой, теперь выцвела, и бомбошки через раз отвалились.
Я посидела немного на диванчике и прислушалась. В квартире было тихо, если не считать тиканья часов. Занавеска на нише пошевелилась, и показалась кошка Алиса. Она посмотрела на меня равнодушно и прошла через комнату, задев лапой очередную бомбошку.
— Кис-кис… — машинально позвала я, только чтобы что-то сказать.
Кошка посмотрела через плечо и ушла, брезгливо дрыгнув лапой, как будто наступила в лужу.
Ну вот, даже кошка меня презирает. А что тогда думает обо мне ее хозяин? И где он вообще?
Я встала и побрела по квартире в поисках ванной. Это было нетрудно, поскольку все в этой квартире было небольшое, кроме комнаты, в старых домах такое бывает.
Собственно, ванной не было, был закуток возле кухни, где притулился унитаз и душ, а вода стекала просто в поддон. Кое-как я умылась и разгребла волосы, а потом заколола их потуже, после чего решила, что раз хозяина нет, то я могу просто уйти, а дверь захлопну. Ничего, кошка Алиса присмотрит, она привыкла на хозяйстве у него оставаться.
И тут в замке заскрипел ключ, и в прихожую втиснулся Глеб. Я решила про себя, что, если он хоть слово скажет про вчерашнее мое поведение, я просто пошлю его подальше и уйду. И никогда больше не появлюсь не только в этой квартире, но и в студии.
— Ну ты даешь! — начал было Глеб, но разглядел мое лицо и тут же сообразил, что лучше ему промолчать.
— Доброе утро! — сказал он. — Я в пекарню ходил за булочками, сейчас кофе будем пить.
Я прислушалась к себе и поняла, что без кофе просто не выживу, поэтому выдавила из себя невразумительное приветствие и пошла за ним на кухню.
После кофе мне малость полегчало, поэтому я съела две булочки, чтобы подкрепить силы, но нашла в себе силы отказаться от третьей.
За едой мы молчали, я прикидывала, как бы мне половчее откланяться и уйти из этой квартиры. Потому что Глеб начнет меня спрашивать, в чем, собственно, дело, а что я могу ему сказать, если сама ничего не понимаю? Не понимаю, в какую жуткую историю меня втянула судьба. Черт бы побрал эту картину!
Тут часы начали бить и показывали одиннадцать утра.
— Ой, мне же в больницу надо! — спохватилась я. — Петровну забрать!
— Кто такая Петровна? — Глеб даже подскочил от моего крика. — Слушай, ты должна мне сейчас же рассказать все, что знаешь, в противном случае…
— В противном случае что? — Я была уже в дверях, но повернулась и посмотрела на него в упор.
Очень я не люблю, когда со мной разговаривают угрожающим тоном.
— Давай договоримся раз и навсегда, — отчеканила я. — Ни я тебе ничего не должна, ни ты мне ничего не должен! Так понятно?
— Понятно, — мрачно произнес он, — только я думал…
— Это зря! — я повернулась и побежала вниз по лестнице.
Глеб меня не удерживал.
Разумеется, в больнице все пошло не так.
Лечащего врача Петровны на месте не было, он дежурил и в данный момент находился в реанимации.
— Вы бы еще попозже пришли! — приветствовала меня тетка в регистратуре. — Выписка у нас до двенадцати, я ухожу! — и она демонстративно захлопнула окошко, хотя на часах было без четверти двенадцать. Хотелось двинуть в окно ногой, но я сдержала порыв, все равно толку не будет.
Провалявшись в детстве в многочисленных больницах, я изучила их порядки, тут скандалом ничего не решить. И я отправилась к Петровне в палату.
Там все было по-прежнему, только скандальную бабу-алкоголичку выписали. И это очень хорошо, потому что от того, что я услышала, мне самой захотелось надеть на Петровну намордник. Или, по крайней мере, глушитель.
Период старых советских песен быстро прошел, начался период частушек. Вместо прежней субтильной старушенции с завитыми седыми волосами на кровати Петровны сидела коротко стриженная, не старая еще тетя в фирменном спортивном костюме, которая держала в руке телефон. А моя Петровна пела тоненьким голосом:
— Самолет лети-ит, колеса стерлися, а мы не звали вас, а вы приперлися…
— Отлично! — сказала тетя, нажимая на кнопку. — А еще, Нина Петровна, можете?
— Могу, запросто! — с энтузиазмом согласилась Петровна и завела высоким голосом: — Огурчики-помидорчики, меня милый целовал в коридорчике!
— Замечательно! — бурно восхищалась тетя. — Понимаете, — обратилась она ко мне, — я городским фольклором занимаюсь, такие вещи очень важны для…
— Весело живете, — вздохнула я, и отправилась на поиски лечащего врача, и нашла его в палате реанимации. То есть туда меня не пустили, он выскочил на минутку в коридор; и то заставили меня надеть халат и выключить мобильный телефон.
Врачом оказался тот самый рыжий парень, которого я видела раньше. Он сказал, что бабуля моя идет на поправку семимильными шагами, капельницы помогают, но хорошо бы еще дня три ее подержать на лекарствах.
Я прикинула, что так будет лучше для всех, поскольку сейчас мне совершенно не до Петровны. А кроме меня, до нее никому из нашей семейки и дела нет.
Мы с врачом договорились, что я зайду во вторник и, выйдя из больницы, я дала себе слово, что так или иначе, но до вторника я ситуацию разрулю.
— Что за личность! — Глеб покачал головой, глядя вслед Але, затем наклонился и ловко подхватил кошку Алису, которая при всяком удобном случае стремилась выскочить на лестницу с упорством, достойным лучшего применения.
— Ну что тебя тянет в эту грязь? — привычно упрекнул он кошку. — Что ты там забыла?
Кошка могла бы ему ответить, что многое.
Можно, к примеру, побежать наверх, на чердак, и если дверь туда будет открыта, то побегать за голубями. Голуби такие глупые, они думают, что на чердаке находятся в безопасности, а тут как раз подоспеет Алиса. И даже если не получится перехватить ленивого белого турмана, зато какой переполох можно устроить…
А когда улетят голуби, можно просто побегать по чердаку и выскочить на крышу. А по крыше перебраться в соседний дом, там наверху есть такой балкон, на котором вечно торчит огромный пес, бельгийская овчарка. И можно пройтись по карнизу перед самым балконом, изящно ступая мягкими лапами и держа пушистый хвост строго перпендикулярно полу, и наблюдать, как пес беснуется от беспомощности, потому что ему ну никак не достать Алису.
Да, мысленно вздохнула Алиса, как хорошо было бы немножко развлечься. Но сегодня явно не получится.
Глеб втащил кошку в квартиру и решил пойти в студию, чтобы как следует рассмотреть картину. Если Аля не хочет ничего рассказывать, следует подойти к проблеме с другой стороны.
Сначала он вышел на Загородный проспект и прошел по нему до того проулка, где вчера взорвали Алину машину. Остатки машины уже увезли, на том месте было очень грязно, и ближайший фонарный столб здорово обгорел.
Глеб свернул в проходной двор, чтобы вышло быстрее, миновал два гаража и помойку, потом свернул еще в один двор.
Он прошел в угол двора, подошел к железной дверке, над которой красовалась вывеска с веселым нетрезвым Буратино. Дверца была заперта, и он постучал в ставню полуподвального оконца.
Ставня с ревматическим скрипом приоткрылась, и недовольный, хриплый голос осведомился:
— Это кто там приперся?
— Это я, дядя Миша!
— Это какой еще «Я»?
— Да я это, Глеб!
— А, ну так бы сразу и говорил… ключ тебе, что ли?
— А то!
Ставня приоткрылась пошире, и на асфальт упал ключ, как две капли воды похожий на тот, который сжимал в руке Буратино.
Глеб открыл этим ключом дверь и вошел в мастерскую.
Он поздоровался с пожилым мастером в инвалидном кресле и хотел было пройти ко второй двери, но дядя Миша остановил его красноречивым междометием:
— Пс-с-т!
Глеб остановился, вопросительно взглянул на старика:
— Что, дядя Миша?
— Разговорчик имеется.
Дядя Миша неторопливо положил на стол инструменты, обстоятельно вытер руки обрывком чистой ветоши и проговорил, доверительно понизив голос:
— Тут, это, такое дело случилось… Жаконя померла.
— Кто? — удивленно переспросил Глеб.
— Ты что — Жаконю не знаешь?
Глеб молчал, и мастер пустился в объяснения:
— Тут, в нашем районе, шайка орудует. Посторонние машины они угоняют, разбирают в гараже на детали и продают по другим районам в автомастерские…
— Посторонние машины? — переспросил Глеб. — Какие это — посторонние?
— Ну, понятно, какие. Те, что не из нашего района. Своих соседей они не обижают. Это не по понятиям…
— А, понятно. Соседей обижать, значит, не по понятиям, а если к соседям гости приехали или там, к примеру, родственники, то их уже можно…
— Не придирайся к словам! Лучше послушай, что я скажу.
В общем, в этой шайке самая ловкая была — девка, кличка ее Жаконя. Ты, может, не помнишь, а давно когда-то передача была детская, так там был Жаконя — обезьяныш с оттопыренными ушами. Вот и у девки этой уши были такие, оттопыренные.
— Ну, женщине уши волосами прикрыть ничего не стоит…
— Так-то оно так, а Жаконя волосы всегда коротко стригла, говорила, так удобнее. Но всегда капюшон натянет куртки там или толстовки, чтобы, значит, уши никто не заметил.
Глеб вдруг вспомнил тень, которая скользнула вчера ночью к Алиной машине. Ну да, по силуэту похоже было, что женщина, у него взгляд художника, приметливый…
— Так вот, — продолжал дядя Миша, — я уже сказал, что она была в шайке самая ловкая, любую машину могла угнать за минуту. Ей что замки, что сигнализация — все без разницы, раз-два и готово.
— И что же с ней случилось? — Глеб постарался, чтобы голос его звучал ровно.
— А случилось, что она вчера очередную машину вскрыла, только зажигание включила — и шарах! — дядя Миша развел руки странным жестом и надул щеки.
— Что значит — шарах?
— Непонятно, что ли? Взорвалась эта машина! Взорвалась, и от нашей Жакони остались одни воспоминания!
— Надо же, прямо как в кино! То-то я сегодня мимо шел, а там грязь такая и столб обгорелый…
— А ты почем знаешь, в каком месте это было? — подозрительно прищурился инвалид.
— Дядя Миша, ты не на меня ли думаешь? — притворно возмутился Глеб. — Я, знаешь, машины не взрываю, у меня другая специальность. Это в кино всякие разборки мафиозные показывают и друг дружку в машинах взрывают…
— А я смотрю, Глебушка, ты не очень удивился… — дядя Миша проницательно взглянул на собеседника. — И получается, что ты уже про это что-то знаешь…
— Ничего не знаю. Откуда мне знать?
— Не знаешь? Ну, на нет и суда нет… а если знаешь, так имей в виду, дружки Жаконины очень интересуются, кто ее мог на тот свет отправить. Кстати, Глебушка, где та девчонка высокая, с которой ты здесь прошлый раз проходил?
— Не знаю… домой ушла. А почему, дядя Миша, ты про нее спрашиваешь?
— Да так, просто к слову пришлось. В общем, я тебе рассказал, а дальше уж смотри…
Глеб кивнул, отдал ключ дяде Мише и вышел из мастерской через вторую дверь. И только тут дал волю своим мыслям. Вот так история! Очень все сложно.
С самого утра Елена Андреевна, мама своего странного сына Викентия, не находила себе места. Спала она плохо, но это, собственно, не очень ее волновало. В ее-то возрасте вряд ли стоит ожидать, что будешь спать каждую ночь как младенец.
Но на душе было тяжело, и сердце как-то неприятно спотыкалось перед каждым третьим ударом, вроде бы в задумчивости: продолжать или уж остановиться хоть ненадолго.
Елена Андреевна не любила такие дни, когда в голову лезли непрошеные мысли. Собственно, мысль была только одна: что будет с ее сыном, когда ее не станет? Ведь один он жить не сможет, это она знает точно.
Обычно она старалась не давать хода таким неутешительным мыслям, ни к чему хорошему это не приведет. И лет ей пока что не так и много, семидесяти нет, а люди в наше время и до девяноста живут… Так что время еще есть.
Нужно просто следить за своим здоровьем.
Несмотря на сердце, Елена Андреевна встала рано, сделала зарядку и приняла контрастный душ. Приободрилась немного и позволила себе чашку кофе вместо надоевшего зеленого чая.
Звонок телефона застал ее на кухне.
Номер на экране был незнакомый, но тем не менее Елена Андреевна поднесла к уху телефон. У нее было сегодня какое-то нехорошее предчувствие.
— Гражданка Лопахина? — раздался в трубке незнакомый гнусавый голос.
От такого обращения и от самого этого голоса нехорошее предчувствие усилилось, но Елена Андреевна никак этого не показала и ответила сухим деловым тоном:
— Да, это я. А кто мне звонит и в чем дело?
— Капитан Савельев. Автомобиль «Опель» номер «325-АГА» вам принадлежит?
— Мне.
Елена Андреевна подошла к окну и только сейчас заметила, что машины на ее привычном месте нет. Она вытянула шею, чтобы рассмотреть остальной двор, и тоже не нашла там машины.
Это было очень странно. Аля брала машину очень редко по собственной надобности — бабушку в больницу отвезти или еще куда по делу съездить, но на ночь всегда возвращала. Так спокойнее, говорила, у вас двор закрывается, а на улице оставишь — неприятностей потом не оберешься…
Сейчас Елена Андреевна подумала, что Аля попала в аварию, но не стала ничего говорить, ждала, пока этот капитан сам ей все объяснит.
Однако капитан молчал, тянул паузу, и наконец Елена Андреевна не выдержала и спросила:
— А в чем дело? Что случилось?
Но капитан Савельев не ответил, наоборот, он задал ей еще один вопрос:
— А кто, кроме вас, может водить вашу машину?
— Моя знакомая… по доверенности…
— А имя у этой знакомой имеется?
— Разумеется… да в чем, собственно, дело?
— Так назовите ее имя… и фамилию, само собой.
В голове Елены Андреевны замелькал калейдоскоп мыслей.
Если Аля попала в аварию, она должна быть в полиции. Тогда почему этот капитан спрашивает ее имя?
Может быть, она скрылась с места аварии? Только этого еще не хватало!
— Я вас слушаю! — напомнил о себе капитан.
— Алевтина… мою знакомую зовут Алевтина Невеличкина. И все же, можете вы мне наконец сказать, что случилось с машиной… и с Алевтиной?
— Могу… дело в том, что произошел взрыв…
— Взрыв? — переспросила Елена Андреевна и опустилась на подвернувшийся стул — ноги ее не держали. — Какой еще взрыв? О чем вы говорите?
— Какой именно взрыв — еще предстоит разобраться, криминалисты сейчас над этим работают. Однако, судя по всему, в вашу машину было заложено взрывное устройство. И это устройство сработало, когда водитель включил зажигание…
— Что… что с Алей? — холодея, проговорила Елена Андреевна.
— В машине обнаружен женский труп. Сильно обгорелый. Произвести достоверную идентификацию затруднительно, но есть основания полагать, что это ваша знакомая… Алевтина Птичкина…
— Невеличкина, — машинально поправила Елена Андреевна.
— Извиняюсь, Невеличкина. Вы знаете ее адрес?
— Разумеется…
Елена Андреевна продиктовала Алин адрес.
— С кем она живет… то есть жила? Кто из родственников ее может опознать?
— Но вы же сказали, что она сильно обгорела, так что опознать ее трудно…
Что ни говори, а Елена Андреевна была женщиной твердой и мужественной не по врожденному свойству характера, а по тому положению, в котором оказалась: одна, сильно немолодая, сын нездоров, и хоть есть кое-какие средства, но никаких родственников. Так что она хоть и пришла в ужас от услышанного, но не потеряла ни головы, ни умения логически мыслить.
— Такой порядок, — отрезал капитан.
Так, кто там может опознать Алю из ее, с позволения сказать, родственников? Брат-наркоман? Мать с ее жутким характером и надвигающимся алкоголизмом?
Елена Андреевна вспомнила Алины невеселые обстоятельства и проговорила:
— Давайте уж я приеду.
— Не возражаю!
Капитан продиктовал адрес и отключился.
Елене Андреевне стало страшно.
Она представила обгорелый, изуродованный труп, который еще недавно был Алей…
Бедная девочка!
Единственный человек, который по-человечески отнесся к Вике…
У нее было такое трудное, безрадостное детство, потом она выплыла, справилась не без помощи Елены Андреевны — и только для того, чтобы найти такую страшную смерть…
Но почему? Что вообще произошло?
Взорванные машины — это из какой-то другой жизни, да и вообще, такое бывает только в кино. И даже в кино с простыми людьми такого не случается.
Взрывают машины каких-нибудь мафиози, гангстеров, преступников или просто опасных людей, но кому могла помешать Аля? Для кого она могла представлять опасность?
Размышляя так, Елена Андреевна не сидела сложа руки, она быстро приготовила завтрак для сына и, разбудив, не позволила валяться в кровати. Вика знал, когда можно покапризничать, а когда следует выполнить все материнские требования. На вопрос, чем он собирается заняться, Вика ответил, что у него работа, сложный проект и что придет Неля, с которой они партнеры.
Что ж, мысленно вздохнула Елена Андреевна, Неля так Неля. Они с Викой явно находят общий язык.
Капитан Савельев оказался средних лет невысоким плешивым мужичком с носом картошкой. Она опоздала немного из-за Вики, но капитан если и хотел поставить ей на вид, то передумал.
На ходу он звонил куда-то и кричал в трубку, потом едва не бросил телефон, выругавшись, но покосился на Елену Андреевну и буркнул даже извинения.
Когда они дошли до морга, капитан спросил неуверенно, как она вообще, не станет ли падать в обморок и все такое…
— За это не беспокойтесь, — сухо ответила Елена Андреевна.
Капитан поверил. На его стук дверь открыл мужик с сивой неаккуратной бородой в криво застегнутом, грязноватом, бывшим когда-то белым халате.
— Вот, Василий, привел на опознание. Ту девицу из машины сгоревшей опознать надо!
— Надо так надо, — буркнул Василий, при этом вокруг него распространилось благоухание трехдневного перегара.
Елена Андреевна и бровью не повела, а молча ждала, когда Василий выкатит каталку.
Вот тут запах был действительно жуткий — горелого мяса и еще какой-то химии.
— Чего открывать? — осведомился Василий, стоя перед каталкой, закрытой простыней. — Голову или целиком?
— Ты ж говорил, что вместо головы у нее головешка, — начал было капитан Савельев, но тут же оглянулся на Елену Андреевну и замер на полуслове.
— Открывайте как есть, — сказала она и подошла ближе.
— Как скажете… — злорадно проговорил Василий.
Зрелище было жуткое, да еще ужасный запах, который заполнял собой все. Вдохнуть его было невозможно, так что Елене Андреевне всерьез показалось, что сейчас она задохнется. Но она взяла себя в руки и подошла еще ближе.
— Ну что? — сзади топтался капитан Савельев.
— Свету можно побольше?
— Да чего там смотреть! — завелся было Василий, но все же подкрутил лампу.
— Ну что? — напирал капитан.
— Не она это! — Елена Андреевна подняла голову.
— Как это — не она?
— А так, не она — и все! — отрезала Елена Андреевна.
— А кто? — тупо спросил капитан.
— Понятия не имею, вот вы и разбирайтесь! А только это точно не она, не Аля.
С этими словами Елена Андреевна сделала осторожный шаг в сторону выхода.
— Эй, постойте! — забеспокоился Василий. — А с чего это вы, дамочка, такой поспешный вывод делаете? Лица ее не разглядеть, в машине вашей она была…
— Я вам не дамочка, а ученый, доктор химических наук! — рявкнула Елена Андреевна. — Лица и правда не разглядеть, это точно, но как одежда сгорает, уж я знаю. У Али куртка была стеганая, синтетическая, вот как у вас, — она повернулась к капитану Савельеву, — такие вещи сгорают мгновенно, сразу же вспыхивают, и ни следа не остается. А тут… вон клочья одежды имеются, стало быть, горело подольше, не синтетика это была, а хлопок трикотажный.
— Может, украшения? — вздохнул капитан.
— Ничего она не носила… не было у нее ничего ценного…
— Ну на этой же тоже нет… — тупо сказал Василий и тут же сам опомнился: — Слушайте, я Илью Семеныча позову! Он на вскрытии, но скоро придет.
И точно, через десять минут пришел патологоанатом.
— Ну, что у вас, опознали женщину?
— Да вот она говорит, что не та… — с ходу наябедничал Василий.
— Слушайте, а вы волосы-то ее смотрели? — Елена Андреевна не обратила на доктора никакого внимания. — У нее же волосы были хорошие, густые…
— Так сгорели же! — заорал Василий, но доктор промолчал.
— Ага, сгорели, конечно, под капюшоном-то… — усмехнулась Елена Андреевна, — уж что-то бы да осталось, а тут… видно же, что буквально под ноль подстрижена была. Нет, точно это не Аля. И потом… вы рост-то ее мерили?
— Да как ее… — начал было Василий, но патологоанатом толкнул его локтем.
— А что там с ростом? — спросил он.
— А то, что она росту была метр восемьдесят! А тут что?
Даже и без примерки видно было, что тело явно меньше.
— Гражданка Лопахина, у вас телефон звонит, — нарушил молчание капитан Савельев.
— Вика? Да, что случилось? — Елена Андреевна схватилась за телефон. — Это не Вика… Ой, ты? Аля, ты жива?
И тут капитан Савельев все же успел подхватить свидетельницу, чтобы не дать ей упасть в обморок.
— Ну вот… — слабым голосом сказала Елена Андреевна, — я же говорила, что это не она…
Тут капитан Савельев отнял у нее телефон и строго сказал в трубку, чтобы я немедленно приезжала к нему по такому-то адресу.
Потому что, когда я вышла из больницы, отложив решение вопроса с Петровной до вторника, я поняла, что нужно все же поставить в известность Елену Андреевну о том, что случилось с ее машиной. Достала телефон и поняла, что он безнадежно разрядился. Что ж, это и к лучшему, такие вещи по телефону не говорят.
И я поехала домой к Вике.
Дверь открыла Неля. Увидев меня, она отчего-то изумленно вытаращила глаза, выронила тарелку с пирожками и заорала:
— Викентий, иди сюда!
И он тут же явился, а когда я зову, ни за что не придет.
— Что тут у вас? — он недовольно посмотрел на рассыпанные по полу пирожки.
— Это же Аля! Живая!
Тут я сообразила войти в квартиру и закрыть дверь, после чего Неля быстро пришла в себя и изложила мне ситуацию.
Елене Андреевне позвонили насчет машины, и она поехала опознавать мой труп.
— Звони ей, звони немедленно! — Она вырвала у Вики телефон и сама нажала кнопки.
— Надо ехать, — вздохнула я, — но как не хочется…
— Подожди! — Неля притащила меня в ванную, умыла, причесала, подкрасила, как могла, и повязала свой яркий шарфик. — Так ты на человека похожа, а то и правда, живой труп какой-то…
Я не обиделась.
Выйдя из подъезда, я на автопилоте направилась в тот угол двора, где обычно оставляла машину… В отличие от нашего дома, тут живут люди приличные, все места для машин распределены по квартирам.
И тут я вспомнила, что машины-то больше нет.
Несчастная машинка превратилась в ослепительный шар оранжевого пламени, а потом — в груду обгорелых обломков. И невезучую угонщицу прихватила с собой. Но с этим, ребята, уж не ко мне, внимательнее надо быть, когда в чужую машину лезешь, можно ненароком и на неприятности нарваться…
Но ехать-то мне надо…
Общественный транспорт в данном случае не годится, очень долго получится, но, слава богу, сейчас везде можно вызвать такси.
Я достала телефон, который Неля успела зарядить, набрала номер службы и заказала машину.
Мне ответили, что очень много заказов и машина будет только через десять минут.
Ну, через десять так через десять, хотя, конечно, долго…
Я убрала телефон, и тут же рядом со мной остановился черный «Фольксваген».
— Такси заказывали? — спросил смуглый водитель в черных очках и надвинутой на лоб кепке.
— Надо же, — проговорила я, устраиваясь на заднем сиденье, — а сказали, только через десять минут!
— У меня рядом клиент был, вот я и успел быстрее! — и машина рванула с места.
«Он не спросил меня ни о чем… откуда он знает, куда ехать»… — подумала я и тут же усмехнулась: я ведь сказала адрес, когда звонила оператору!
Машина плавно катила по улице.
Я мысленно перебирала свои проблемы, передо мной мелькали лица людей, с которыми судьба свела меня в последние дни… Все бы ничего, я привыкла со всеми проблемами разбираться сама, но взорванная машина — это уж перебор, как я за нее расплачусь теперь с Еленой Андреевной? А Вике без машины нельзя, не будет же он на такси каждый день ездить, это никаких денег не хватит.
Как говорит Петровна: «Наши люди на такси в булочную не ездят». И в офис паршивой фирмочки тоже.
Кстати, о такси.
Я выглянула в окно и не узнала места, по которому мы ехали.
— Эй, куда это ты меня завез? — спросила я водителя.
— Все нормально, — ответил он, не поворачиваясь. — Бобруйская сейчас закрыта, пришлось в объезд…