И чем у нас занимается первая любовь знаменитости? Ого! Ушла из школы после девятого, нет, даже восьмого класса. Экзамены сдала через год экстерном. Окончила колледж бытового сервиса и получила профессию парикмахера? Занимательно. Парикмахер, а подвизается программистом. Это за какие заслуги? Или женщина лишь числится, а работает кто-то другой?
Посмотрим. Оказывается, у Саши есть сын Константин Александрович, которому недавно как раз стукнуло тридцать три. Что ж, возраст неплохой. Даже символический. Значит, на момент первой серии убийств ему было пятнадцать. Маловато для маньяка, если честно. А для системщика или программиста? Тоже не тянет. В родителях у него числится одна мать. От папаши осталось лишь отчество, да и то под вопросом. Мать Александра, сын Александрович. Могла любое отчество дать.
Так что же получается? Девочка Саша родила сына в пятнадцать. Поэтому и школу не окончила. Вот вам и пирожок с требухой!
А кто же отец мальчика Кости? Уж не наш ли знаменитый писатель?
Впрочем, это лишь предположение. Все могло быть совсем не так. И отец не он, и она не мать, и к убийствам вся история не имеет никакого отношения.
Ну работал мальчик на цветочного агрегатора, ну взяли его по документам матери. Такое случается. Наверное, мальчишка в самом деле талантливый. Ну и что? Где ребенок и где маньяк-убийца?
Хорошо. А если тему преступлений несовершеннолетних оставить в покое и внимательно посмотреть на самого Костю Сванидзе?
Кира застучала по клавишам.
Родился, учился в школе. Все.
Она потянулась за кружкой и сделала глоток.
Не может быть, чтобы все. А институт или на худой конец техникум? А место жительства в данный момент?
Она немного походила по кабинету, разминая ноги, и стала стучать дальше.
Мать моя женщина, да он невидимка! Как бы есть — не умирал то есть, — но вроде и нет. Когда же мальчик пропал с радаров?
Аккурат в две тысячи шестом году от Рождества Христова?
А вот это уже тянет на зацепку.
Показалось, что еще чуть-чуть и пазл сложится. И тут раздалась телефонная трель.
Кира схватила мобильник.
— Здравия же… желаю, товарищ…
— Дела пока идут не очень хорошо, я с трудом удерживаюсь на плаву. Если бы ты не помогала мне, магазин пришлось бы закрыть. Наверное, я не слишком хороший бизнесмен.
— Краснов, ты пьяный, что ли? — догадалась она.
Нелицеприятные слова о себе даются с трудом, они опасны для самолюбия — и Габриель никогда бы не произнес их, если бы не знал в точности, что ответит Фэл. Сейчас она начнет утешать племянника и находить для него всяческие оправдания, как делала всегда. Кто из двоих плох — Габриель или мир? кто из двоих не заслуживает лучшего — мир или Габриель? Конечно, мир, а о красавце и умнике Габриеле нужно говорить в превосходных степенях и шепотом.
За десять лет, прошедших со дня их знакомства, точка зрения Фэл не изменилась. И Фэл по-прежнему исполнена слепой любви.
— Товарищ майор, вы сами сказали: доложить сразу, как получу све… сведения, — заплетающимся языком пояснил Краснов.
— Не говори так, дорогой мой!
— Ну хорошо. Слушаю.
— Почему же? Это объективная реальность.
— Скачков действительно когда-то делал наколку, но не Кружилину.
— Объективная реальность состоит в том, что люди вообще стали меньше читать. Нужны невероятные усилия, чтобы заставить их открыть книгу. Так обстоят дела в Англии, но и в Испании, я думаю, не лучше.
— Я уже поняла, что Кружилин не тот.
— Возможно, но дело не только в этом.
— Точно. Не тот. Федот, да не тот.
— Еще и в том, что у тебя много конкурентов. Магазины побольше и целые книжные супермаркеты. Там огромный выбор, но — главное — они потрафляют самым низменным вкусам, заполонили прилавки макулатурой.
— Краснов!
— У меня тоже полно макулатуры.
— Пардон, Кира Ахматовна. Не ругайтесь только. Писатель привел к Скачкову паренька и назвал его сыном. В разговоре с пацаном. Один раз. Скачков случайно услышал, ну и подумал, что мальчонка тоже Кружилин. А уж потом спьяну сболтнул, что, мол, делал татушку Кружилину. Не соврал же!
— Но и хороших книг достаточно.
— А какую татушку Скачков делал мальчику?
— Хороших книг — большинство.
— Славик не знает, но помнит, что Скачков сказал: дурацкую.
— Твоему магазину не хватает изюминки, — заявляет Фэл. — Не пойми меня превратно…
— Так и сказал?
— Отчего же, я и сам об этом думал. Только как найти изюминку?
— Ну да. Дарта Вейдера поди наколол.
— Я что-то слыхала о литературных кафе. Читаешь книгу и пьешь кофе. Легкие закуски тоже не запрещены.
Кира потерла пульсирующую жилку на виске.
— Здесь слишком мало места, чтобы ставить кофеварку. И потом, я не бармен и не бариста. Хотя… У меня на прилавке выцарапан рецепт настоящего кофе по-турецки. Помнишь его?
— Так, Краснов, спасибо за работу, а теперь иди проспись. Завтра разрешаю явиться к… десяти.
— Я помню, как приготовить настоящий французский буйабес, шафран лучше не перекладывать.
— К одиннадцати.
— Верно.
— Капитан, вы меня поняли?
— Понял, товарищ майор.
— Да… Литературное кафе — это не суперидея, согласна. Тогда, может быть, сопутствующие товары?
Голос звучал обиженно. Кира смягчилась.
— Что может сопутствовать книгам?
— Канцелярия? — робко спрашивает Фэл. — Всякие там фломастеры и ручки. Блокноты. Альбомы для рисования. Маркеры, кнопки, папки… Сувениры, нет? По-моему, сувениры — отличная мысль. Каждый хочет увезти отсюда что-то, что напоминало бы о Городе, он — само совершенство!..
— Если придешь без опозданий, поцелую, как обещала.
Габриель устраивается на прилавке, рядом с прейскурантом цен на хамон с 1951 по 1956 год.
— Ну так когда я опаздывал!
— Вот ты, Фэл… Ты покупаешь сувениры?
Кусочки пазла
Оказывается, звонок неугомонного Краснова и есть тот кусочек пазла, которого не хватало.
Она потерла глаза, размазывая дивные стрелки, и уставилась в монитор.
Итак, у бездетного Кружилина есть сын, им является Костя Сванидзе, которого девочка Саша родила тридцать три года назад. С две тысячи шестого года он находится неизвестно где, хотя исправно трудится и получает зарплату в московской фирме.
Теперь остается выяснить, кто из них убивал девушек в шестом и шестнадцатом. Впрочем, женщину можно смело из списка вычеркивать, потому что бабушка Андрея видела убегавшего с места преступления мужчину.
Теперь Костик. Среди маньяков случались, конечно, и малолетки, но чтобы подросток действовал настолько обдуманно, настолько профессионально? И потом, мог ли он один совладать со взрослыми женщинами, да так, чтобы ни одна не смогла оказать сопротивление?
Получается, все сходится на Олеге Кружилине.
Только зачем он прячет сына? Тоже за «макраме» боится? Или тут другое?
— Вот такой расклад получается, Кирюха, — задумчиво произнесла она и вдруг ощутила острое желание увидеть Борисоглебского.
И не просто увидеть. Обнять, прижать к себе, пожалеть, в конце концов.
Не отдавая себе отчета, зачем она это делает, Кира набрала его номер и тут же, спохватившись, кинула взгляд на часы. Вот идиотка! И что у нее за дурацкая привычка: названивать добрым людям по ночам!
Она судорожно нажала на красный кружок на дисплее, но было поздно. Андрей тут же перезвонил.
— Прости, перепутала день с ночью, — стала оправдываться Кира.
— Ты работаешь?
— Да, и кое-что начинает… Знаешь, наверное, ты прав. Пока все пути ведут к Кружилину.
Она ждала, что он начнет расспрашивать, уточнять. Напомнит, что он с самого начала говорил ей: Кружилин и есть тот маньяк. Но Андрей сказал совсем другое:
— Поезжай домой. Завтра прилечу, и ты мне все расскажешь.
Кире показалось, что его голос звучит как-то напряженно.
— Андрей, ты… занят?
— Немного. До завтра.
И отключился.
— Не поняла, — вслух удивилась Кира.
Конечно, вряд ли он испытал душевный подъем, когда она позвонила ему ночью, но все же…
Кира подумала еще немного и решила, что на сегодня с нее хватит умственных усилий. Ляжет-ка она спать-почивать и забудет на время и о маньяках, и о мужиках.
Так она и поступила. Поехала домой, постояла минут пятнадцать под душем и завалилась в постель.
Завтра вечером все выяснится.
Все и выяснилось. Причем раньше, чем она предполагала.
Борисоглебский заявился в семь утра, когда Кира только начала продирать слипающиеся глаза.
— Ну-у… Я почти никуда не езжу. Из Португалии я привезла бутылку хорошего портвейна, но я ведь не показатель, правда?
— Привет, — сказал он и даже не дал ответить, сразу заткнул рот поцелуем и поволок в спальню.
— Наверное, ты думаешь о сувенирах то же, что и я.
Впрочем, Кира не сопротивлялась.
Маленькие лживые вещички.
В десять она позвонила на работу и, наврав с три короба, отпросилась до полудня. Цедя слова сквозь зубы и делая длинные паузы, полковник Шарафутдинов отпустил, но пригрозил карой, если ровно в двенадцать ноль-ноль она не явится на службу.
Ложь может быть пластмассовой, стеклянной, бумажной. А может быть склепанной из нержавейки, из пластиковой крошки; она может быть наспех сшита из нескольких кусков ткани, сочинена из дерева — с обязательными неаккуратными потеками клея на стыках. Она не отражает характер Города, его привязанности, его улицы, его ночи и дни; она не несет никакой особой информации, ее единственное достоинство —
Кира ощутила дежавю. Совсем недавно он уже разговаривал с ней так. Подозревает все-таки. Ну тогда вызови и прямо спроси! К чему эти тягучие, как резина, интонации?
стоимость.
Разозлившись, Кира растолкала Борисоглебского и пошла варить пельмени. Есть вдруг захотелось ужасно.
Стоит она сущие гроши.
— Надолго прилетел? — спросила она, когда Андрей доплелся до кухни.
— Представь, что я заполню свободное пространство брелками и нашлепками на холодильник. И еще пепельницами. Бутылочками с сангрией. Футбольными вымпелами. Пляжными тапками. Подставками под горячее. Дерьмовыми веерами и кастаньетами из пластмассы, которые даже в руки взять противно. Каково это будет, а?
Борисоглебский обнял ее сзади и потерся о макушку.
— Я просто предлагаю самые разные варианты…
— Не прилетел, а приехал на машине. Решил, что так быстрей.
В числе вариантов упоминаются музыкальные диски, модели для сборки (предпочтение отдается кораблям, но самолеты и танки тоже сойдут); антиквариат (где разжиться антиквариатом, Фэл умалчивает) и, наконец, сигары.
— С водителем?
— Сигары… Совсем неплохо, — замечает Габриель. — Они могли бы привлечь тех, кто не особенно жалует книги.
— Нет, сам. Сашка, он… В общем, не хочу ни лишних ушей, ни лишних глаз.
— Ты еще поддерживаешь коллекцию?
Неужели соскучился так сильно, что не было сил дождаться рейса? А вчера она уж было подумала…
— Так насколько?
Жизнь сигары в хьюмидоре (если правильно ее организовать) может длиться несколько десятилетий. Конечно, это не вино, и время не особенно идет ей на пользу, но всегда есть шанс сохранить ее лучшие качества.
— На пару дней. Но дела начнутся завтра. А что, если сегодня…
— Меня начальство пасет.
Габриель следит за температурой и влажностью в хьюмидорах, периодически осматривает сигары на предмет белого налета и прочих напастей — и до сих пор, за исключением одного-единственного нашествия жучка Lasioderma serricorne, никаких инцидентов не было.
— Узнали, что ты занимаешься этим делом?
— Хочешь, чтобы я выставил коллекцию на продажу? Это невозможно. Она столько лет была со мной… Я не стану ее продавать — ни оптом, ни в розницу.
Кира дернула плечом.
— Я вовсе не имела в виду коллекцию. С поставщиками сигар связаться не так уж сложно… А еще на твоем месте я попыталась бы выйти на кубинцев. Вспомни, кем был твой отец и сколько лет он отдал Кубе… Когда-то давно ты присылал мне копию листка с названиями сигар. Там еще было имя…
— Андрюш, помнишь, ты говорил, что почувствовал за собой слежку? И что, больше не следят?
— Хосе Луис Салседо.
— У тебя прекрасная память, дорогой мой! Прекрасная…
Борисоглебский пожал плечами.
Не так уж она хороша — память Габриеля. Особенно если учесть предыдущую реплику Фэл — о поставщиках. Кто-то когда-то уже говорил Габриелю о поставщиках, вот только что они поставляли?…
— Честно говоря, не знаю. Все дни я безвылазно торчал на работе. Домой ездил только ночевать на служебной машине. В дороге клевал носом, проверяться было лень. Но это не значит, что никого не было.
— …и почему бы тебе не потревожить этого Хосе Луиса?
— А здесь, в Питере, ничего не замечал?
Андрей взглянул пристально и отодвинул чашку.
— Я даже не знаю, кто он. Где он сейчас. Может быть, он умер, а может, что хуже, был врагом отца.
— За тобой тоже, что ли, следят?
— Пока нет. Но это может быть вовсе не Кружилин.
— Имена врагов не хранят в записях. Их помнят наизусть, — неуверенно говорит Фэл.
— А кто? Ваши?
— Если я на подозрении, то вполне возможно.
— Я думал, только у нас следят за своими.
— Как ты можешь знать? У тебя есть враги?
— А мы что, хуже? — хмыкнула Кира и скомандовала: — Собирайся. Отвезешь меня на работу.
Одетый, он зашел в кухню и увидел Киру, стоящую у окна. Она говорила по телефону и при этом, глядя в зеркальце, красила губы.
— Нет. Это предположение. Просто напиши ему, и все прояснится.
Почему-то Борисоглебский сразу догадался, что позвонил муж.
— Я подумаю…
Он быстро вышел из кухни, но последнюю фразу все-таки услышать успел:
— А как поживает твоя сестра?
— Хорошо, поговорим.
— Мария-Христина? Понятия не имею. Наверное, хорошо. Она решила заняться сочинительством.
Он не просто сел в машину. Он захлопнул дверь. Как будто разговор мог быть слышен даже здесь.
— Вот ужас!
Забравшись на сиденье рядом с ним, Кира пристегнулась и потерла руки. Андрей покосился. Веселая. Рада, что у них с мужем может все наладиться?
— Ты чего смотришь букой? — повернулась она к нему.
— Уже выпустила два романа. Дебютный остался незамеченным, а на второй были отклики.
Борисоглебский решил, что экивоки в данном случае неуместны.
— Случайно услышал, как ты разговаривала с мужем. Точнее, договаривалась о встрече.
— Надеюсь, критика задала ей перцу. Разгромила в пух и прах! Камня на камне не оставила! Смешала с землей!.. Она такая неприятная, твоя сестра. Злобная, алчная… Что хорошего может написать злобный и алчный человек?
— Договаривалась. И очень рада, что разговор состоится.
— Ничего. — Габриелю не хочется расстраивать Фэл. — Но, в общем, книгу приняли благосклонно. Отметили умение строить сюжет и общий позитивный настрой, который несут ее тексты. «Роман, вселяющий надежду в одинокие женские сердца» — так было написано.
Андрей аккуратно вырулил со двора.
— Какая гадость! Этим бумагомарателям пора бы уяснить, что надежда в одиноких женских сердцах может возникнуть на пустом месте. От одного мужского чиха. От одного пука. От простого ковыряния в зубах.
— Ты вроде говорила, что все окончательно. Или нет? Есть надежда на примирение сторон? — как можно равнодушнее спросил он.
— Личный опыт? — осторожно спрашивает Габриель.
Кира вдруг расхохоталась.
— Ну тебя! — Фэл смеется и, как в детстве, ерошит ему волосы. — А критические статьи наверняка были проплаченными. Или написанными ее любовниками. У нее их миллион, как пить дать.
— Ты всегда будешь со мной разговаривать на дипломатическом наречии? Какое, на хрен, примирение сторон? Он застукал нас в неглиже! Или ты думаешь, что Гречин — терпила? Отнюдь, как говорит моя бабка. Он хочет оставить за собой последнее слово, а для этого опустить меня ниже плинтуса. Да что там опустить! Заколотить, законопатить и залить раствором бетона. Он никогда не проигрывал и не собирается начинать.
— Миллиона любовников нет ни у кого.
— Господи, это всего лишь образ! Твоя сестра и в ранней юности не была пуританкой, а с возрастом такие качества лишь усугубляются.
— Вы разговаривали довольно мирно.
— Это плохо?
— Плохо, когда начинаешь манипулировать влюбленными в тебя людьми. Не сомневаюсь, что она это делает. Помнишь, как она вертела тем парнем, что сопровождал ее повсюду? Такой высокий, нескладный, но лицо у него было хорошее…
— Так это его обычный приемчик! Стелить мягко, чтобы я купилась и своими ножками поднялась на эшафот. Он не может быть виноватым. Никогда. Он не пьет, не курит, не изменяет, зарабатывает. Он идеальный. Представь, каково ему узнать, что жена спит с другим, да еще не собирается каяться. Но самое ужасное для него — оказаться в смешном положении. А эта сцена с женой в простыне и любовником в трусах…
— Хавьер? Темная лошадка?
— Да.
Андрей сделал трагическое лицо.
— Хавьер погиб.
— Не продолжай. Меня уже душит сочувствие к нему. Сейчас заплáчу.
— Да что ты говоришь! Как это случилось?
— И правильно сделаешь. Я этого не умею, а оплакивать есть чего.
— Я не знаю в точности. Кажется, его тело нашли возле казино в Монте-Карло… С карманами, полными фишек.
— Тогда чуть позже. Сначала нужно заехать на заправку. Не хочу, чтобы мои рыдания стали достоянием общественности.
— Странно. Он не был похож на игрока.
— Да, лучше потерпи, а то не поймут, — улыбнулась Кира и, не сдержавшись, чмокнула Борисоглебского в ухо.
— Он искал «Золотой Бугатти». Ты помнишь про «Золотой Бугатти»?
Умеет парень снять напряжение. Ей это нравится в людях. В Борисоглебском — вдвойне и даже втройне. Ужасно нравится.
— Что-то припоминаю…
И что с этим делать? Ясно же, что дипломат и следователь — разные биологические виды. А уж про заводские настойки и говорить нечего.
— Дорогущая машина, которую отец завещал тебе. А ты сказала: если Мария-Христина его найдет, пусть им и подавится.
— Если понадоблюсь, звони, — сказал он напоследок, проводил ее глазами и проверился.
— Я сказала: «пусть подавится»?
Не заметив ничего подозрительного, Андрей решил, что возможность обнаружить слежку возрастет, если отправиться за город, например. Он развернулся на перекрестке и поехал на кладбище.
— Вроде того.
Надо навестить бабу Полю.
— Это на меня не похоже. А насчет «Золотого Бугатти»… Думаю, его не существует в природе.
Не забывая поглядывать в зеркала, он ехал и думал о них с Кирой.
— Я тоже думаю, что не существует. Но Хавьер погиб. И еще несколько человек, кроме Хавьера. Мария-Христина сделала это сюжетом книги. Не помню только — первой или второй.
Вчера она позвонила как раз в тот момент, когда по другой линии он разговаривал с Соней.
— Эти несколько человек имели отношение к твоей сестре?
— Похоже на то.
Разумеется, Андрей подозревал, что чудесная девушка Соня позвонила среди ночи не случайно, а очень даже специально. Даже то, что говорила она заплетающимся языком, изо всех сил изображая даму, у которой просто поехала крыша от выпитого, наверняка было продумано и срежиссировано. И все это вполне в Сонином духе. Она вообще любила перфомансы, которые ей прекрасно удавались.
— Отвратительно, — в сердцах бросает Фэл. — Манипулировать влюбленными в тебя людьми — плохо, а манипулировать влюбленными и к тому же мертвыми — отвратительно!
— Все так делают. Разве нет?
— Ты про мертвых?…
Про мертвых Габриелю известно немного.
Она была первой женщиной, на которую он смог посмотреть после смерти Ирины. Наверное, хотел попробовать вернуться к жизни. Ничего монументального не планировал. Просто красивая девушка рядом и отличный секс. Но Соня прилипла как банный лист. Когда Борисоглебский попытался в лучших традициях закончить отношения миром, она включила шантаж. Шантажировала всем, что попадалось под руку. Сначала тем, что он был ее первым мужчиной, затем беременностью, потом выкидышем, депрессией после выкидыша, ну а в качестве тяжелой артиллерии использовала проверенный ход — угрозу самоубийства.
Не больше, чем Фэл, с ее межгалактическими эмпиреями. Знания о мертвых, которыми они питаются (каждый за своим столом), когда-то ограничивались совместным присутствием на похоронах отца. Затем наступил черед книжного постижения смерти, спектрального постижения смерти, а также вполне осязаемых и человеческих слухов о ней. Из эпистолярных простыней, которыми Фэл застилает жизненное пространство Габриеля, ему известно, что за десять лет Фэл не потеряла никого из знакомых и друзей.
Разумеется, ни беременности, ни выкидыша не было, да и насчет первого мужчины она соврала — не настолько он был пьян, — но ее потуги действительно оттянули разрыв. Ему просто было ужасно жаль эту красивую, неуверенную в себе девушку. Он пытался объяснить ей, что в мире наверняка есть полсотни мужчин, для которых она станет настоящим подарком, но Соне был нужен только он. Почему, так и осталось загадкой. В конце концов Борисоглебскому надоели эти ежедневные сеансы психотерапии, и он спасся бегством.
Знакомый фотограф, знакомый репортер криминальной хроники, знакомый щенок бассет-хаунда и знакомая кошка.
С тех пор прошло три года, и надо же какой пассаж: Соня откуда-то узнала о его возвращении и, как выяснилось, готова приняться за старое. Андрею казалось, что обвинить его больше не в чем, но с первых минут разговора он понял, как жестоко ошибался. Изобретательности Сони не было границ. На этот раз, перемежая рыдания со злобными проклятиями, она заявила, что все эти годы лечилась от нехорошей болезни, которую мог занести только он.
Знакомый фотограф, по словам Фэл, никогда не работал в горячих точках и не подвергал себя опасности. Он занимается созданием рекламных буклетов для одной компании, специализирующейся на фруктах и соках, а фрукты и соки способствуют долголетию гораздо больше, чем тяжелая пища, всякие там булочки, пирожные, сосиски и копченая колбаса. Знакомый репортер давно забросил худосочную колонку криминальных новостей и теперь ведет рубрику «рестораны и другие развлечения».
Жизнь такая рубрика никоим образом не укорачивает.
Обомлевший от изумления Борисоглебский какое-то время молча слушал, тут и раздался спасительный звонок Киры.
Коллеги Фэл добираются на работу пешком, редко сталкиваясь с такими повышенными источниками неприятностей, как автомобиль или велосипед. А если и садятся за руль, то не превышают скорости, заявленной в населенных пунктах, и всегда вовремя уходят от столкновения с белками, оленями и прочими животными.
Ее голос вернул Андрея к реальности. Отбросив дипломатические тонкости, он наконец назвал вещи своими именами и сообщил девушке Соне, что если она не прекратит его преследовать, он заявит в полицию, потребует медицинского освидетельствования, и если окажется, что она психически здорова, то за наглый шантаж его адвокаты отправят ее в места не столь отдаленные минимум на два года. Это была неправда, но его решительный тон подействовал. Соня замолчала. Он не стал проверять, как долго будет длится ее растерянность, и повесил трубку.
Еще у Фэл есть друг-скульптор и друг-дирижер. Скульптор лепил Фэл в образе Марианны во фригийском колпаке (Габриель видел снимки: Катрин Денев и Софи Марсо в тех же колпаках выглядят не лучше). С дирижером они обедают по воскресеньям, если, конечно, он не уезжает на гастроли или не концертирует в ближайшей филармонии; это не связано с чувствами дирижера и чувствами Фэл. Дирижер — гей, так что они просто подружки.
— Говорил же капитан Жеглов, что бабы доведут меня до цугундера, — вынес он вердикт, налил себе виски и уже собрался выпить, но вдруг поставил бокал, оделся и вышел из дома.
По статистике, скульпторы, в общей своей массе, живут намного дольше художников-станковистов, художников-графиков и художников, работающих с тканями и стеклом. А дирижеры живут намного дольше исполнителей-виртуозов, будь то скрипачи, пианисты или виолончелисты. В благоприятных условиях они доживают до девяноста, знает ли об этом Фэл?
Хорошо, что Сашка не стал отгонять машину, собираясь приехать за ней утром. Почему-то Андрею не хотелось терять ни минуты.
Если и нет, то просекает ситуацию на интуитивном уровне. Фэл оберегает себя от возможных потрясений, связанных со смертью, разве можно упрекать ее в этом?… Что же касается кошки и щенка бассет-хаунда — странным образом эти двое еще живы. Кошка является патриархом огромного кошачьего семейства, а щенок бассет-хаунда превратился в пожилую сучку, страдающую повышенным дружелюбием, хроническим циститом и опущением почек. Усыпить ее ни у кого не поднимается рука, пусть все идет естественным путем.
На трассу Москва — Петербург он выехал довольно быстро и нажал на газ.
Естественный путь.
Доедет часа за четыре.
Если следовать им, то смерть не покажется чем-то ужасным, а в некоторых случаях и вовсе выступит избавительницей.
Всю дорогу он пытался понять, что связывает его с Кирой Смородиной, но, кажется, так и не смог.
К тетке-Соледад это не относится.
Наверное, поймет позже. Если это вообще возможно.
Те слухи о ее кончине, которые доходили до Габриеля, выглядят не менее чудовищно, чем сама кончина: Соледад была разорвана на мелкие куски восторженной и наэлектризованной толпой страждущих.
На кладбище он пробыл недолго, но, выйдя за ограду, сразу уехать не смог. Позвонил отец и, мимоходом поинтересовавшись, чего это вдруг сын сорвался среди ночи в Питер, завел разговор о срочном поручении от министра.
Габриель хорошо помнит ее и бабушкины приезды на Страстную неделю — в то время, когда он был ребенком. И помнит, что именно думал о душе Соледад: она стеклянная, похожая на водяные часы клепсидру. Люди, навещающие тетку-Соледад, тоже сохранились в памяти: сначала это были женщины, с которыми Соледад уединялась на непродолжительное время — в комнате за закрытыми дверями. Женщин становилось все больше, а временные промежутки все короче. Затем к женщинам прибавились мужчины, не всегда опрятные, но почти всегда угрюмые, снедаемые изнутри каким-то очень сильным чувством.
— Я предполагал, что мы обсудим сегодня днем с помощником. Времени на подготовку визита не так много, Андрей.
Сначала Габриель думал, что чувство это — любовь, какой ее описывают в толстенных душещипательных романах. Если бы он прислушался к рассказу Марии-Христины о произошедшем в семье убийстве, которое тщательно скрывалось и тщательно отмаливалось, — мысль о любви не пришла бы ему в голову.
— Я в курсе. Проект программы помощница отправит сегодня к обеду. Я буду завтра к двенадцати.
Это не любовь.
Отец помолчал. Андрей понимал, что за этим молчанием стоят незаданные вопросы, и оценил отцовскую выдержку.
Это — страх, порождаемый совершенным преступлением. И страстное желание избавиться от него и снова обрести былую легкость и ясность бытия. И попытка успокоить нечистую совесть, задобрить ее, заговорить ей зубы.
— Не волнуйся, я контролирую ситуацию, — мягче, чем было принято в общении с родителем, сказал он.
— Маме привет? — усмехнулся отец.
Для таких, не слишком благородных, целей и нужна тетка-Соледад. Она вроде сосуда — той самой клепсидры, где хранятся чужие преступления и проступки. Сосуд удобен для всех, особенно для приходящих женщин и мужчин. Шепнуть о преступлениях и проступках Соледад — все равно что облегчить душу, избавиться от греха и больше никогда не вспоминать о нем.
— Разумеется.
Вряд ли за всеми проступками тянется кровавый шлейф. Это могут быть штуки помельче — супружеские измены (к ним склонны женщины), разбои и грабеж (к ним склонны мужчины), кражи всех мастей (к ним склонны оба пола). О причинах визитов к Соледад можно лишь догадываться, но однажды Габриель увидел в окрестностях своего дома Птицелова.
— Дяденька, подай сироте на хлебушек, — вдруг услышал он сиплый от вечного перепоя голос.
Во второй и последний раз.
Сидевший в инвалидном кресле здоровенный мужик смотрел на него, прищурившись. Андрей сунул руку в карман и достал завалявшуюся там с давних пор десятифунтовую купюру.
— Это что? — удивился попрошайка.
Это во всех отношениях эпохальное событие произошло спустя непродолжительное время после их первой встречи. Птицелов не восстановил билет и не уехал из города, как надеялся Габриель, — следовательно, его смерть в купе для некурящих была отложена на неопределенное время. Жизнь тоже не пошла на пользу Птицелову — выглядел он еще хуже, чем тогда, когда Габриель болтался у него на руке и лепетал о поисках человека по фамилии Молина. Островки щетины стали гуще, волосы спутались окончательно, и вокруг рта добавилось несколько новых морщин. На Птицелове не было поварской куртки, ее место заняла черная рубаха с длинными рукавами. Рубаха заправлена в стянутые ремнем джинсы, тупоносые ботинки вычищены, хоть и не до конца: к подошвам прилипли ошметки глины.
— Pounds, — машинально ответил Борисоглебский и пошел к машине.
Габриель увидел Птицелова из окна отцовского кабинета — он стоял на противоположной стороне улицы, подпирая стену плечом и перекатывая во рту незажженную сигарету.
Выезжая со стоянки, он краем глаза заметил, что нищий задумчиво смотрит ему вслед.
От ужаса и предчувствия близкой расправы (Птицелов пришел к нему — к кому же еще? пришел потребовать свои вещи и, при случае, вышибить дух из тела) у Габриеля подкосились ноги. Он рухнул на пол, закрыл глаза, скорчился и подтянул колени к животу. Сколько можно пролежать на полу с закрытыми глазами?
«Раздумывает, не было ли это вербовкой», — подумал Андрей и усмехнулся.
Сколь угодно долго. Сто лет. Двести. Всю жизнь.
Да… Шпион из вас точно не получился бы, господин Борисоглебский.
Габриель заворочался минут через пятнадцать, когда ужас, сковавший его тело, слегка ослабил хватку и уступил место самому обыкновенному невинному страху, сходному со страхом темноты, страхом высоты, страхом перед змеями и страхом никогда не вырасти и на всю жизнь остаться десятилетним. С подобными страхами справляться легко: нужно только набрать в рот побольше воздуха, сделать несколько рассудительных вдохов и выдохов и сказать себе: ничего дурного со мной не произойдет.
Выехав с территории кладбища, он проверился. Кажется, никого.
В доме полно людей, и они не бросят Габриеля в беде. В доме полно дверей, которые не перед всяким распахнутся, а уж перед человеком со спутанными волосами — тем более. После того как сумка Птицелова была выпотрошена и оставлена в укромном уголке, они с Осито проявили максимум осторожности: петляли по улицам, запутывая следы и то и дело оглядываясь — нет ли хвоста?
Успокоившись, он встроился в правый ряд и тут же заметил, как его маневр повторила неприметная «Шевроле», ехавшая через две машины сзади.
Хвоста не было.
— Вот и ты, голубчик, — констатировал Андрей и набрал Киру.
Хотя взрослый Птицелов и сильнее ребенка Габриеля, но он совсем не такой ловкий, не такой юркий, не так быстро бегает. И он ни за что бы не нашел Габриеля, если бы не знал, где искать.
Она сбросила звонок, но через минуту перезвонила.
А он не может знать, не должен.
— Ты далеко? — не дав ему открыть рот, спросила она.
Найти в большом городе мальчишку без особых примет (а Габриель — именно такой мальчишка), не имея на руках его имени и адреса, — невозможно. Значит, то, что Птицелов возник поблизости, является простым совпадением. Случайностью.
Случайность, как же!
— Примерно час пути до города.
Птицелов прошел по улице, не замедляя шага, — прошел и скрылся вдалеке, вот это была бы случайность! Но он стоит на противоположной стороне, глазеет на окна и никак не решится закурить: случайностью и совпадением здесь и не пахнет.
— Через два у тебя.
Поднявшись и ощущая дрожь во всем теле, Габриель отгибает штору и выглядывает из-за нее: проклятый Птицелов все еще стоит. Правда, теперь без сигареты и не один. Он разговаривает с женщиной и сосредоточенно кивает головой. К ним подходит еще одна женщина, и они беседуют уже втроем. После этого Птицелов скалит в улыбке узкие губы и снова кивает головой.
Она отключилась. Борисоглебский немного покрутился по городу и в конце концов убедился, что ему показалось.
Женщины говорят все жарче, перебивая друг друга, но он, похоже, больше не слушает их.
— Если что, то я проверил: слежки не было, — с ходу отрапортовал он и не удержался — потянулся поцеловать.
Поворачивается и уходит, ни разу не оглянувшись.
Кира отстранилась.
И спустя десяток лет Габриелю ничего не стоит вызвать в памяти фигуру Птицелова: он идет не быстро и не медленно, руки сложены за спиной в замок, пальцы переплетены. Дома, мимо которых он проходит, на мгновение теряют свой естественный цвет, становятся темнее, как будто попали в тень от гигантской тучи.