– Это он! Он был в лодке! Тощий ублюдок в капюшоне!
Констебль оглянулась на нее, кивнула и крикнула в ответ:
– Оставайтесь в машине! – и снова опустила рот к рации. Ее коллега уже догонял безмозглого толстяка.
43
Трещал костер – размером он был лишь в половину того, что разожгли для Стива, но Кэт знала: она умрет здесь, точно так же, как ее любовник, – в вонючем, разваливающемся сарае, привязанная к решетке, на которой запеклась ее собственная кровь; на жалком клочке земли, окутанном вонью скотины.
Прошли часы с момента, когда Кэт отказалась от наркотика Уиллоуза. Все это время она дрожала на грязном цементном полу и слушала, как в сарае готовятся к событию. Около полудня за ней наконец пришли.
Все утро по дороге за ее камерой бегали псы, а мимо пролетали мотоциклы, ревя и рыча, как возбужденные животные, выпущенные на свободу. Ферму Редстоун охватило волнение.
Кэт чувствовала, что они что-то очень торопливо собирают и увозят: слышался гидравлический хрип, будто по крысиной дорожке протискивался грузовой транспорт; раздавался звон металла и скрип подъемных дверей; по асфальту несколько раз проскакал фургон, мотаясь туда-сюда.
Когда Уиллоуз принес чашу из черепа и анестезию для Кэт, он туманно говорил что-то об «изгнании» и о том, что ее смерть станет последней «трапезой» для красной земли, во всяком случае на время. Видимо, гибель Кэт должна послужить лебединой песней, после которой красные крысы покинут свой бункер.
Должно быть, красный народец тактически отступал: возможно, об Уиллоузе и его банде красных убийц узнали. Они определенно зарвались, и ссора с Льюисом, которую Кэт подслушала, это подтверждала. Наверно, красные убили столько, что уже не могли прятать свои алые следы среди холмов и в домах соседей. Легкомысленное обращение с кровью незнакомцев привело детектива в ярость, а Кэт по себе хорошо знала, что такое тревога. И, когда Тони с дочерью произнесли перед ней свою мистическую, апокалиптическую речь, она совершенно точно ощутила их тревогу.
В сарае ухали и кричали люди-обезьяны. Дряхлый ансамбль из двух музыкантов – костлявый мужчина и женщина под восемьдесят – выдувал ноты из древних костей в воздух, слишком светлый и просторный для того, что готовилось. И музыка, и крики звучали тише, чем для Стива.
С самого начала приготовления носили несвязный мелкий характер и сопровождались влажной серой погодой. Разум Кэт приобрел такой же оттенок, как и водянистый блеклый свет, лишавший цветов мир снаружи сарая. Небо, видневшееся через щель в его дверях, было грязным, как и море, окутанное туманом. Весь день по крышам стучал дождь.
И собралось для разделки Кэт куда меньше «красных детей», чем для Стива: вместе с музыкантами она насчитала восьмерых. Все как один были обнажены и раскрашены в красный, но они топтались возле стенок, точно застенчивые пенсионеры на вечере танцев в общинном здании. Их голоса, едва достигавшие почерневших балок, заглушал рев машин на дороге.
Должно быть, подобная скромность была следствием неправильной атмосферы: дневной свет мешал нужной для убийства обстановке. С краснотой, думала Кэт, легче всего соприкоснуться ночью – время кошмаров, преступных деяний, шабашей и всевозможных богопротивных, извращенных актов. Вполне разумная мысль, которая нисколько не успокаивала, ибо Кэт снова оказалась в месте, где творились вещи, сравнимые только с худшими преступлениями в истории ее страны.
Из горящих жаровен исходил знакомый тошнотворный аромат. Кэт дышала как можно реже и затыкала себе нос краем грязного худи. Она позволила себе задуматься (и мысль показалась гигантской внутри ее черепа), сколько еще людей лежало на этом алтаре, прежде чем отойти красноте?
– О Боже, – бормотала Кэт время от времени – больше сказать дурно пахнущему воздуху сарая ей было нечего. Ее страданий никто не замечал.
Она размышляла, не стоит ли удариться как следует головой, чтобы потерять сознание, и жалела, что отказалась пить коричневую жидкость. Но перспектива использовать влажный череп ее бойфренда как чашу убила всякие мысли о приеме вонючего лекарства. Кэт пнула гнусную посудину и смотрела, как она катится по полу, расплескивая содержимое по ногам Нанны, дочери Тони; но прежде отец и дочь сделали глубокий глоток. Если уж им нужны были вещества, чтобы находиться в присутствии Крил, Кэт понадобилась бы двойная доза.
Здесь жертв накачивали наркотиками, расчленяли, частично пожирали, но большинство кусков скидывали во тьму. Поэтому они хотели дать Кэт наркотики, чтобы упростить ей конец. То была не средневековая практика – ее позаимствовали из гораздо более ранних времен, до того, как цивилизация усмирила животные порывы ее вида.
– О Боже, о Боже. О Боже, – повторяла Кэт, хотя не знала почему: последний раз она ходила в церковь на чью-то свадьбу.
Они будут помнить и чествовать ее гибель – так сказал Уиллоуз. Вспомнив эти слова, Кэт уставилась вниз, сквозь решетку, но увидела только отсутствие всего – пустую тьму. Лицо ей обдал ровный поток воздуха, несущего вонь влажных камней и гнилого мяса.
«Черная Собака и Белые Щенята». Кэт вспомнила эти имена, и ее челюсть задрожала, как у ребенка. Возможно, наркотики, церемония, гнусная, но тщательно продуманная атмосфера – все это лишь ширма для диких бойцовых псов, которые топтали друг друга там, в черной яме; которых приучили пожирать то, что им скидывают, еще горячим и влажным.
По жуткой иронии, мысль о том, что там – настоящие звери, пугала меньше, чем нечто, которое, как ей показалось в прошлый раз, поднималось из-под земли. Теперь она надеялась только на одно – может быть, она ошиблась, и в черной бездне под полом сарая на самом деле нет иного.
«Ох, Стив».
Но для звуков, которые тогда издавали твари, содроганий земли и старых деревянных стен, преобразившихся у нее на глазах в скалы с рисунками, у Кэт объяснения не было. Как объяснить эти странные и отвратительные явления? И то, что она будто вернулась в прошлую эпоху и видела там зверей и людей с грубыми лицами, жестоко распиленных кремнем?
Кэт задрожала еще сильнее.
Она глотала ядовитый воздух. Когда они придут, чтобы развязать ее… «положить тебя лицом вниз»… она сделает вид, что надышалась парами.
И будет драться, как в тот раз, когда ее, как животное в клетке, заперли в собственном доме. Это ее единственный шанс. Она уловит момент, «и тогда…»
Прогоняя картину ручного топора с синим острием, сверкавшим в красном свете, Кэт зажмурила глаза.
Скоро все здесь изменится, преобразится – здание и сам пол, на котором лежала Кэт, изменятся, приветствуя то, что стучалось, скреблось за влажной землей. Она не могла отогнать эту настойчивую мысль: скоро «здесь и сейчас» сольется с иным временем, одно место станет другим.
– Господи! – ее крик прозвучал как блеяние козы на привязи, и наконец кто-то заметил отчаяние Кэт – кто-то внизу. Раздался грохот, точно скрежет огромных камней, от которого по самой поверхности мира пошла вибрация. Под землей послышался стон, а за ним – шум, будто кто-то рыл красную землю.
44
Вдали женщина издала очередной крик, рассекая воздух с моросью. Он отдался зловещим эхом вокруг полицейской машины, рядом с которой стояла Хелен.
Где-то в глубинах фермы, вниз по развороченной дороге, чей-то разум не выдержал невыносимого ужаса и издал зов о помощи, доказав, что теперь полиция здесь не просто для того, чтобы задавать вопросы.
Затем последовал вой – будто толпа испуганных сумасшедших. Пронзительные голоса поднимались размеренно, в унисон, образуя одну волну за другой, а когда их владельцы переводили дыхание, в паузах играла дудочка без какой-либо мелодии – просто издавала несвязные тоненькие ноты. Залаяли мужские голоса – слова из-за расстояния было не различить, но тон говорил о гневе или даже экстазе, выраженных в примитивном ритме.
Из-за поворота дороги шел грязный, угольного цвета дым, рассеивавшийся в низком сером облаке. Но самым страшным знаком перемен в мире вокруг Хелен оказался глубокий рокот, отдававшийся в ее подошвах.
Может, это был всего лишь обман зрения, но ночь, казалось, наступала преждевременно. Сквозь тонкое пепельное облако просачивался водянистый свет, но это облако на глазах поглощала тьма, надвигавшаяся с моря под дуновением сильного свежего ветра. По куртке и лицу бил дождь, и Хелен задрожала.
В щиколотки и колени снова отдало эхом землетрясения или подземных толчков – казалось, в земле вращались огромные каменные шестеренки. Сердце билось так, что кровь отхлынула от ног; Хелен облокотилась на патрульную машину и спряталась за задней дверью.
Сквозь далекий хаос человеческих воплей раздался рев мотоцикла, приближавшегося к воротам. При этом звуке Хелен стиснула зубы, инстинктивно ожидая драку. Теперь она разрывалась между желанием спрятаться в машине и закрыть двери и желанием бежать.
Позади, через поля, прочь от фермы, вели две тонкие асфальтовые дороги, окруженные живыми изгородями, в которых было не спрятаться. И как далеко она уйдет на второстепенной дороге, преследуемая мотоциклом?
Ближе всего оказалась тропа, по которой Хелен впервые пришла от брикберских пещер: эта дорога вела в долину внизу, в лес под фермой и луга на склонах под ним. Пока не прибудет подкрепление из полиции, Хелен спрячется там.
Хелен ступила на дорогу между пещерами и перекрестком, которая в ее путеводителе называлась «древней зеленой тропинкой».
На правой стороне дороги за кромкой деревьев и кустов начинался лес, словно спутанная борода под хитро ухмылявшейся тропой. При первой же возможности скрыться Хелен сошла с дороги, устремившись туда, где черника и крапива были ниже – всего лишь ей по колено. Закрывая лицо от веток и высоко задирая колени, Хелен неловко ступала по острому подлеску, шагая параллельно дороге в глубине зарослей. Икры промокли, щиколотки кусала крапива.
Мотоцикл сравнялся с Хелен и приглушил мотор у ворот.
Она услышала, как мотоциклист сошел на землю, хотя через путаницу влажных веток ничего не могла рассмотреть.
Зайдя еще на метр глубже в лес, Хелен наткнулась на ограду – три ряда проволоки, как в воротах, – и чуть не заплакала от досады. Если мотоциклист заметит следы и увидит ее на краю леса, то поймает Хелен, прежде чем она успеет перелезть через проволоку, а быстро двигаться по такой местности она не сможет. Куда ни посмотри, кругом непролазный сухостой и колючие кусты – она исполосует все ноги.
Где же полиция?
На дороге ворота зазвенели, цепь ударилась об асфальт, петли застонали, и ворота распахнулись. Мотоциклист вернулся на место, мотор проснулся, и мотоцикл с ревом понесся дальше.
Хелен выдохнула, обмякнув от облегчения, и попыталась перелезть через ограду на случай, если кто-то еще пойдет по дороге.
Сделать это было нелегко: проволока впивалась в ладони и тряслась под ее весом, стремясь скинуть женщину в ожидавшую ее крапиву. Наконец Хелен удалось схватиться за ближайший деревянный столб и скорее упасть, чем перелезть.
Она присела на корточки в крапиве и колючках по другую сторону, а кожу под волосами головы кололи ледяные иголки пота.
Мотоциклист спешил: он дал полный вперед в сырую даль, где теперь раздавался свист. Должно быть, от кого-то убегал. Неудивительно – ведь приехала полиция.
Хелен вгляделась в лес перед собой – кустарники редели и уступали беспорядочно разбросанным деревьям.
Она углубилась в толстые колючие ветви, чтобы лучше скрыться. Хелен присядет здесь на корточках и спрячется, а скоро из полиции прибудет подкрепление. Она видела, как констебль позвонила по рации, прежде чем гнаться за Ричи и красномордым клоуном.
Но этот крик? Его словно вырвали из чьего-то горла, пока вокруг почему-то играли и пели. Что за чертовщина здесь творилась?
Вдали продолжалась игра дудок и вой, приглушенные деревьями и густым подлеском. Хелен не могла подавить подозрение, что прибыла на жуткую ферму в самом разгаре некоего события; даже лес сохранял загадочную зловещую тишину, словно остановил все свои дикие дела и следил за ее неловким появлением.
Брикбер, Редстоун и места вокруг с самого начала показались ей странными – очаровательными, безумными, зловещими и враждебными. Конечно, городская девушка Хелен не могла не оказаться в подобной среде чужой, не в своей тарелке; но глубочайший инстинкт говорил ей, что это место было неправильным на более фундаментальном уровне, не просто из-за сумасшедших в красной краске и убийц на лодках.
Хелен ждала, прикусив губу, как загнанный зверь. С навеса над ней капала вода; влажный, темный, пахнувший перегноем воздух вокруг если и прятал, то никак не успокаивал. Невозможно было даже представить, что земля здесь бывает сухой. С полей в долине доносился запах звериного навоза; над ними нависла грозовая туча, и с ней, невзирая на полдень, совершенно точно наступили сумерки. Под листвой деревьев свет стал еще слабее – Хелен пригодился бы фонарь. Она отгоняла детский страх того, будто проклятие этой земли не поддавалось разумению.
Хелен продолжила углубляться, переходя от одного ствола, покрытого скользким лишаем, к другому, по колено в крапиве и сухостое, чтобы лучше спрятаться. Тут раздался рев второго приближающегося по частной дороге мотоцикла, и она пригнулась.
Этот мотоцикл не стал останавливаться у открытых ворот, а только чуть затормозил и, как и его предшественник, повернул на запад. Хелен смогла разглядеть только желтые вспышки между ветвей и зелени – ни мотоцикла, ни наездника. Но они ее не искали.
За мотоциклами последовал другой транспорт – через ворота прошла одна, две, три машины, одна из них – полноприводная. Вскоре за ними протарахтел белый фургон «Лутон». Полиция явно что-то разворошила: здесь оказалось слишком много людей, чтобы всех их арестовать или контролировать, и многие из них сейчас, должно быть, бежали от закона.
Шум моторов затих, и на смену ему в пустом сером воздухе над фермой пришел другой: глухой мужской голос издавал примитивные звуки, имевшие своеобразный ритм, будто заклинание. Женский голос выл, как ближневосточная плакальщица, собаки не переставали злобно лаять.
Там было двое полицейских – почему они это не прекратили?
«Полицейских меньше».
— Угощайтесь!
Перед глазами Хелен встал образ молодых аккуратных, опрятных констеблей, которых окружили. «Хотя кто или что?»
— Опять! — вздохнул ревизор, взяв в руку бутылку. — И здесь все иностранное! Ни одной русской буквы…
Хелен мало чем могла им помочь – слабость от испытания морем до сих пор не прошла. Врачи решили, что сил ей хватит только на то, чтобы сидеть в машине с печкой и постоянно пить воду. Задача Хелен заключалась в том, чтобы определить место и указать пальцем на любого, как она подозревала, замешанного в ее похищении и покушении на ее жизнь, и это Хелен выполнила. Тем утром температура ее тела стабилизировалась, и все равно драться она бы не смогла.
— Ну что же делать, если товар импортный? — Римма Романовна развела руками. — Мы же не можем заменять этикетки… это дело подсудное!
Хелен слушала стук дождя по листьям и собственное хриплое дыхание под капюшоном. «Что делать?»
— Да, действительно… это не ваш недосмотр, это нам предстоит работать с фирмами-поставщиками. А вот за это объявление лично вы понесете ответственность! — И он бросил на стол листок, сорванный с доски объявлений.
Потребность узнать, почему ее бросили в море и убили ее младшего брата, столкнулась с осторожностью.
— Почему я? — немедленно открестилась Римма Романовна. — Эти объявления вывешивает менеджер департамента кадров центрального офиса…
Не нужно рисковать и слишком близко подходить к крикам и дыму: если Хелен будет наблюдать за происходящим из укрытия в лесу, то, по крайней мере, сможет стать свидетелем. Полицейские ведь помогли ей, а теперь и бросились на женский крик не задумываясь, рискнув собственной безопасностью. Хелен тоже должна была что-то сделать; она продолжала двигаться сквозь деревья.
— Что?! — Борис Борисович подскочил на месте и побагровел. — Да вы вообще ни слова не можете сказать по-русски! Надо же… менеджер кадрового департамента! Да как у вас только язык повернулся! Я такое и выговорить‑то не могу!
Еще тридцать метров через заросли, и она увидела крышу грязной огромной фермы неподалеку оттуда, где ее задержали селяне с аристократическим акцентом и их псы.
Подкравшись ближе к дороге, Хелен обнаружила, что перед зданием не было ни людей, ни собак: все происходило гораздо дальше по частной дороге, там, куда взгляд не доставал, – возможно, в эпицентре раскатов под ее ногами.
— Ну, как иначе можно сказать? — простонала «приказчица».
Вскоре Хелен поняла, что с трудом может разглядеть что-либо на несколько метров в любом направлении, и испугалась, что сейчас солнце полностью погаснет. Подняв глаза, она вспомнила, как в 1999 году видела солнечное затмение во время отпуска в Фалмуте. Эпохальный миг, преждевременная ночь, мощный порыв холодного ветра, заставивший замолчать всю землю Корнуолла вокруг, – все это вызвало в сердце Хелен укол космического ужаса, сбив дыхание. Линкольна же эта мгновенная тьма посреди дня заворожила.
— Очень просто! Приказчик людской части головной управы! — бойко выпалила шустрая брюнетка Ольга Николаевна.
В отличие от того случая в Фалмуте, сейчас Хелен слышала среди внезапной неестественной тьмы в Редстоуне звуки с последней записи Линкольна.
— Вот, учитесь! — гордо взглянул на свою помощницу Борис Борисович. — Молодой сотрудник, а как много обещает! Все‑таки замечательная у нас молодежь!
Нечеловеческие вопли на этот раз гораздо громче: далекое «йип-йип-йип», почти похожее на речь, – пока не сменилось жутким хохотом. В определенно нечеловеческом голосе все же слышался некий смысл, и Хелен подумала о диких обезьянах. Пугающее лепетание заглушило человеческие крики и дудочки – они словно потрясенно замолкли перед этими экзотическими возгласами.
— Ну, приказчик так приказчик… — скривилась Римма Романовна. — Короче, эти объявления готовит Андрей Антонович из центрального офиса… тьфу, из головной управы, рассылает по всем магазинам с шофером, в частности к нам, а мы уже здесь вывешиваем. Так что я за них не ответственная…
Там этих животных было несколько, и для таких криков они должны быть весьма крупны и иметь объемные легкие. Возможно, на ферме держали какой-то вид гигантских кошек?
— Ладно, разберемся с этим приказчиком головной управы! — пообещал ревизор. — Ольга Николаевна, запишите! Как, вы говорите, его зовут? Антон Андреевич?
Или все-таки огромную обезьяну, голос которой исказился и усилился в долине внизу, – по крайней мере, Хелен на это надеялась.
— Андрей Антонович Кусачкин, — сообщила Римма Романовна.
Взрывы хохота за деревьями перешли в постоянный рык, исходивший из глубин влажного от слизи горла.
Она с удовольствием перевела стрелки на молодого самоуверенного менеджера: он порядком надоел всему персоналу фирмы своими бесконечными кадровыми идеями и новомодными экспериментами, а возразить ему никто не мог, потому что у него в руководстве была большая мохнатая лапа. Кусачкин был то ли зять, то ли племянник одного из самых крупных акционеров торговой сети «Ломаный грош». Так что, если этот новый ревизор доберется до Андрея Антоновича, все в фирме будут только рады.
Уверенность Хелен в себе, и без того шаткая, совсем завяла. Ее инстинкты или воображение снова соединили крики с гигантскими дикими кошачьими: она с легкостью представила, как они катаются по земле в отчаянной борьбе. Как внезапно звери перешли от неприятных «йип-йип» и демонического смеха к рыку!
— Он у нас вообще большой западник, — проговорила Римма Романовна мстительно. — Просто помешан на всяких тренингах, транзакциях, фокус-группах… вот с кем вам нужно разобраться!
Среди звериного гнева раздавались пронзительные человеческие вопли.
— Разберемся, — пообещал Борис Борисович, наливая в три рюмки коньяк. — Непременно разберемся!
«И лошади?» Кажется, теперь среди людского переполоха еще и беспокойно ржали лошади, пронзая своими внезапными зовами о помощи воздух меж деревьев.
Подняв свою рюмку, он с чувством провозгласил:
Собачий визг – и пугающая тишина. Еще визг – и снова тишина.
— За великий и могучий русский язык!
Хелен присела на корточки глубже в хлюпающий подлесок, папоротники и сухостой.
У Риммы Романовны немного отлегло от сердца: увидев, как лихо новый ревизор выпил коньяк, она уверилась, что он так же лихо возьмет и взятку.
Уши ей резало злобное рычание; она стиснула зубы, представляя, как мощные челюсти трясут мясо жертвы, и наконец зажала уши ладонями. На сафари в Африке или возле зоопарка Хелен легче приняла бы подобное зверство; и все равно, что же это за животное и в каком зоопарке можно содержать таких тварей? Однако Хелен не сомневалась – на ферме сорвался с цепи некий опасный зверь.
Проблемы было только две: во‑первых, они были не наедине, картину портила своим присутствием многообещающая брюнетка Ольга Николаевна. Давать же взятку в присутствии третьего человека — смерти подобно, эту великую истину Римма Романовна усвоила очень давно, можно сказать, впитала ее с молоком матери.
Земля под ногами гудела от подземных толчков.
Вторая проблема заключалась в том, что Римма не знала, сколько давать Борису Борисовичу.
За чудовищными гневными воплями последовали далекие частые стуки о дерево – неравномерные и тошнотворные, точно тела бросали на стены. Несколько человеческих голосов взлетели последним отчаянным крещендо – один из них был полон такого ужаса, что Хелен заткнула уши указательными пальцами. Никогда она не слышала такого страшного крика.
Все остальные взятки были давно вычислены и отработаны, утверждены руководством и проверены на практике. Свой тариф был у бравого усатого санитарного врача Аркадия Сигизмундовича, и у инспектора пожарной охраны, миниатюрной, стройной блондинки Анны Сергеевны, и у бронебойной тетки из налоговой инспекции Валентины Самсоновны, которая, помимо денег, непременно выпивала бокал коньяку, лихо крякала и на закуску рассказывала неприличный анекдот. Еще, конечно, захаживал за своей пайкой участковый инспектор полиции Степаныч и бойкий молодой чиновник из муниципального образования… в общем, всех было не перечесть. А теперь еще и этот добавился…
Римма подумала так и этак и решила на свой страх и риск дать новому инспектору поменьше, чем санитарному врачу, но побольше, чем участковому Степанычу.
Единственным хоть сколько-нибудь обнадеживающим звуком среди ужасающей какофонии стала далекая полицейская сирена, раздавшаяся с севера. Хелен не понимала, насколько далеко, но отчаянная битва на ферме притихла, словно испугавшись далекого воя.
А чтобы обойти опасное присутствие третьего человека, Римма Романовна решила использовать старый проверенный способ.
Должно быть, весь этот жуткий переполох длился всего лишь несколько секунд, но для Хелен ненавистные мгновения растянули время, мучая ее так, что еще немного – и она сошла бы с ума. И из-за внезапного, неестественного затишья то невидимое ей, что произошло на ферме, казалось еще хуже.
В кабинете у нее стоял стеллаж, на котором хранились всякие нужные и не очень нужные брошюры — закон о защите прав потребителя, правила торговли, гражданский кодекс, несколько номеров журнала «Капиталистическая торговля». Здесь же случайно затесалась потрепанная книга «Битва в пути» (оставил кто‑то из посетителей, да все руки не доходили выкинуть), а также краткий орфографический словарь русского языка, которым Римма Романовна пользовалась, когда хотела грамотно написать письмо в вышестоящие инстанции.
Из-за древесной преграды впереди вскоре раздался мужской крик боли, прерывая хрупкую тишину.
Этим‑то словарем она и решила сейчас воспользоваться.
Еще один мужской голос принялся непрерывно щебетать нечто неразборчивое, но неестественно спокойное для такой обстановки, возможно задавая вопросы, на которые не было ответа. Звериные вопли прекратились – «слава Богу».
Незаметно вложив между страницами несколько крупных купюр, она протянула книгу Борису Борисовичу со словами:
Гул под землей также остановился, правда, Хелен не заметила когда – настолько жуткие крики животных парализовали ее органы чувств.
— Вы не думайте, что я плохо отношусь к русскому языку! Вот у меня какая настольная книга…
Словно в ответ стонам первого мужчины, испытывавшего огромное безысходное страдание, раздался женский плач. Второй мужской голос продолжал говорить, но затихал.
При этом, по правилам игры, ревизор должен бы перелистать словарь, незаметно извлечь спрятанные между страницами деньги и спрятать их в карман. Если же он почему‑то брать их не захочет и начнет шуметь, Римма легко отопрется, скажет, что деньги между страницами положила когда‑то давно и совсем про них забыла. Так что дачу взятки должностному лицу ей никак не припаяешь.
Собак, лошадей и машин было совершенно не слышно – только вакуум, в котором не звучало ничего, кроме редких человеческих жалоб и стука дождя по листьям согнутых, кривых деревьев. Пугающая тишина во влажном лесу напоминала о поле боя, где только что закончились активные действия.
Однако подлый ревизор открывать книгу не стал, взглянул только на обложку и, одобрительно кивнув, попытался вернуть хозяйке.
Усталость Хелен теперь стала сравнима с тем, что она испытывала на больничной койке. По крайней мере, воздух вокруг леса заметно светлел, возвращая себе недавний водянисто-серый цвет, и дождь принес свежесть, а не клаустрофобию.
— Нет, вы с ним ознакомьтесь как следует! — настаивала Римма, снова вкладывая словарь в руки ревизора.
Хелен продолжала двигаться сквозь подлесок, стараясь как можно меньше шуметь. Она была уверена, что сейчас увидит кровавое месиво после катастрофы.
— Да я знаю это издание! — повторял тот, отталкивая словарь.
Она достигла загона для пони, и ее догадка подтвердилась.
— Нет, но вы ознакомьтесь! Это очень редкая книга…
— Ну ладно, я с ней дома ознакомлюсь, — решил наконец Борис Борисович, поднимаясь. — Что ж, поедем дальше бороться за чистоту русского языка!
45
Парочка покинула магазин и уселась в солидную черную машину. Перед тем как бросить орфографический словарь на заднее сиденье, Леня Маркиз пролистал его и присвистнул от приятного удивления.
По тоннелю среди влажных стен устало спускались четыре существа – все дальше, глубже, к огням, ждущим среди скал, туда, где проход был шире. Из тьмы – снова к свету, из осады – на свободу.
— Ну надо же! Пятьсот баксов отвалила Римма Романовна! Все, Лолка, перехожу в ревизоры по чистоте русского языка. Двадцать минут работы — и такая прорва денег!
По камню шлепали босые ноги; мучительный хрип старика смешивался со свистящим перешептыванием матери и сына, который теперь нес ее в жилистых руках, бросив коляску далеко позади.
— Да? — отозвалась Лола, морщась и снимая парик. — А мои испорченные волосы? Ужасно неудобный парик, натер шею и уши! И думаешь, легко изображать походку больной обезьяны?
– Не надо идти дальше, сынок. Финн, забери меня домой, отнеси обратно.
— А я думаю, чего это ты так ходишь? — удивился Леня.
Шмыгая носом, Финн тихо ругался. Его расстроила потеря собак и драгоценного урожая, который он сам, как Джон Ячменное Зерно, возделывал на камнях.
— Для полной достоверности образа.
– У нас дома полиция. Должно быть, все видели – неприятное зрелище. Старую Крил отворили нараспашку. Нам нужно в убежище, матушка, теперь больше некуда.
— Ну, тебе, конечно, виднее, — согласился компаньон и тронул машину с места, — время дорого, давай-ка прощупаем пока начерно этого Кусачкина. Что‑то мне подсказывает, что это именно тот человек, который нам нужен…
– Убежище? Я ему не доверяю. Адриан – нехороший сосед.
Едва двери магазина закрылись за суровым ревизором и его бойкой спутницей, Римма Романовна набрала номер своего непосредственного начальника.
– Он должен нам, и наш договор – заключенный как раз на такой случай – остается в силе.
— Лева, — проговорила она по привычке вполголоса, хотя никого, кроме нее, в кабинете не было. — К нам сейчас эти приходили… из комиссии по русскому языку. Наезд был грамотный, по всем правилам, но я отмазалась, до акта дело не дошло. Я им заплатила по среднему тарифу, пятьсот…
– Я тяжелая, сынок?
— Какая еще комиссия?! — рявкнул Лева. — Какой еще русский язык? Ты что, решила за мои деньги в лохотрон поиграть? Тебе что, работать в магазине надоело? Так я тебе могу посодействовать! На твое место знаешь какая очередь?
– Еще недолго осталось. Нас ждет машина. Мы в безопасности, клянусь.
Дверь отворилась с негромким зловещим скрипом.
– «Они шевелятся», – это она мне сказала, сынок, когда я так глубоко опустилась в первый раз. Мэдди ее звали, Мэдди Гросс. Я тебе говорила это? Финн?
Андрей вошел в комнату шефа.
«Джесс чувствовала себя такой хрупкой и испуганной, оказавшись на той глубине в первый и последний раз, но Мэдди напугалась куда больше. В луче своего фонарика Джесс увидела лицо девчонки в красных ботинках, которую заманила в карьер, и поняла, что Мэдди была и оставалась ребенком. Такая юная.
В комнате было темно, только одна свеча на узком высоком шкафу озаряла ее неровным дрожащим светом.
Шеф сидел в своем знаменитом кресле, положив пухлые руки на подлокотники, и смотрел на вошедшего мрачным неприязненным взглядом. На коленях у него восседал огромный черный кот, едва различимый в зловещем полумраке.
Девчонка, Мэдди, тоже видела в той палате, на стенах, движение.
— Вызывали, шеф? — спросил Андрей сиплым от волнения голосом.
Все произошло так давно, но Джесс до сих пор помнила свою усталость и похмелье. Ее разум помутился – она уже давно принимала и курила всякое, как и остальные на ферме. Джесс была открыта зову тьмы, и уголком глаза, там, где свет фонаря становился слабее, на разрисованной каменной стене, она заметила движение, похожее на шевеление тела под простыней, – дрожь, рябь.
— Вызывали, — ответил вместо старика кот и плавно, тяжело соскочил на пол.
– Пойдем назад, – сказала та девчонка, глядя на фонарь.
Андрей испуганно взглянул на кота и попробовал перекреститься, но рука не слушалась его, казалось, она была налита свинцом.
Но Джесс, невзирая даже на неестественные движения в палате и на испуг юной Мэдди, продолжала ненавидеть эту хорошенькую дурочку – настолько свежа была рана от предательства. А воспоминание, как та вернулась в поле к их костру, вся румяная после того, как Тони поимел ее в их доме, только сильнее эту рану разбередило.
— Ты что это задумал? — отчетливо проговорил кот, и усы его угрожающе вздыбились. — Не сметь в моем доме креститься! Всю рожу расцарапаю!
Кот сделал пару шагов навстречу гостю, вдруг уселся на пол, подогнув хвост, и принялся умываться.
Ненависть вспыхнула в Джесс древним зеленым пламенем, словно в глупой ревнивой крестьянке из старых песен, что Тони так любил. Джесс уже вошла в красноту, хотя тогда еще этого не знала и видела все по-другому.
Девчонка не лгала, и глаза Джесс тоже говорили правду – животные на стене снова зашевелились: под полосатой шкурой нарисованного стада перекатывались мускулы, головы поднимались и опускались естественными движениями, белые глаза двигались – звери ожили.
Андрей осторожно перевел дыхание и снова взглянул на шефа. Старик смотрел на него пристальными немигающими глазами, и от этого взгляда ледяной холод охватил все существо Андрея.
Но стоило Джесс снова посмотреть туда, где она впервые увидела движение, все фигуры снова застыли, словно ей просто показалось, будто линии из угля скользят по скале.
Не говоря ни слова, шеф поднял правую руку и повелительно указал ей на черный шкаф, тот самый, на котором стояла горящая свеча, едва разгонявшая царящий в комнате мрак.
Девчонка завизжала.
Словно повинуясь этому жесту, кот неожиданно легким прыжком взлетел на шкаф и уселся рядом со свечой, которая даже не покачнулась. Только теперь, приглядевшись, Андрей понял, что шкаф — вовсе и не шкаф, а стоящий вертикально черный гроб.
В воздухе запахло замерзшей почвой.
— Догадался? — насмешливо проговорил кот, свесив голову со шкафа… то есть с гроба. — Понял теперь, что тебя ожидает?
Им стало холодно, еще холоднее. Женщины задрожали.
Шеф щелкнул пальцами короткой пухлой руки, и крышка гроба с душераздирающим скрипом откинулась.
Откуда послышались звуки дудочки? Из-за стен? Из глубоких тоннелей вокруг палаты? Может, их с девчонкой присутствие вызвало к жизни тонкие ноты – возможно, крики Мэдди разбудили беспокойную землю? Что они не могли увидеть, то чувствовали – волосы женщин словно шевелило медленное дыхание, лица гладили странные потоки воздуха, исходившие от чего-то, пронзавшего тьму вокруг. Они словно стояли на краю подземной платформы, к которой приближался ревущий поезд.
Внутри гроба стоял высокий мужчина средних лет, до глаз заросший кудлатой нечесаной бородой. Одет он был в грязные лохмотья бомжа, только на ногах красовались чистые белые тапочки из магазина похоронных принадлежностей.
Куда делись стены, украшенные стремительным стадом? Луч фонаря не мог их найти – скалы исчезли, или их убрали, точно декорации, как и потолок над головами: пространство вокруг увеличилось до безграничного.
— Поднимите мне веки! — проговорил покойник.
В тот раз Джесс впервые смогла видеть во тьме и впервые увидела, что заставило стадо бежать.
— Это из Гоголя! — прокомментировал кот и протянул сверху лапу.
Сильные нечистые зубы стучали во тьме рядом с ее лицом.
Лапа неожиданно вытянулась, мазнула по закрытым глазам покойника, и веки его действительно поднялись.
Над головой раздался собачий хохот.
Однако вместо глаз под ними оказались пустые черные провалы глазниц. И эти пустые глазницы уставились на трясущегося Андрея.
Стадо животных, которых там быть не могло, остановилось, налетев друг на друга, и бросилось бежать.
— Тебя заказали! — прохрипел мертвый рот бомжа.
Слабый луч фонарика упал на прямоходящего черта – первого из них. Дрожащее пятно света выхватило его из тьмы лишь на миг, но этого хватило, чтобы разглядеть неясную, но отвратительную влажную белую морду с пятачком – и, господи, его глаза, розовые, как у крысы. Огромная белая тварь стояла на двух лапах; бледную грудь спереди заливала кровь – тварь ела. Мэдди закричала – она тоже видела.
Андрей вскрикнул от ужаса и попятился к двери.
Луч фонаря скользнул прочь, точно по своей воле, задел огромное око и упал на вторую нечистую морду, венчавшую такое же длинное белое туловище со вздутым животом, покрытое шерстью; тварь тоже ходила на двух лапах, хотя ее тело явно предназначалось для ходьбы на четырех. Эти жуткие альбиносы раньше были на стенах пещеры, но больше не были, будто спустились.
— Понял, что тебя ожидает? — промяукал кот.
Мэдди, будучи ребенком, лишилась разума, упала и в истерике принялась искать на четвереньках выход. Бедная юная любовница Тони больше не поднималась на ноги.
— Понял, что ожидает? — повторил за ним покойник.
— Понял? — ухнул деревянный филин, восседавший на спинке кресла, и с тяжелым шумом расправил крылья.
Через завесу тьмы на краткий, но такой ясный миг проступило просторное белое небо над мерзлой землей, запах которой женщины чувствовали под ногами. Здесь, в тундре, почти ничего не росло – земля смерзлась в камень. Сейчас ее сотрясали копыта обезумевшего стада.
— Мама! — вскрикнул Андрей, медленно пятясь.
Они оказались за пределами пещеры? Или все это происходило только в воображении Джесс? Все рисунки на скалах ожили, зашевелились, а око, нарисованное на каменной стене, было слишком влажным.
Ему хотелось броситься наутек, но страшно было повернуться спиной ко всем этим жутким порождениям мрака.
Первый раз.
— Мама! — повторил он слабым голосом.
Голос. Страшный голос раздался из расщелины, увиденной Джесс до того, как все изменилось, на другом конце пещеры. Из влажной черной трещины раздался смех, лай, леденящее кровь скуление, с тех пор вечно отдававшееся эхом в ее голове.
Филин тяжело взлетел, гулко хлопая деревянными крыльями, поднялся к потолку, сделал круг вокруг люстры и, грозно ухая, устремился вниз, на Андрея.
Девчонка Мэдди заскулила.
Молодой человек попытался отмахнуться от него, заслонить руками лицо и тут боковым зрением увидел, как угольно-черный кот сорвался с крышки гроба, огромным прыжком перелетел всю комнату…
Источник новых звуков оставался невиден, но нетрудно было представить собачью морду, как и у двух белых сук со страшным взглядом, шагавших мимо на задних лапах. Но в сравнении с голосом из трещины белые твари казались щенками – теперь же в пещеру прибыло нечто гораздо крупнее.
В следующее мгновение мягкая, удушливая, беспросветная тяжесть навалилась на него, и он понял, что проклятый кот приземлился прямиком ему на голову…
Одного лишь предчувствия этой сущности зверям на стенах хватило, чтобы прийти в еще большую панику. Стадо побежало вслепую, и вокруг Джесс повсюду раздавался рев и бешеный стук копыт.
Стало трудно дышать, темнота сделалась непроглядной.
Что могло так вонять? Сущность, подавлявшая разум женщины, оставила за собой немало скелетов.
Андрей попытался сбросить проклятого кота, чтобы перевести дыхание…
За полем зрения на землю падали огромные тела. Предназначение пещеры, хотя и не всё, открылось Джесс: наскальная живопись оказалась всего лишь изображением стада, некогда загнанного в эту яму, где звери разошлись на куски, как дерево на щепки. Видение пришло из тьмы.
И проснулся.
Мэдди в красных ботинках наконец-то затихла, и ее молчание оказалось хуже, чем истерика.
В первый момент ему показалось, что страшный сон продолжается, ему было все так же тяжело дышать, и перед глазами царила прежняя тьма. Однако, придя в себя, он понял, что во сне засунул голову под подушку, и именно ее душная тяжесть навалилась на него.
Он сбросил подушку и сел в кровати.
В той пещере нечто постоянно охотилось, и смысл росписей на стене понимали только те, кто умирал от ужаса во мраке. Когда разум сокращается до искры, падающей в холодное ничто, верх, низ, север, юг, далекое и близкое теряют всякий смысл. Джесс познала это на собственной шкуре. И только на такой темной глубине, когда искра разума была готова угаснуть, ей даровали подобные видения.
Сердце билось как загнанное. Влажные от пота простыни сбились в комок. Андрей кое‑как отдышался, взглянул на будильник.
Джесс бросилась бежать, оставив девчонку в красных ботинках и чужом жилете позади. Она скулила, стоя на четвереньках.
А Джесс бежала вместе с красными людьми – они появились вокруг и бросились прочь, загнав стадо в пещеру смерти. Вслед убегавшему красному народцу во тьме неслись голодные яростные возгласы, а Джесс вместе с ними, задыхаясь, бросилась в туннель – может быть, ведущий туда, откуда она пришла. В ее ушах стояли звуки дудки, визг и хрипы волов – они умирали.
Все равно уже пора вставать.
На красных людях были маски из палок, колючек и волос; из-под головных уборов раздавалось кряхтение, а из глазниц смотрели выпученные белые глаза. Красный народец вонял разлагающейся плотью, останками в яме с костями, куда люди подносили корм жутким хохочущим псам. Но Джесс продолжала бежать с ними вместе, краснея их вечным гневом, облачаясь в красный, минуя кошмары на стенах – продолжала бежать бок о бок с прошлым в будущее.
Он попытался вспомнить, какой сегодня день.
Голова после пережитого во сне кошмара работала тяжело, и он с огромным трудом сообразил, что пятница.
Фонарик давным-давно выпал из ее руки, но он был не нужен – серебристый свет луны придавал земле новый вид, показывал лица, не видные днем. Оттуда Джесс бежала сюда, пересекая некую границу под землей.
Скверно. Сны на пятницу — вещие.
Наконец на выходе из туннеля показалось позднее солнце размером с монету. Оно вывело женщину на поверхность, где плющ погребал под собой исцарапанные стены карьера, а тяжелые цветы буддлеи кивали, расцвечивая зелень фиолетовым. Джесс упала и лежала, пока солнце не село и мир над землей не стал таким же темным, как мир под ней.
Андрей попытался отбросить эти глупые суеверия.
Когда она вернулась на ферму, Тони спросил, где девчонка: первым делом ее мужчина подумал о любовнице-простушке Мэдди, которую Джесс оставила под землей вместе с обезумевшим стадом. Красный народец загнал зверей навстречу своим богам в яму с костями – Джесс поняла это инстинктивно. Окружив стадо, красные люди гнали копытных внутрь, а потом бросались в бег, чтобы тоже не стать единым целым с карьером.
Там, откуда убежали Джесс и красные люди, все показывало серебристой луне свое дьявольское лицо.
Ведь он учился психологии, проходил происхождение всех этих дурацких предрассудков — веры в хорошие и плохие приметы, в вещие сны… он знал, что они происходят от неуверенности в себе, от психической неуравновешенности. Его университетский приятель зарабатывал на этом неплохие деньги, втолковывая разную психологическую чушь своим клиентам, которых он называл учениками, а они его — Доктором. Андрей понимал, где находятся корни этих предрассудков, но сам продолжал верить в них…
Девчонка Мэдди осталась там, среди прямоходящих белых сук. Наверное, они все еще прижимали ее беременными брюхами с острыми розовыми сосками, продолжая работать мокрыми челюстями. Речь этих белых псов, ходивших прямо, как люди, широко-широко открыла глаза Джесс – она смогла видеть в темноте и далеко назад во времени. Своим хихиканьем эти твари расширили трещину и призвали другую себе подобную – ее Джесс не видела, но слышала, а вот бедняжка Мэдди, возможно, и увидела то, что вышло из расселины.
На ферме Джесс обо всем этом рассказала.
Он вспомнил ужасный сон.
Начался спор о наркотиках и о том, не слишком ли убойным оказался порошок. Менеджер и фотограф спустились под землю, где была Джесс, с фонариками и вернулись с белыми как полотно лицами. Менеджер обблевал все свои габардиновые брюки бутылочно-зеленого цвета.
Самым главным, самым страшным в нем были слова, произнесенные мертвым бомжом.
– Я же говорила, говорила, – восклицала Джесс. – Невероятно!
Но нашли они только мертвую девчонку, Мэдди. Она ползла, пока юное сердечко не перестало биться. Что ползло рядом с ней, известно только Богу, но при виде лица девчонки фотограф сел и до конца вечера молчал, не в силах говорить.
«Тебя заказали».
Мэдди Гросс умерла и окоченела с необъяснимой скоростью. Последние мысли девчонки пропитал ужас от увиденного – он стоял в ее глазах и застыл на лице, как маска. Все гости, кроме Эйда, – который любил Джесс – покинули ферму.
Неужели это правда? Неужели шеф решил избавиться от него, подписал смертный приговор?
Тони и Эйд спустились туда вместе. Эйд играл в группе дольше всех остальных, и Тони думал, что ему можно доверять. Они вытащили труп девчонки в тележке, привезенной Эйдом из старого сарая, и, точно школьники, что-то стащившие, бросили главную улику на краю фермы. Всю ночь потом эти двое провели за разговорами и выпивкой, придумывая объяснение на будущее.
Тем же летом Джесс нашла маски.
Конечно, Андрей допустил ошибку… точнее, не он сам, сбой произошел в выстроенной им цепочке, но за своих людей отвечает организатор, то есть сам Андрей… это правило соблюдается неукоснительно…
46
Да нет, ерунда! Он нужен шефу… он все исправит, подчистит, доведет до конца. Причина сегодняшнего сна — упавшая на голову подушка и связанный с этим недостаток воздуха. Андрей вспомнил даже научное название для такого удушья — апноэ.
Деревья, под которыми Хелен осторожно продвигалась через лес, заканчивались у деревянной ограды. Внутри ограды находился клочок мягкой почвы, а за ним – черный сарай без дверей.
Правда, был у этого сна еще один повод…
В огороженном прямоугольнике красной жижи лежали на боку трое копытных животных – полностью неподвижные, за исключением редкого усталого взмаха одного черного хвоста.
Вчера, возвращаясь с работы, Андрей несколько раз заметил одного и того же человека, который следовал за ним на безопасном расстоянии.
Вдруг поднялась лошадиная голова – уши опущены, в глазах невыносимая боль, в гриве запутались комки земли. «Пони».
Три черных пони – два нормального размера, третий поменьше, наверное, жеребенок. Двое умерли, но в третьем еще теплилась жизнь. Однако, насколько было видно из-за ограды, едва ли какое-либо животное могло пережить увечья, подобные тем, что нанесли едва узнаваемым телам лошадей.
Среднего роста, среднего возраста, наверное, чуть меньше сорока… единственной заметной чертой этого человека были выбивающиеся из-под синей бейсболки не по возрасту седоватые вьющиеся волосы. Впрочем, волосы — никакая не примета, это вполне может быть парик…
Из некогда округлого живота того пони, что еще шевелился, вывалились красные и лиловые кишки, резиново-влажные, еще горячие; рядом с ними в грязи валялся мешок из кожи цвета баклажана. У второго взрослого пони отсутствовал кусок горла – в нижней части шеи красной лентой зияла рана.
Неужели шеф действительно установил за ним наружное наблюдение?
Ноги Хелен подогнулись, и она оперлась на верхний прут ограды. Существо, это сделавшее, возможно, еще поблизости. Ей неожиданно захотелось запереться в полицейской машине за воротами, но разве ветровое стекло защитит от твари, настолько стремительно уничтожившей этих животных? Судя по их ранам, убийца обладал немалой скоростью и силой. Какой же огромной должна быть пасть, чтобы вырвать такой кусок из горла пони?
Или, того хуже, его вычислили конкуренты?
Хелен всмотрелась в разваливающийся деревянный сарай за загоном – внутри ничего не двигалось, но ей удалось разглядеть безжизненные тела по крайней мере трех собак: их будто раздавили, втоптали в землю. «Кент?»
Впрочем, еще неизвестно, что хуже.
Те самые звери, что издавали ужасный хохот, рык и визг во время кровавой грызни, зарезали пони и собак. И на этой мерзкой ферме были люди – где они сейчас? И где двое полицейских, приехавших сюда с Хелен?
Андрей знал, как шеф избавляется от отработанного материала.
Ему самому неоднократно приходилось организовывать подобные операции.
По деревьям пробежала волна синего света, и вторая полицейская машина-универсал с визгом проехала к загону.
Нет, нужно взять себя в руки, отбросить подальше все эти депрессивные мысли и бороться за свою жизнь! Нужно доказать шефу, что он ему необходим!
Держась за ограду обеими руками, так как от ног отхлынула вся кровь, Хелен пошла ближе к дороге. Ее позвоночник напрягся в предчувствии, что сейчас из мрачных глубин сарая выбежит ужасное чудовище. Этого не произошло, но тут Хелен поняла, что у третьего, самого маленького пони, оторвали голову, и она лежит рядом с телом черным лохматым грузом, красным в том месте, где голову отделили от шеи. Животное оскалило зубы в момент гибели.
Андрей поднялся, начал делать зарядку, но передумал, принял душ, выпил чашку крепкого черного кофе, тщательно выбрился, оделся и вышел на улицу.
Когда Хелен оказалась на краю дороги, полицейская машина проехала мимо. Присутствие новых полицейских успокаивало, и часть мозга Хелен, не полностью пораженная шоком, решила поискать тех двух, что привезли ее сюда: они объяснили бы своим коллегам ее присутствие. Больше всего, правда, Хелен хотелось знать, целы ли они: эти двое полицейских были так молоды, так отважно бросились в это ужасное место, чтобы задержать мучителей Хелен. Однако вид пони и собак говорил – едва ли констебли в безопасности.
И первый, кого он увидел, был вчерашний седовласый тип.
У загона с пони сирена машины прогудела и замолчала, одна за другой захлопали двери. Сначала два офицера полиции, выбравшись из автомобиля, молчали. Наконец один прошептал:
Он стоял напротив подъезда, возле обувного магазина, и делал вид, что разглядывает выставленные в витрине ботинки.
Конечно, в витрине он мог отлично видеть подъезд и выходящих из него людей. В частности, самого Андрея Кусачкина.