Горец IV
ПРОЛОГ
…Если Вы спросите нас, откуда мы идем и куда, мы не сможем ответить на ваш вопрос. Впрочем, когда мы задаем этот вопрос себе сами, — на него тоже не находится ответа…
Мы знаем одно: мы есть. А вы, вопрошающие, — больше ли знаете вы о себе?
И знаем мы — нам суждено совершить НЕЧТО. А вы — можете ли сказать такое же о себе, вопрошающие?
И еще знаем мы кое-что о Пути, который лежит перед нами. Знаем мы, что он не прям, а ступенчат — ибо не конечна каждая смерть, и удар меча, отделяющий голову от тела, приносит лишь временное небытие. И мы снова возрождаемся, чтобы вновь сразиться и вновь умереть… А потом — снова сойтись в смертельном бою. В другом ГДЕ, в другом КОГДА…
И так — пока не останется один из нас во всей Вселенной.
Говорят, такое может случиться, — потому что каждая смерть, воистину не будучи окончательной, все же уносит какую-то долю Силы. И когда Сила исчерпается до конца…
Впрочем, никто не знает, что случится тогда…
И еще говорят, что было уже как-то раз: только один из нас остался среди живущих. Но это не остановило круговорот возрождений.
Имя его, оставшегося, было… Впрочем, что вам до имени его, вопрошающие?
И нет нам упрека за все злое, нет нам похвал за все доброе, что творим мы на своем Пути. Не позор это для нас, не слава это для нас, — а необходимость…
Во всех своих поступках мы вольны. Не вольны лишь свернуть с Пути. Не потому, что не вправе, — а потому, что не в силах.
А когда завершится наш Путь, каким будет это завершение, и будет ли оно вообще — неведомо ни нам, ни кому-либо другому…
1
…И сказал чей-то голос — спокойный, немного насмешливый, с легкой хрипотцой:
— …Нет двух миров — есть один мир, распластанный по обеим сторонам межзвездного клинка, пронзающего бездну…
Да, хрипотца звучала в этом голосе, хотя не было у говорившего ни губ, ни гортани, ни голосовых связок, чтобы передать интонации, свойственные человеку.
И Конан вдруг увидел того, кто говорил. Увидел, хотя и сам он теперь не имел ни глаз, чтобы видеть образы, — ни ушей, чтобы слышать слова.
Тело говорившего было словно соткано из звезд и клочьев туманностей, голос шел волнами космического излучения, а седая косица на затылке распласталась вдоль всего Млечного Пути, — но перед взором Конана он не мог остаться неузнанным.
Ибо грош цена тому, кто не узнает своего Учителя, — в каком бы из миров они не встретились.
— Здравствуй, Рамирес…
— Здравствуй, Конан.
(И пульсировала Вселенная от их разговора, взрываясь вспышками сверхновых и зияя бесповоротной тьмой «черных дыр»).
— Вот мы и увиделись снова.
— Да, увиделись. А разве ты удивлен этим? Я же предупреждал тебя, что мы расстаемся не навсегда.
— Не навсегда. Но оказалось, что и не надолго.
— Значит, этим ты удивлен, ученик мой?..
— Удивлен. С момента нашего прошлого расставания миновало куда больше времени.
— Ты, оказывается, еще не забыл эти слова — «время», «расставание»… Значит, тебе еще только предстоит забыть их.
— Почему, Учитель?
— Ты еще спрашиваешь — почему… Неужели ты еще не понял, что сейчас ты находишься там, где нет никакого «времени»? А такой вещи, как «расставание» — нет не только здесь, но и вообще нигде…
— Начинаю понимать, Учитель. Поэтому мы и не можем никогда расстаться с тобой на нашем Пути?
— И со мной… — прозвучал еще один голос.
И хотя в нем тоже не было ничего, что, по меркам живущих, определяет тон, высоту или интонацию, Конан мгновенно узнал, что голос этот принадлежит женщине.
Потому что тому, кто наряду с Учителем не узнает Возлюбленную, цена — тот же грош…
Непрерывно менялись черты ее лица — лица, которое было подобно голосу, — и Конан видел перед собой то дочь пастуха в домотканом платье, которая приняла смерть в конце шестнадцатого века… То быструю в движениях, улыбчивую женщину, которая вплоть до своей нелепой гибели на самом рубеже второго и третьего тысячелетий продолжала интересоваться старинным оружием.
А то — смуглую, с иссиня-черными волосами «профессиональную террористку» (как окрестила ее недоброй памяти Корпорация), которой не пришлось уйти в смерть, и которая — вот она, рядом с ним…
Нет, все они теперь рядом с ним! Все трое…
(Это «рядом», опять-таки по меркам живущих, протянулось на множество световых лет, — но не существовало теперь Расстояние, как не существовало и Время).
Все трое… Герда, Бренда, Луиза.
Три лица — и одна сущность. И даже не три лица — одно, словно бы трехликое.
Не обычным сходством схожи они, не простым бесхитростным сходством кровников — сестер, дочерей, племянниц… Некое высшее сходство, высшее родство проскальзывает в их чертах, сливая женщин воедино.
— …И со мной тоже, любимый. Со мной тоже не расставался ты на Пути прежде, не расстанемся и впредь…
И снова длился разговор, который не был разговором. Двое мужчин спорили, а женщина смотрела на них с бесплотной улыбкой.
Смотрела то как мать, то как дочь.
Словно не доспорили они в земной жизни… Словно результат их спора мог что-то изменить в их прошлом или грядущем…
Все уже решено заранее — и прошлое, и грядущее записано в некой Книге Судьбы.
Надо только уметь ее читать…
Что ж — есть дело мужчин. Спорить, рубиться, прокладывать Путь, а дело женщины — следить за их спором с улыбкой и читать будущее в Книге Судьбы…
— Значит, и это еще не конец моего Пути?
— Путь не имеет конца. То, что ты прошел, — его первый отрезок. Ступень. Та ступень, которую бессмертные преодолевают только в смерти. Ты же, единственный из всех, — в бессмертии ее преодолел.
(И — женский голос вдали, почти за пределами слуха:
— И меня взял с собой, любимый… Взял смертную — в бессмертие…).
— И что же, теперь мне опять предстоит быть предводителем, быть не «за», а «против»?
— А уж это Судьба решит… Не ты и не я.
— Снова предстоит мне жребий сей… Есть ли в том польза?
— Да, снова. А польза — есть. Ведь каждая победа над силами Зла уменьшает общую власть Зла во Вселенной.
— Ты повторяешь мою мысль, Учитель… Но ведь я никогда и ни с кем ею не делился.
— Все-таки ты — хэгиш… Помнишь, что такое хэгиш?
— Помню…
— Ну так и не задавай глупых вопросов! Когда сливаешься с Мирозданьем, — нет для тебя больше тайн…
…Они говорили минуту или вечность, то протягиваясь бесплотной двойной струной через половину галактики, то исчезая в мельтешении элементарных частиц. И со все той же улыбкой слушала их женщина.
А больше некому было их слушать…
— …Знаю я лишь одно, — говорил Катана, — именно от тебя зависит будущее, которое наступит после бессмертия. Я сам учил тебя сражаться достойно и ни разу не был в тебе разочарован. Неужели настала пора?
— Не настала еще, Учитель… Я не отступлюсь от того, что мне предначертано. Но тяжела ноша сия…
— Знай же и ты: один из нас, из бессмертных, будет сопровождать тебя в твоей новой жизни.
— Это будешь ты, Рамирес?
— Нет… Не я… — эти слова Катана произнес чуть слышно.
— Почему? Разве есть хоть кто-нибудь, равный тебе?
— В том-то и дело… Ты, — хотя некоторые вещи ты оцениваешь с редким идиотизмом, дорогой мой хэгиш, — все же теперь превосходишь меня по Силе. Но превосходишь, скажем так, чуть-чуть…
— Тем более — значит, мы сможем объединить нашу Силу, сложить ее воедино!
— Браво! Ты, оказывается, усвоил одно из действий арифметики — сложение! Но здесь работают куда более сложные расчеты, ученик мой… Сила не складывается — там, где сходятся несколько источников, вступает в действие лишь один из них. Самый мощный!
— И этот источник сейчас — во мне?
— В тебе, Конан!
— Но значит…
— А значит это вот что: я не смогу тебе помочь. Но и помешать — не помешаю. Слишком велико для этого мое знание, мой опыт. Да и мастерство боя мое — велико…
— Должен ли я так понять тебя, Учитель, что мой новый спутник должен не помогать мне, а…
— Именно! Именно так! Только препятствия укрепляют душу, только забота о ком-то, менее сильном, поможет в полной мере раскрыться твоей собственной Силе.
— Вроде того, как советуют при трудных переходах через горы: если ты сам силен, — не бери себе в напарники кого-нибудь почти столь же сильного. Пусть напарник твой будет из слабых — женщина, подросток…
— Вот ты и понял меня, Горец…
…Женщина, подросток…
Женщина? Он сказал — женщина?!
И хотя Конан не высказал свою просьбу вслух, женщина уже догадалась обо всем.
— Да, любимый. Если ты пожелаешь, я буду сопровождать тебя. Но прошу
— не желай этого…
— Почему? Ты не хочешь быть со мной, Луиза?
— Глупый, глупый… — и рука женщины, сотканная из звездного сияния, нежно коснулась щеки Конана.
— А разве могу я быть НЕ с тобой, любимый? Ведь только что было сказано — расставанья нет. А даже не будь это сказано — неужели ты мог подумать, что мы расстанемся с тобой?
— Прости меня, Бренда…
— Для того, чтобы быть с тобой, Конан, — мне нет нужды сопровождать тебя. Я и так буду рядом. И если я понадоблюсь тебе…
— Я понимаю. Прости, Герда…
— Если я понадоблюсь, — тебе не придется даже звать меня. Я приду сама. В любой беде. Всегда. Везде. Сразу. Сколько бы ни было между нами лет и километров.
— Я понимаю, любимая.
— Именно поэтому я прошу: не зови меня себе в спутники. Я ведь тоже, как и твой Учитель, не смогу тебе помешать, а значит…
— …А значит — моя Сила не сможет раскрыться в полной мере. А она должна раскрыться… Что же, значит, таков мой жребий.
— Да, таков твой жребий, ученик мой, — и нет в поднебесье жребия ни тяжелее, ни достойнее. С тобой ли твой меч, Конан? Остер ли он?
И откуда-то из пустоты упала в ладонь Мак-Лауду украшенная драконьей головой рукоять. И сверкнул клинок катаны, пронзая космическую бездну звездным ручьем…
И два мира смотрели друг на друга, разделенные изогнутой полосой клинка. Зайст и Земля.
В каком из них надлежит сотворить НЕЧТО, еще неведомое? Где упрятан ключ, позволяющий открыть дверь к будущему, что наступит после бессмертия?
Или ключ тот сокрыт не в этом парном мире, а где-то дальше, в любом из иных миров — сколько их там есть?..
Но уже сорвалась с мечевого острия голубая искра Силы, пронзая бездну пустоты…
Конан так и не успел — вернее, не смог — назвать имя того, кого хотел бы он иметь своим спутником.
Холодная искра коснулась и его тела. Нет, его не наполнила боль, как это бывало раньше, когда вступала в свои права Сила, — но перед внутренним взором Мак-Лауда пронесся яростный вихрь, сметая мысли, перемешивая пласты сознания…
Глаза в глаза единым взглядом смотрели на него люди — все, с кем он сражался, кого любил и даже просто встречал за свои пять веков. И ожидание было во взгляде том.
А крохотная космическая пылинка, которая была Конаном, стремительно неслась по темному тоннелю к пятну ослепительно-яркого света. И взгляд следовал за ней.
(Смертный так — умирает. Бессмертный — возвращается к жизни).
Той частицей своего существа, которая не растворилась еще в жутком упоении стремительного лета, Конан еще пытался узнать кого-нибудь из смотревших ему вслед. Но — не преуспел в той попытке.
И вдруг, вопреки его ожиданиям, даже вопреки его воле, — одно лицо предстало перед его глазами, отделившись от миллионноликой стены. Мужское лицо с резкими очертаниями, упрямой складкой, круто перерезающей лоб…
Кто это был — Конан так и не смог распознать тогда.
Удар. Хруст. Упруго ломаются под весом низвергшегося на них тела мокрые стебли.
Огни близкого пожарища багрово тлеют, перерезая почти непроглядную тьму. Где-то вдалеке слышно пронзительное ржание — визг обезумевшей лошади.
Какой это мир? Какой век?
Вот так он вернулся в край, где войны веселы, а песни грустны.
Говорили в старину: никто не войдет дважды в одну реку, ибо в следующий миг и он не тот, и река не та…
Даже в почти непроглядной тьме мудрено было Мак-Лауду не узнать эти края. Пусть разум и забыл бы — душа не забудет…
Преходящи люди Земли Скоттов, но вечны ее холмы. Вечны скалы и плоскогорья, поросшие вереском, способным укрыть коня вместе со всадником. Вечен рев прибоя в узких фьордах, прорезающих линию побережья.
И вечны легенды…
Да, грустны хайлендские песни, и заунывна музыка-пиброх, рождаемая в кожаных утробах волынок. И каждый волынщик бережет родовое плетение музыкального узора, передавая мелодию пиброха старшему сыну с не меньшей заботливостью, чем цвета клановой юбки или старинный меч-клеймору.
А слова бродячих бардов, у которых нет даже волынки, да и вообще ничего нет, кроме серебряно звучащего голоса да ножа с выгравированным на лезвии цветком чертополоха за отворотом чулка, — слова их бывали веселы, бывали задорны.
Но потаенная печаль проступала сквозь это веселье…
И задорен буйный шотландский танец — флинн. Однако мало веселья проглядывает в желании танцоров «подержать судьбу за бороду», когда они, распаленные пляской, перескакивают через скрещенные в ярде над полом лезвия клеймор.
При этом отнюдь не специально для танца изготовлены эти мечи или палаши с огромной, словно щит, гардой, которые здесь тоже зовутся клейморами. Клинок каждого из них отточен до смертельной остроты… Когда танцующие откружатся в вихре флинна, эти клинки займут свое прежнее место в ножнах на левом бедре.
И выйдет носитель клейморы на вечернюю дорогу, ежесекундно готовый то отразить нападение разбойников, а то и присоединиться к ним — по обстоятельствам…
Да, именно так! Бедны хайлендские плоскогорья, неурожайна земля, а овцы, пасущиеся на вересковых пустошах — худы и малочисленны. И пресловутая шотландская скупость — отсюда же…
Зато каждый член клана, даже не получивший права на дворянское звание, носит на поясе меч либо палаш, а за отворотом чулка — нож с гравировкой в виде цветка чертополоха.
А под крышей каждого дома, надежно укрытый за стропилами, ждет своего часа большой лук длиной в рост человека и два колчана легкоперых стрел. Реже — не лук, а арбалет: дорог и сложен в изготовлении он для нищего хайленда, легче уж полудюжиной луков обзавестись…
Еще реже хранится за стропилами то, что порой приносит победу, но никогда не приносит чести: Жезл Запрета…
(Нет, Запретные Жезлы — это из иного мира, иного времени. Хотя есть ли оно — иное время? Не все ли времена слиты воедино?
Но все-таки…)
Все-таки: хранится за стропилами то, что порой приносит победу, но никогда не приносит чести. Мушкет с кремневым замком или аркебуза с замком фитильным. Вымененные, краденные…
(Да, вот так — правильно. Это Земля, а не Зайст).
…Вымененные, краденные или добытые в бою на землях своих южных соседей — «сассэнах», которыми правит ныне гордая и чопорная Рыжая Бес — королева-девственница [Елизавета Тюдор (1533-1603) — королева с 1558 г.].
И все это: клинок, стрела или огневое зелье — ежеминутно готово пойти в ход…
Про каждого юношу, что входит в возраст, приличествующий браку, первым делом спрашивают: «Чей он сын? Какого клана?»
Второй же вопрос таков: «Много ли овец он угнал?»
А вопрос третий: «Много ли снес голов?»
И трудно поверить, что в эти же годы Европа принимает второе-третье поколение «людей Ренессанса». Уже умер Рафаэль, умер Микеланджело, родился и даже успел написать часть пьес Шекспир… И свой университет есть уже чуть ли не в каждом из больших городов…
(Но не в Эдинбурге! Правда, он появился там вскоре, однако лишь потому, что Эдинбург находится на землях лоулендеров, которых горцы Хайленда не признают за подлинных шотландцев).
А хайлендская знать, возглавляющая кланы, — это не великолепные графы и бароны континента. И даже не строгие, сдержанные в одежде и проявленных чувств лорды, из которых состоит двор Рыжей Бес.
Одеянья их скроены из холста и кожи; вместо дворцов у них — замки-крепости; и боевые клейморы носят они вместо полуигрушечных шпаг с вычурными эфесами.
Нет, не дворяне они в прямом смысле этого слова. Скорее — предводители отрядов, скроенных по единству крови и жизненного пространства. Вожди племен. Таны.
Таны…
Есть среди них такие, как Эйн Глен-Финенский, который остановил расправу над тем, кого считал невиновным. Остановил — рискуя своей жизнью, жизнью и покорностью своих соплеменников.
Но есть и такие, как Мак-Бет Гламисский, что опозорил родовой замок, пролив там кровь заночевавшего в замке сюзерена, — с целью завладеть его уделом.
Последних — таких, как Мак-Бет Гламисский — больше. Словно и не пролегла между кланами Мак-Бетов и Мак-Лаудов пропасть глубиной в пять веков.
И гонят таны своих пастухов, каждый из которых два месяца в году — воин, и своих воинов, каждый из которых девять месяцев в году — пастух, в бессмысленные войны на земли соседних кланов.
Впрочем, гонят ли? Попробовали бы не погнать… Тогда, пожалуй, сами прогнали бы таких танов воины-пастухи… Прогнали — и посадили на их место других, более лихих и воинственных.
Вот отчего трещат на вересковых холмах копья, звенят доспехи, сшибаются, плюясь искрами, голубоватые клинки.
Вот отчего после выигранного боя победители начисто вырезают побежденные кланы. Это — если суров их тан, тан-победитель.
Если же тан мудр, добр и честен, — то вырезают лишь мужчин и мальчиков захваченной деревни…
А уж если мудр, добр и честен тан настолько, что эти черты его характера вызывают даже некоторый ропот среди одноплеменников (как роптал на Эйн Гуса клан Мак-Лаудов), — то тогда тех из мальчиков, кто по малому возрасту своему не достает еще макушкой до уровня тележной оси, оставляют в живых.
(Редко, очень редко бывает такое. В стране, живущей законами кровной мести, обычно не рискуют сохранять жизнь возможному мстителю — «из гнид вырастают вши!»).
Но не глумятся над мертвыми. И не нападают врасплох, обеспечив себе безопасность ночью или туманом. А золото, награбленное у побежденных, — это золото быстро расходится, не обогатив победителей. Ибо при всей воспетой многими шотландской скупости, не стремятся хайлендеры копить ТАКИЕ деньги.
И никогда во время боя тан не сможет вообразить для себя иного места, нежели в первых рядах атакующих.
А уж тем более немыслимо, чтобы кто-нибудь вмешался в ход единоборства, если во время боя два воина не просто сошлись в схватке, а успели выкрикнуть друг другу старинный вызов на поединок.
И вовсе безразлично при этом, принадлежат ли поединщики к благородному сословию или нет. Все равно вмешательство недопустимо… Ни у кого даже мысли такой не возникнет — помогая своему поединщику, нанести врагу удар в спину.
Даже если от этого и зависит исход не одного поединка, а всей битвы. А следовательно — жизнь своего клана.
Но горцы твердо знают, какими тропами следует ходить, а какими — не следует…
Вот почему Черный Воин, недоброй тенью мелькнув на хайлендском горизонте, тут же исчез с него. Хотя он и не успел в полной мере осуществить свою цель…
Но — не может быть для Крагера среды более чуждой, чем окружение воинственных горцев. Совсем иные источники питают их воинственность! И не по силам Крагеру долго носить личину Мак-Крагера.
Да, ведома горцам тропа чести. И не боязнь это проклятия со стороны мага Мерлина или феи Морганы.
(Не очень-то и верят ныне, кстати говоря, в Мерлина и Моргану… Поди, не десятый век на дворе, — а как-никак, конец шестнадцатого столетия от рождества Христова!).
Просто если не уважать противника — то и себя незачем уважать.
Все горцы Хайленда наполовину язычники — и те, кто считает себя католиками, и те, кто к протестантам себя причисляет. Для всех них начало пути в Авалон — шотландский рай — лежит на клинке вражеской клейморы, что после славной битвы исторгнет душу из тела. Вот отчего говорят: веселы войны!
Если кровь — пусть она льется рекой! Если легли трупы — пусть они громоздятся грудами! Почти неведомо хайлендерам примирение, и в ненависти они заходят едва ли не столь же далеко, сколь и в дружбе.
Или в любви…
Клифф Блезински
Этот путь жесток, но честен. По нему можно идти, не уродуя собственную душу.
Все под контролем. Моя эпичная история в геймдеве
Во всяком случае, какое-то время…
Да, надолго выпал Хайленд из хода истории. Будто застрял он в той эпохе, когда викинги плавали вдоль побережья на узких, хищных ладьях, увенчанных драконьими головами.
Лорен. Моей удивительной жене и родственной душе
Но, может быть, за то и ценят Северную Шотландию? Многое не сумела она приобрести, — но многое сумела и не утратить.
Cliff Bleszinski
Control Freak: My Epic Adventure Making Video Games
Copyright © 2022 by Huge Tank, Inc.
Originally published by Simon & Schuster, Inc.
Как знать, не оттого ли столь богата Шотландия мудрецами и поэтами, что ежеминутно нависающая над головой смерть заставляет с особой тонкостью чувствовать жизнь…
И не оттого ли и сейчас, и через многие века во всем мире будут жадно слушать баллады шотландских горцев, любоваться неповторимым узором тартана или многоцветьем росписи старинных книг…
© Бочаров М. В., перевод на русский язык, 2024
А во время клановых праздников потомки хайлендеров, которых разметало по свету от Аляски до Австралии, неизменно облачаются в одежду и цвета своего клана — юбку-килт, плед и клетчатую шапочку. На пояс же цепляют споррэн — огромный кошель из тюленьей шкуры.
© ООО «Издательство «Эксмо», 2024
И говорят о себе в такие дни лишь во множественном числе: «Мы — Мак-Интайры из Лэрга»… «Мы — Канингемы с Барра…»
«Мы — Мак-Лауды из Глен-Финен…»
Начинаем игру
Но все же, все же…
Я им так просто не дамся.
Говорили в старину: не получит мертвый ни пенни, ни травинки, ни клока шерсти с худой овцы — будь он тан или последний свинопас.
Охрана Билла Гейтса, будь она менее дисциплинированной, не оставила бы от меня мокрого места. Уверен, они умеют. Во всяком случае, инструментов у них предостаточно: пистолет Sig Sauer P229, электрошокер на тысячу двести вольт, удар коленом в стиле
крав-мага, штурмовая винтовка Mark 2 Lancer (без подствольной бензопилы, конечно) или старый добрый пинок по яйцам.
На дворе май 2005 года. Самая важная неделя в моей жизни. Все поступки и решения привели меня к этому событию. Я прилетел в Лос-Анджелес из Роли, штат Северная Каролина, на ежегодную игровую конференцию E3. Три дня видные разработчики и дизайнеры, розничные продавцы и оптовики, журналисты и фанаты будут обмениваться новостями, обсуждать грядущие игровые новинки, платформы и технологии. А мне совсем скоро предстоит выйти на сцену перед тысячами людей. От имени компании Epic Games я покажу им живую демонстрацию долгожданного шутера от третьего лица, Gears of War.
2
Далеко не каждый гейм-дизайнер способен зажечь так, как я. В ушах у меня поблескивают бриллиантовые гвоздики, на шее болтается золотая цепочка. Я отрастил патлы и перекрасился в блондина. Разоделся в последние шмотки от Affliction – в ту пару наносекунд этот бренд считался крутым – и отточил до совершенства речитатив для репортеров. Поэтому я, разумеется, звучу, как руководитель команды первоклассных дизайнеров, работающей с франшизой стоимостью в миллиард долларов. График для меня составляет нанятый пиарщик, а рядом постоянно крутится съемочная группа MTV. Она снимает документальный фильм о создании Gears of War. У меня даже есть собственное прозвище – Cliffy B.
Все же опасно дергать судьбу за бороду.
И лгут те, кто говорит о веселых войнах, — даже если правы они насчет щемящей грусти хайлендских баллад. Но оттого, быть может, и грустны песни, что войны длятся веками, и не видно им конца…
Но за напускным образом прячется человек, личная жизнь которого разбита в пух и прах. Я недалеко ушел от того подростка-старшеклассника, который лечит прыщи изотретиноином
[1]. Подростка, который недостаточно крут для крутых пацанов и недостаточно зануден для задротов. Совсем недавно я развелся с женой, и большую часть моих сбережений поглотил бракоразводный процесс. Я живу в дешевой однушке через дорогу от офисов Epic, и компанию мне составляет лишь верный пес. Я слишком много пью. Когда надо провести еще одну бессонную ночь, я закидываюсь
кларитином и запиваю его Red Bull. Могу работать круглыми сутками, если нужно.
А погибнуть с честью — можно лишь для себя. Для твоих родных и близких ты просто гибнешь — и малым облегчением становится для них завоеванная тобою честь…
…Конан встал. Предрассветная прохлада коснулась его тела холодными, влажными пальцами. Небо на востоке уже начинало окрашиваться алым — будто кровь вытекала из широкой, в пол-горизонта, раны.
Плана «Б» у меня нет. Все зависит от Gears, которая официально разрабатывалась три года – а на самом деле куда дольше, если считать каракули в блокноте, наработки по Unreal (другой популярной франшизе Epic) и детские травмы. Именно они заставили меня еще подростком искать утешение в видеоиграх. Я понял, что, если продолжу вкалывать как маньяк, то либо сойду с ума, либо разбогатею. Релиз Gears все и покажет.
Сколько времени он пролежал так, прислушиваясь к своим мыслям?
Не только моя судьба зависела от успеха игры. На кону стояли жизни всех ребят в Epic, особенно ее соучредителей – гениального программиста Тима Суини, который основал компанию в гараже родителей, и Марка Рейна, трудолюбивого бизнесмена и несравненного переговорщика. Их дуэт пошел ва-банк, вложив в Gears годы работы и миллионы долларов. Тиму и Марку хотелось вырваться из ниши мультиплеерных шутеров для PC, превратить Epic в крупного разработчика AAA-игр.
Долго. Достаточно долго, чтобы угли близкого пожарища почти прогорели, а визг смертельно раненной лошади вдалеке сменился глухим хрипом.
Возможно, важнее самой игры была ее платформа – третья итерация Unreal Engine, или просто Unreal Engine 3. Тогда этот 3D-движок считался самым продвинутым для создания фотореалистичных и захватывающих проектов – простой в использовании, понятный практически для любого человека с маломальским уровнем технических знаний. Детище Тима, такое же, как Google, Facebook
[2] или Windows, – выбирайте сами. План состоял в том, чтобы продавать лицензию на движок всем, кто хотел сделать игру, фильм, телешоу, музыкальное видео – все, где может пригодиться искусственный интеллект и визуальный рендеринг высочайшего качества в реальном времени. У Epic появился бы новый неограниченный источник доходов. Если Gears преуспеет, то и Unreal Engine тоже. Монетки делают «Дзынь!»
(Помнил Конан: лошади крепки на рану. Долго они цепляются за жизнь — и умирают медленно, трудно).
Кроме Epic, на Gears большую ставку делала и Microsoft. Осенью, как раз к рождественскому сезону, ожидался выход новой консоли Xbox 360, которая должна была конкурировать с PlayStation 3 от Sony и Wii от Nintendo. Только вот незадача: Microsoft планировала, что ее систему будет продавать следующая часть Halo, но студия-разработчик Bungie сорвала сроки. Поэтому нужна была другая, большая игра, которая стала бы солидным эксклюзивом. Компания присматривалась к Gears. А значит, и ко мне. На E3 одновременно с Xbox 360 должны показать и Gears.
Рядом с багровыми углями обозначился парно сверкнувший огонек. Волк? А вот еще две зеленые светящиеся точки чуть в стороне. И еще…
В тот день после обеда я решил пройтись от отеля до легендарного Китайского театра Граумана, где и должна была состояться презентация. Хотелось добраться пораньше и при этом не торчать в кошмарных лос-анджелесских пробках. Стоял теплый, бодрящий весенний денек. Я разглядывал разношерстную толпу людей на Голливудском бульваре. На тротуаре и улице было не протолкнуться. Воздух пульсировал от хип-хопа, который доносился из машин, магнитофонов и сувенирных магазинов. На витринах лежали футболки Tinseltown и безделушки. Туристы фотографировали розовые звезды на тротуаре, подписанные именами артистов кино и других знаменитостей. Я перешагнул через Клинта Иствуда, Дженнифер Энистон и Пэта Сейджака. А потом поднял голову и понял, что сейчас столкнусь с человеком, чьи слава, богатство и влияние превосходят их всех вместе взятых.
Ого! Целая стая!
Передо мной стоял Билл Гейтс. Настоящий. Не пародист из шоу двойников. Не сбежавшая фигура из музея мадам Тюссо. Нет, подлинный соучредитель Microsoft, разработчик Windows, создатель Xbox, недоучившийся студент-провидец, самый богатый человек в мире, партнер Уоррена Баффета в бридж, филантроп, бизнесмен, гений и икона всех задротов. При костюме и галстуке, он был окружен целой армией из руководителей Microsoft и телохранителей. Но меня это не пугало. Мы ведь создали Gears в партнерстве с Microsoft, а значит, в некотором смысле стали коллегами.
Не верьте, если скажут, что волк боится огня. Он отступит перед горящей палкой, но лишь постольку, поскольку она опасна, поскольку может обжечь. Перед обнаженным клинком он будет отступать точно так же.
– Билл, это я, Клиффорд! – выкрикнул я, протягивая руку.
Осторожно, но без панического страха. Будет отступать, пятиться — и скалить зубы, выбирая момент для атаки.
Самый крупный и быстрый телохранитель среагировал в ту же секунду. Он уже дернулся, чтобы прикончить меня, но тут один из руководителей Microsoft прошептал что-то вроде: «Он непохож на опасного мудака», и охрана Билла расслабилась.
Стая — не отступит.
– Привет, меня зовут Клифф Блезински, и я разрабатываю игру для вашей консоли, – сказал я.
И вдвойне не верьте, если скажут вам, будто боится волк человека, не решается напасть на него, даже мучимый голодом. Не верьте, хотя это и правда… иногда.
– Приятно познакомиться, Клифф, – ответил Билл Гейтс высоким скрипучим голосом.
Дана волку сила — хотя и меньшая, чем у самых грозных хищников; ум же
Мы пожали руки. Надо сказать, у него оказались самые мягкие руки, к которым я когда-либо прикасался. Храни Господь игровую индустрию. Я заверил его, что мы близки к завершению разработки.
– Здорово, – улыбнулся Билл.
— несравненно больший. И скорость движений, и тонкое чутье. И способность сбиваться в стаи, действовать согласованно…
А затем, словно вечно занятой глава государства, он пошел дальше.
Лучше любого другого зверя знает волк пределы возможностей своих, своего врага, своей добычи… Отличит он ружье от палки, выстрел — от удара по камню. И остерегаться волк человека стал лишь тогда, когда осознал, что человек опасен. Любой, даже невооруженный.
Потому что в ответ на гибель безоружного одиночки раскинет облава цепь загонщиков, взмоют в воздух вертолеты с охотниками, промчатся по земле машины, неся в кузове десятки стрелков, палящих во все живое…
Я постоял какое-то время, обдумывая такое невероятное пересечение моего прошлого, настоящего и будущего. Когда в раннем детстве я мастерил с помощью фломастеров и картонной коробки игрушечный компьютер, один из старших братьев кинул мне на колени книгу. Я опустил голову и увидел фотографию тощего парня в очках. «Это Билл Гейтс, – сказал мой брат, – такого человека надо знать». Теперь наши судьбы были неразрывно связаны.
Но это — не сейчас. До этого еще несколько веков.
Я взглянул на часы. Через пару часов я выйду на сцену E3 и сыграю в Gears of War на глазах у Билла Гейтса и полного зала людей, а геймеры со всего мира, от Голливуда до Гонконга и
Харадзюку, будут наблюдать за мной онлайн. Давление и так будь здоров, так я еще и буду играть по-настоящему.
Пока что волк не испугается одиночки, особенно, если нет у того оружия дальнего боя.
Большинство демонстраций на E3 – это «консерва», то есть предварительно записанный геймплей, который порой создается специально для выставки, а потом уничтожается. Немного цифровой пыли в глаза, чтобы скрыть сырую работу. Мы же вместо проторенной дорожки решили пройти по канату. Хотели показать первый уровень игры, в котором главный герой Маркус Феникс сбегает из тюрьмы, размахивая пушкой с подствольной бензопилой посреди кровищи и взрывов, как в фильмах Майкла Бэя. И я собирался по-настоящему в это играть.
Стая же — тем более не испугается… Нелегко отбиться от стаи пылающим факелом, и мечом — не легче.
Все что угодно может пойти не по плану. Микрофон отключится. Контроллер выйдет из строя. Экран начнет мерцать. Есть просто миллион технических неполадок, которые могут все испортить.
Меч-катана был у Мак-Лауда на поясе. Никогда они не расставались друг с другом — Горец и меч.
Я глубоко вздохнул и направился в театр на репетицию. Это важный момент. Решающий. Битва с боссом, которая либо погубит меня, либо выведет на совершенно новый уровень.
Да, именно так! Меч имеет свою душу, у него есть своя цель, свой Путь… Даже в небытие — или, наоборот, в сверхбытие — они отправились вместе. И вместе же вернулись оттуда.
Я пиздец как надеялся, что все получится.
Но зверей — десятка два, и они, скорее всего, привычны ускользать от клинкового удара. Правда, с такими мастерами меча им встречаться явно не приходилось…
Уровень 1
И все-таки — хватит ли у него силы и внимания на всех них, если кинутся разом?
Становление
Почти наверняка хватит.
Почти.
Плохая это смерть — от смрадных клыков. Плохая даже для бессмертного… Недостойно воина — носить на теле шрам от первой раны, повторяющий контуром волчью челюсть, а не вражеский клинок.
Каждой игре нужен герой: выдающийся человек и несравненный боец. Вспомните Солида Снейка из Metal Gear. Бывший
«зеленый берет», хороший парень из спецназа, который кладет на лопатки злодеев с ядерным оружием.
Правда, сейчас осень (или весна? Во всяком случае, снега нет), кормная пора. В бесснежное время звери не должны быть столь голодны, чтобы идти на риск смертной схватки…
Или Мастер Чиф из серии Halo, спасающий вселенную в последний момент. Или Марио со своей принцессой.
Но мало ли что бывает! Если на то пошло, в бесснежье волки обычно и не собираются в многочисленные стаи.
…Все эти мысли мелькнули на краю сознания Конана за тот неуловимо краткий миг, когда он, обнажив изогнутое лезвие, шагнул навстречу стае.
Каждому ребенку нужен такой герой в реальной жизни, способный защитить от монстров и смерти.
Мелькнули и исчезли. Так пролетающая птица мелькает в поле зрения человека, идущего в бой…
Маленький я не был исключением. Я рос с четырьмя старшими братьями на севере страны и с самого детства восхищался легендами спорта из наших краев – Язом, Эспозито, Хавличеком
[3]. Их слава вышла далеко за пределы Бостона и его окрестностей. Словом, было из кого выбирать. Но один человек всегда оставался для меня вне конкуренции – мой отец.
Стая не приняла вызова. Не допустив человека и на дюжину шагов, волки исчезли, растворились в тумане. Будто и не было их.
Вот вам небольшая история из моей уже почти подростковой жизни. Гормоны бушуют вовсю, я решил стать воином-ниндзя. Давайте без шуток про всяких черепашек, пожалуйста. У меня-то все серьезно. Я не просто хотел быть воином-ниндзя. Я им стал. И мои друзья – Рик, Крис и Майк – тоже. Мы нашли каталог с настоящим снаряжением ниндзя: черные балахоны, мешковатые штаны, маски с прорезями для глаз и туфли с раздвоенными пальцами. Накопили денег с доставки газет, скинулись и купили наряды.
А подойдя к тому месту, где только что кружились серые тени, Мак-Лауд сразу понял все.
У нас даже нашлось несколько сюрикэнов, оружие ниндзя. Рик где-то раздобыл нунчаки. Наша крутость зашкаливала.
Понял он, что не голод, требующий охоты на опасную дичь, сплотил зверей в стаю. Наоборот — сытость собрала их на этих холмах, возможность легко прокормиться.
Несколько людских трупов, обглоданных до неузнаваемости, лежало на пепелище. На некоторых еще сохранялись остатки одежды, но ни доспехов, ни оружия не было: все унесли победители.
Через две недели заказ приехал. На дворе стояло лето, а значит, никакой школы – полная свобода. Мы сели на велосипеды и покатили в лес, к нашей тайной крепости. Там мы переоделись и сразу стали самым крутым кланом наемников во всем Массачусетсе, грозой пригородов Норт-Андовера. Наверное, то же самое чувствовали музыканты KISS, когда впервые увидели друг друга в полном гриме и со всеми прибамбасами – настоящий экстаз. Только гляньте на нас. Охренеть.
Мы отбивали пять, позировали, рычали, фыркали, тренировали карате и пинки. Короче, готовились, как тогда говорили, расфигачивать. Охуенно.
И вовсе не было у волков нужды рисковать жизнью, атакуя готового защищаться путника. Им сейчас человечина доставалась задаром.
Потому что сотнями и сотнями тел устилает землю очередная междоусобная бойня.
Мы не только выглядели, как настоящие свирепые ниндзя, но и вели себя соответствующе – ну, типа. Однажды ночью, часа в три, я решил улизнуть из дома, чтобы побеситься с друганами. Мой брат Джефф как раз возвращался после бурной гулянки. Я видел, что он просто в хламину, и решил не связываться. Заныкался под крыльцом и стал надеяться, что меня не видно. Кажется, пронесло. Джефф потянулся к дверной ручке и вдруг, не оборачиваясь, сказал:
– Э, Клифф, ты чё там делаешь?
А то, что догорало неподалеку, было остатками дома. Точнее, нескольких домов. А еще точнее — поселка…
– Э-э-э… разношу газеты.
И тут вдруг еще один огонек сверкнул вдали — заколебался, мигая. Не похож он был ни на далекий пожар, ни тем более, на глаз хищного зверя. Так колышется на ветру огонек масляного светильника.
– Рано еще, – сказал он. – Иди спи давай.
– Хорошо, – сказал я. А потом все равно убежал к корешам-синоби.