– Мне бы поесть. Десять лет во рту маковой росинки не было.

— А потом удивляются, почему у визиря зарплата в сто раз выше, чем у архитектора, — сказал визирь.

Высунувшись из носилок, он крикнул рабам:

– В дом не пущу, – сказала тётушка строго. – Пока тепло, жить будешь в бане, а там решим.

— Шире шаг, ленивые скоты! Раз-два, раз-два, ногу от бедра! Я что, сам должен свои носилки таскать?..

Серафим удовлетворённо кивнул. Прагматизм этой женщины был ему понятен, а забота даже приятна.

И откинувшись снова на подушках, утомленно вздохнул:

– Еду сейчас вынесу прямо сюда. Гордей, включи свет!

— Господи! Ну, почему в этой стране никто не умеет работать, как следует?..

Старик вздохнул и потянулся к стене. Послышался щелчок, и над дверью зажглась лампочка.

– Электричество? Здесь? – Серафим удивлённо приподнял брови.

Среднее образование в племени команчей

– Десять лет прошло, мой мальчик. – Тётушка снова окинула его внимательным взглядом, а потом сказала: – Я рада, что ты вернулся!

— Мой сын плохой индеец, — сказал вождь Большая Шишка. — Позови его сюда!

– Я тоже рад, – соврал он.

Жена высунулась из вигвама:

— Позор Семьи! — крикнула она. — Иди домой, Позор Семьи! Твой отец будет говорить с тобой.

Глава 38

Она отдернула полог и в вигвам вбежал с улицы их сын. Он был встрепан и чумаз, в одной руке он держал игрушечное копье, в другой — игрушечный скальп.

— Мы с мальчишками играем! — затараторил он с порога. — Папа, можно мы сперва доиграем?.. У нас в разгаре битва с бледнолицыми, мы уже почти победили…

В бане Серафим прожил до самых холодов. Время, отведённое ему на знакомство с новым миром, он тратил с умом. Первым делом он обучился грамоте. Дальше было проще, дальше он просто читал книги. Сначала это были книги из личной библиотеки тётушки, потом школьные учебники, книги из сельской библиотеки и вся доступная периодика. Серафим поглощал знания, как изголодавшийся человек – хлеб. Увлёкшись, он забывал есть и спать, а тётушка ворчала на него за это.

— Я был бы крайне благодарен, если бы сначала услышал ваше мнение.

— Хао! — властно воскликнул вождь Большая Шишка, поднимая вверх ладонь. — Помолчи, сын, и подойди ко мне.

Дядюшка Гордей первое время относился к Серафиму настороженно. Может, опасался, что тот рано или поздно перекинется в угарника. А может, больше не видел в нем своего некогда горячо любимого племянника.

Она пожала плечами, будто все это было слегка нелепым, а вовсе не «деликатным».

Позор Семьи умолк и поник головой. Когда он проходил мимо очага, мать шепнула:

— Если бы он только понял, что куда предпочтительнее, чтобы он сам за себя думал, чем… ну, вы понимаете, что я подразумеваю.

— Опять двойку схлопотал? Вот сейчас отец надерет тебе уши-то! Говорила тебе: займись вечером уроками!

Но время шло, и все они привыкли. Серафим, к их осторожной, какой-то болезненной заботе, а они к тому, что он теперь совсем иной, и пылающие символы на пороге – это лишь малая часть случившейся с ним трансформации.

— Но какое-то разочарование имело место?

— Помолчи и ты, мать моего сына! — сказал вождь. — Говорить буду я.

Пожалуй, дядюшка понимал Серафима даже лучше, чем тётушка. Вдвоём они ходили на болото, когда им обоим становилось невмоготу. Марь даровала им новую жизнь, но не отпускала, тянула назад, то в трясину, то на торфяники. Только на болоте Серафим чувствовал себя по-настоящему живым. Только там окружающий мир делался чуть ярче, чуть объёмнее.

— Естественно, в начале мой муж был несколько расстроен. То есть мы оба. Но… согласились не соглашаться. И Питер прекрасно знает, что во всех других отношениях мы им гордимся.

Мать отвернулась к котлу, булькавшему над очагом, а вождь окинул сына долгим и тяжелым взглядом.

Серафим никогда не спрашивал у дядюшки о его чувствах. Не было в этом нужды, потому что дядюшка явно чувствовал то же самое. Марь не забрала у него душу, но что-то всё-таки оставила себе на память. Серафиму иногда казалось, что дядюшка тоскует по безвозвратно потерянному времени.

— Так что образ кого-то, кто отдавал все силы созданию очень приятного мира для того лишь, чтобы узнать, что его сын и наследник этот мир отвергает, вводил бы в заблуждение?

— Скажи-ка мне, сын, — начал он медленно, — что это такое?

Их объединяло и ещё кое-что. Они оба были изгоями, людьми без документов, внятного прошлого и ясного будущего. Дядюшка сторонился людей. Собственно, о самом его существовании знали лишь единицы. Но даже они не подозревали, кто он на самом деле.

Она выпрямилась.

В руках он держал веревку с множеством завязанных на ней узелков.

Но Питер его не отвергает. Он без ума от этого дома. От нашей жизни здесь. Что бы он там ни говорил. — Она улыбнулась с заметной холодностью. — Я убеждена, сержант, что это наиабсурднейший ложный след. Самое худшее давным-давно осталось в прошлом. И ведь есть еще две дочери. Об этом не следует забывать. — Она добавила: — Не считая легкого флирта Питера с Карлом Марксом, мы действительно были до отвращения счастливой семьей.

Правду знала лишь Катюша, выросшая из маленькой ясноглазой девочки в красивую девушку. Она знала и про собственного деда, и про Серафима. Ей никто ничего не рассказывал, но кровь – не водица. Или наоборот водица? Тёмная болотная водица, нашёптывавшая своим девочкам тайны, показывавшая сны и дарившая удивительные силы? Пожалуй, так оно и было, потому что появлению Серафима Катюша не удивилась. Она, как и тётушка, обняла его, прижалась щекой к его впалой груди, чтобы проверить, бьётся ли его сердце. Сердце билось, и Катюше этого было достаточно. А Серафиму было достаточно того, что не придётся вычёркивать её из короткого списка «своих» людей. «Своих» у него было всего четверо: тётушка Марфа, дядюшка Гордей, Катюша и Феликс.

— Узнаешь?

Феликс, пожалуй, был чуть больше своим, чем остальные. Жизнь его не пощадила, и выглядел он едва ли не старше самого Серафима, но в душе оставался тем же наивным мальчишкой. Феликс, как и Катюша, принял его без лишних расспросов. Если его и удивил тот факт, что Серафим за прошедшие годы совсем не изменился, то виду он не подал. И вопросов, где Серафим был все эти годы и чем занимался, задавать не стал, а просто порадовался его возвращению.

Позор Семьи молчал, ковыряя земляной пол вигвама большим пальцем ноги.

У сержанта начало складываться примерно то же впечатление, которое у него возникло в разговоре с мисс Парсонс, что его собеседница твердо предпочитает неведение докапыванию до истины. Пусть он здесь, потому что она настояла на продолжении расследования, однако он подозревал, что настоятельность была больше напоказ и не диктовалась отчаянной потребностью узнать правду. Он продолжил расспросы и не получил никакой помощи. Казалось даже, что она знает, где ее муж, и оберегает его. Сержанту внезапно пришла в голову интуитивно абсурдная мысль, порожденная только бессилием и похожая на те, которые одолевали миссис Филдинг в первый вечер исчезновения: что, если ему следовало бы сейчас с ордером в руке обыскивать Тетбери-Холл, вместо того чтобы вести вежливый разговор в гостиной? Но предположить, что миссис Филдинг способна на подобное преступление, значило бы счесть ее совсем не той, какой она со всей очевидностью была… женщиной, приваренной к ее роли в жизни и ее общественному положению, исключительно корректной и исключительно лишенной воображения. Сержант также учуял глубоко уязвленное тщеславие. На нее лег отблеск позора, и где-то в недрах души это ее страшно жгло. Он предпочел бы, чтобы она этого не прятала.

Сестра Серафима умерла два года назад. Её сын, который был немногим старше Катюши, обосновался в городе. Пожалуй, племянник был пятым в списке «своих» людей, но вмешиваться в его жизнь Серафим не планировал. Для начала ему стоило разобраться с собственной судьбой.

— Ну, тогда я сам скажу, — проговорил Большая Шишка. — Это твой дневник, написанный узелковым письмом.

Серафим разобрался. Как смог, так и разобрался. Он выбрал пусть и не самый законный, но самый короткий путь. Тот путь, который подсказало ему болото.

Позор Семьи шумно втянул носом сопли. Ему было прекрасно известно, что за веревка находится в руках у отца.

Он коротко поговорил с обеими дочерьми. Тот же единый фронт. Папочка иногда выглядел усталым, он же работал так фантастически много, но отец он супер. Младшая, Каролина, которая плавала у берегов Греции, когда все произошло, добавила один маленький — и противоречащий момент. Она чувствовала, что почти все, «даже мамочка», не понимали, как важна для него жизнь в деревне — его ферма. Тони (управляющий фермы) просто бесился из-за того, что папочка всегда за всем следил. Но только потому, что папочка все это любил, он «словно хотел быть на месте Тони, нет, правда». В таком случае почему он не отказался от своей лондонской жизни? Каролина не знала. Она полагала, что характер у него был много сложнее, «чем мы думали». И она выдвинула предположение даже еще более фантастическое, чем все прочие.

— И что я вижу? — продолжал вождь. — Диктант по индейскому языку — двойка. Стрельба из ружья — опять двойка!

Болото надёжно хранило свои тайны и богатства. Это и оружие, с незапамятных времён захороненное в его недрах вместе с телами хозяев. И украшения. Не те удивительные, которые всё ещё умел, но больше не хотел делать сам Серафим, а снятые с мертвецов. Мертвецам побрякушки ни к чему, но они нужны людям, знающим в них толк. Таких людей Серафим нашёл очень быстро. И так же быстро он нашёл человека, который справил ему новые документы. Отныне он был не Серафимом, а Антоном Палычем. Вот такая ирония! За первые заработанные деньги он купил полное собрание сочинений Чехова – маленький символ его стремительного взросления.

— Вы знаете про гору Афон? В Греции? (Сержант покачал головой). Мы проплыли мимо, когда я была там. Она вроде как отведена исключительно под монастыри. И там есть только монахи. Одни мужчины. Они даже не разрешают там куриц и коров. Я понимаю, что это покажется глупым, но что-то вроде. Где он мог бы побыть в одиночестве.

Он замолчал, пристально разглядывая сына, пытаясь обнаружить в нем признаки раскаяния.

— И это мой сын! — произнес он. — Сын вождя племени! Какой позор!

К успеху Серафим шел быстро, не останавливаясь, не оглядываясь назад, не испытывая ни боли, ни ненужных рефлексий. Очень скоро он перестал быть Антоном Палычем, а стал Марионеточником – человеком, которого уважал и боялся весь криминальный мир. Вот только человеком ли?

Однако когда речь зашла о конкретных признаках этой тяги к одиночеству, обе девушки, как и все остальные, ни на что конкретное указать не могли. То, что их брат находил лицемерным, они, видимо, считали верностью долгу и самопожертвованием.

Краснолицый Позор Семьи покраснел так, что стал похож на вареную свеклу.

Несколько минут спустя миссис Филдинг поблагодарила сержанта за его старания и, хотя была половина первого, не пригласила его к ленчу. Он поехал назад в Лондон, совершенно справедливо считая, что мог бы оттуда и не уезжать

По пути к вершине он и буквально, и фигурально терял «своих». Тётушки с дядюшкой не стало через десять лет. Умерли в один день. Прямо как в сказке. Серафиму – нет, теперь уже Марионеточнику! – позвонила Катерина. Он обещал приехать на похороны, но вместо этого просто передал деньги. Катерина отказалась и от денег, и, кажется, от него самого. Марионеточник не расстроился, у него были неотложные дела. На могилы «своих» стариков он приехал через год. Приехал один, без свиты. О «своих» людях, пусть даже уже мёртвых, он не рассказывал никому. Они совершенно точно не были его ахиллесовой пятой. Они были его тайной, тончайшей нитью, позволявшей ему окончательно не заблудиться во тьме.

— Ну, ладно диктант, — сказал вождь. — Я могу понять, орфография узелкового письма дается не всем. Но вот это: «Скальпирование бледнолицых — три с минусом»! Скальпирование бледнолицых! Сын, ты знаешь, что я в твоем возрасте был лучшим в классе по скальпированию?..

Более того, он чувствовал, что сыт по горло этим чертовым делом. Еще оставались люди, которых ему предстояло увидеть, но он не ожидал, что они хоть что-нибудь добавят к общей — и в целом пустопорожней — картине. Он понимал, что ощущение вызова начинает быстро сменяться ощущением поражения и что вскоре он начнет уклоняться от не обязательных встреч, а не искать их. Одним из таких потенциальных источников, вычеркнуть которые из его списка у него имелись все основания, была Изобель Доджсон, подруга Питера. Кто-то подробно расспросил ее еще во время предварительного следствия, и ничего существенного она не сказала. Но ему запомнилось одно случайное упоминание о ней в Скотленд-Ярде, а хорошенькая девушка всегда плюс, даже если ей нечего сказать. Каролина и Франческа при личной встрече не оправдали обещание красоты, заложенное в их именах.

Позор Семьи уныло кивнул, не отрывая глаз от пальцев на ногах.

Навещать Феликса Марионеточник не стал. Он навестил председателя колхоза. Спустя месяц Феликсу дали дом. Сейчас это назвали бы спонсорской помощью малоимущим, а тогда это была банальная взятка. За деньги, оставленные Марионеточником в кабинете председателя, можно было построить два таких дома. Это была честная плата за возможность сделать хорошо одному из «своих» людей, оставаясь при этом в привычной и уютной тени.

Она вернулась из Парижа 13 августа в середине самой жаркой недели за многие годы. Сержант заранее отправил ей короткое письмо с просьбой связаться с ним, как только она вернется, и она позвонила на следующее утро невыносимо душного и влажного четверга. Он договорился, что приедет к ней днем в Хэмпстед.

Большая Шишка пробежался пальцами по веревке.

Той же ночью Марионеточник отравился на болото. Не за боевыми трофеями и не за затопленными кладами – он вернулся за воспоминаниями. Тогда он ещё наивно полагал, что воспоминания помогут вернуть ему хотя бы частичку потерянной души.

По телефону она говорила кратко и безразлично. Она ничего не знает. И не видит смысла в их встрече. Но он настоял, хотя и предполагал, что у нее уже был разговор с Питером и она разделяет его позицию.

— «Вертелся и болтал на уроке метания томагавка», — прочитал он.

Не помогли. Марионеточник не чувствовал ничего, кроме горечи. Где-то там, на болоте, по-прежнему оставалась Стэфа, ещё одна «своя», вероятно, самая дорогая и близкая из всех, но никаких денег, никакой власти не хватит, чтобы вернуть её из мира забвения. Да и стоило ли?

— Это все Печень Минтая! — пробубнил Позор Семьи. — Он первый начал. Он сам ко мне полез, а учитель сказал: «Ты вертишься, Позор Семьи, дай сюда свой дневник!»

Она сразу же его обворожила — в дверях дома на Уиллоу-роуд. Она выглядела немного сбитой с толка, словно решила, что он пришел не к ней, хотя он позвонил в дверь ее квартиры, причем с точностью до минуты. Возможно, она ожидала увидеть кого-то в форме и старше — как и он ожидал увидеть кого-то посамоуверенней.

— А в этом тоже Печень Минтая виноват? — спросил вождь. — Держи-ка! Читай от этого узелка.

Получив в безраздельное пользование одну из своих девочек, Марь успокоилась и крепко уснула. Вслед за ней задремал и Тринадцатый. Угарники предпочитали оставаться в своих торфяных норах. По болоту шныряли лишь неугомонные марёвки. Они заманивали в трясину заблудившихся взрослых и выводили заблудившихся детей. А Марионеточника обходили стороной. Он так и не стал своим для того места, в которое его тянуло с неумолимой силой.

— Сержант Майк Дженнингс. Легавый.

Позор Семьи взял веревку в руки, ощупал пальцами узелки, шевеля губами, помотал головой, начал сначала.

— О! Извините.

Возможно, именно по этой причине он присматривал за домом у Змеиной заводи. За некогда таким гостеприимным, а нынче неприступным, как каменная крепость, домом. Он говорил себе, что делает это для потомков тётушки Марфы: для Катерины, её дочери и внучки. Но правда была иной: он делал это для себя.

— Че-те… Чти… Чте-ние… у-зел… а! «Чтение узелкового письма»!

Миниатюрная фигурка, задорное овальное личико, темно-карие глаза, черные волосы; простенькое белое платье в голубую полоску, сандалии на босу ногу… но дело было не только в этом. У него немедленно возникло ощущение кого-то живого там, где все остальные были мертвецами или притворялись мертвыми; кого-то, кто живет настоящим, а не прошлым. И, как ни удивительно, совершенно не похож на Питера.

И с Катериной он снова сблизился именно ради себя. Ради того, чтобы включить в негласный список еще одного «своего» человека.

— Дальше, — кивнул вождь.

Она улыбнулась и кивнула мимо него.

Его выбор, так же, как и его память, были избирательны и не подчинялись человеческой логике. Попасть в его список было невозможно по праву рождения, Марионеточник сам решал, кого считать «своим». И сам выбирал способ общения.

Позор Семьи вздохнул, дальнейшее он знал без всяких узелков.

— Мы не могли бы пойти в лесопарк? Эта жара меня прямо-таки убивает. В моей комнате просто нечем дышать.

— Кол, — уныло сказал он.

Обычно он ограничивался лишь наблюдением. Так было с дочерью Катерины и его родным племянником. Своих родственников Марионеточник не терял из виду, присматривал, помогал, направлял, если того требовали обстоятельства и его собственное представление о правильном ходе вещей, но не считал никого из них по-настоящему «своим». До тех пор, пока не родилась Вероника.

— Отлично.

— Кол! — подтвердил отец. — И меня вызывают в школьный вигвам! Какой стыд, клянусь тотемами предков! Твой учитель — Конкретный Олень — славный индеец, мы с ним выкурили не одну трубку мира, распили не одну бутылку дружбы! Как я взгляну ему в глаза? Как мне гордиться таким сыном, как ты, Позор Семьи? Сын вождя — двоечник!..

В этой девочке была сила. Настоящая, первобытная, не до конца раскрывшаяся, но всё равно впечатляющая. И эту силу, и эту девочку можно было использовать в своих целях. Именно так он решил, когда увидел Веронику в первый раз. Именно тогда в нём загорелась, но тут же погасла крошечная искра чего-то давно потерянного, почти забытого.

— Я только возьму ключ.

Мать, отвернувшись от горшка с похлебкой, неодобрительно поцокала языком. Позор Семьи был готов провалиться сквозь землю.

За Вероникой Марионеточник присматривал с особым вниманием. И даже начал подумывать над тем, чтобы сделать девчонку своей преемницей. Её ума, силы и упёртости хватило бы, чтобы принять и удержать созданную им империю. Но преемницу следовало готовить. Готовить ко всему, что могло ей помочь или встать у неё на пути. И для начала было нужно увеличить её ведьмовской потенциал.

Он вышел ждать на тротуар. Солнца не было. Матовое жаркое марево, баня застойного воздуха. Он снял синий блейзер и перекинул его через локоть. Она вышла к нему с сумочкой в руке. Еще один обмен осторожными улыбками.

Вождь на минуту замолчал. Он отыскал кончик веревки и теперь завязывал там узелки.

— Вы первая не заморенная жарой из тех, кого я сегодня видел.

— Покажешь завтра учителю мою подпись, — сказал он. — Ну, а теперь…

Это был рискованный и в каком-то смысле бесчеловечный шаг. Катерина не позволила бы, она единственная знала, на что способна сейчас и на что будет способна в будущем её внучка. Сама она больше не использовала свой дар. И деревянная птичка, некогда бережно хранимая и горячо любимая, отныне пылилась в дальнем углу Катерининой кладовки.

— Да? Чистейшая иллюзия.

Вождь аккуратно снял головной убор из перьев и положил его в угол вигвама.

Марионеточник не обижался. Он давно перестал обижаться и разочаровываться в людях. Даже в «своих» людях. Он просто решил действовать по-своему. Он без позволения Катерины рискнул жизнью и рассудком её любимой внучки.

— Ты знаешь, что за это полагается, сын, — сказал он.

Они поднялись к Ист-Хит-роуд, перешли через улицу и по траве направились к прудам. На работу она должна вернуться в понедельник; в издательстве она всего лишь девочка на побегушках. Он знал о ней больше, чем она думала, ознакомившись со сведениями, собранными, когда она временно пребывала под подозрением. Двадцать четыре года, специалист по английскому языку, даже издала книгу детских рассказов. Ее родители развелись, мать живет в Ирландии, замужем за каким-то художником. Отец — профессор в Йоркском университете.

— Он больше не будет, отец! — вмешалась мать.

Боялся ли он за Веронику? Нет! Марионеточнику был неведом страх. Так же как были неведомы любовь и привязанность. Страх уже давным-давно уступил место сначала жажде знаний, потом граничащему с безрассудством азарту, пресыщению, скуке и, наконец, пустоте. В этой пустоте лишь изредка вспыхивали искры интереса. Всегда только в присутствие Вероники. Лишь рядом с ней он чувствовал себя чуть более живым и чуть более человечным. Возможно, когда девчонка войдёт в полную силу, ему тоже перепадут малые крохи той настоящей жизни, которая бурлила и искрилась вокруг неё. Главное, чтобы она выдержала. Главное, чтобы потревоженная Марь не сбросила оковы своей добровольной летаргии. И тогда в его полном и безраздельном владении окажется самое настоящее чудо.

— Не представляю, что я могу вам сказать.

— Будет… не будет… — пожал плечами вождь. — Я сказал свое слово. Сын!..

— После возвращения вы виделись с Питером Филдингом?

Позор Семьи вздохнул и послушно спустил кожаные штаны из шкуры бизона. Вождь аккуратно сложил веревку с дневником в несколько раз, сделал пробный замах, шлепнул себя по ладони, чтобы проверить силу удара.

Вероника выжила и справилась. И даже ни в чём его не винила. В отличие от Катерины, которая мгновенно почувствовала перемены, произошедшие с внучкой. Катерина собственноручно вычеркнула себя из списка Марионеточника.

Она покачала головой.

— А потом, — сказал он, — потом ты сядешь и будешь читать все книги, какие найдутся у нас в вигваме. Никаких тебе прогулок и игр с друзьями, пока не научишься читать на «отлично», понятно, тебе?.. Мать, достань книги.

Вычеркнуть Веронику он не позволил. С самого её рождения он учился с ней взаимодействовать. Если не проживать, то хотя бы изображать эмоции. В какой-то момент он достиг совершенства в обмане других и даже самого себя. Или это больше не был самообман? Когда Марионеточник подарил Веронике её самый первый «Гелендваген», её чистейший юношеский восторг наполнил и его тоже. Обучая девочку вождению, он испытывал нечто очень похожее на удовлетворение и почти забытый азарт. Наблюдая, как она упорно идёт собственной дорогой и не желает становиться его преемницей, он испытывал едва ли не родительскую гордость и почти такое же смирение с неизбежным.

— Только говорила по телефону. Он в деревне.

Мать вынула из мешка, лежавшего в углу вигвама, несколько объемистых мотков веревки с узелками. Позор Семьи застонал.

Марионеточник старался не вмешиваться в её личную жизнь и сделал исключение лишь однажды, когда его маленькая строптивая девочка собралась замуж. Разумеется, он проверил претендента! Разумеется, он сделал бы всё возможное, чтобы оградить Веронику от необдуманного шага и неправильного человека. Избранник Вероники выдержал проверку, и Марионеточник снова отступил в тень.

— А что поделать! — сказал вождь, замахиваясь дневником. — Учись, мой сын! Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни!..

— Это формальность. В сущности, просто разговор.

Дневник опустился, Позор Семьи издал вопль. Не обращая на это внимания, вождь продолжал вколачивать в сына тягу к знаниям.

У него была ещё одна «своя» девочка. Чертовски взбалмошная и чертовски талантливая. Аграфена! К ней Марионеточник не приближался, а по старой привычке наблюдал и направлял из темноты. Ему нравились и её талант, и её задор, и её бунтарский дух. Он даже купил несколько её картин, одну из которых потом весьма удачно перепродал.

— Вы все еще?..

— А завтра займемся скальпированием, — сказал он. — И попробуй только не стать у меня отличником!..

Наверное, в обществе этих двух девочек Марионеточник мог бы чувствовать себя если не счастливым, то хотя бы наполненным. Будь его воля, его и их жизни застыли бы именно на этом моменте почти спокойствия, почти удовлетворения, почти радости. Но ему ли не знать, в какие странные игры порой играет судьба?! Ему ли не знать, что все ее карты крапленые и обыграть ее невозможно?!

— Топчемся на месте. Более или менее. — Он перекинул блейзер на другую руку. Идти и не потеть было невозможно. — Я не совсем уверен, как давно вы знакомы с Филдингами.

Именно судьба привела на тот аукцион сразу двоих: Ареса и Степана, потянула на болото сначала их, потом Аграфену, а следом и Веронику. От судьбы не уйдёшь.

Шли они очень медленно. Он сказал совершенную правду — пусть и желая намекнуть, что ему нравится ее платье, — но она в своем белом ситце действительно словно не поддавалась жаре. Такая миниатюрная, изящная, шестнадцатилетняя на вид. Однако в чем-то опытная, совсем не по-шестнадцатилетнему, уверенная в себе вопреки той первой минуте видимого смущения. Сексуально привлекательная молодая женщина, хранящая запах томных французских духов, которая избегала его глаз, отвечая либо земле, либо деревьям впереди.

Рано или поздно приходит время платить по счетам. Ему ли не знать? Ему, прожившему едва ли не два отмеренных простому человеку срока. Или не прожившему, а всего лишь ловко притворявшемуся живым?

Кровавый дьявол Южных морей

— Только в течение этого лета. Три месяца, то есть с Питером.

— А с его отцом?

— Отличная добыча! — сказал боцман, потирая огромные, словно жернова, ладони друг о друга. — Золотишко! Камушки!

Ему ли не знать, с какой лёгкостью можно отказаться от того, что утратило смысл и ценность? Себя самого Марионеточник предавал с той же лёгкостью, что и остальных. До тех пор, пока не пришло время платить по счетам. До тех пор, пока он снова не вернулся к тому, с чего началась его долгая жизнь – к болоту.

— Раза два-три мы ездили в величественное баронское жилище. Был званый вечер в лондонской квартире. Иногда обед или ужин в ресторане. Вроде последнего. Я же была просто подружкой его сына. И, честно говоря, совсем его не знала.

— Груз шелка! — подсказал матрос Бинс.

Марь обманула их всех, собрала под своим тяжёлым, чешуйчатым плавником, чтобы оставить себе хотя бы одного из них. Марь, неласковая, больше похожая на мачеху мать, просчиталась в главном: Марионеточник никогда не позволял другим решать за себя. А своё, пожалуй, самое главное решение он принял, когда отправился на болото в последний раз…

— Он вам нравился?

— И заложница! — вставил юнга. — Выкуп, должно быть, отхватим!

Она совсем не изменилась. Стэфа, его третья девочка. От неё шёл такой нестерпимый свет, что Серафиму даже пришлось зажмуриться. От неё шёл такой нестерпимый свет, что его хватило, чтобы разогнать тьму внутри Серафима, осветить и отыскать то, что казалось навсегда утраченным.

Она улыбнулась и немного помолчала.

— За борт бы ее, — проворчал корабельный плотник Каннингем. — Баба на корабле — к несчастью. Примета такая.

– Это я. – Он вздохнул полной грудью и улыбнулся. – Я сдержал своё обещание, Стэфа.

— Не очень.

— Это уж не тебе решать, Каннингем, — сказал ему боцман. — Капитан говорит — будем требовать выкуп. Стало быть, никакого «за борт».

– Я знаю. – Она положила голову ему на грудь, закрыла глаза, прошептала: – Спасибо тебе, Серафим…

— Почему же?

— Примета, говорят тебе!.. — начал было Каннингем, но тут ему на плечо опустилась тяжелая мозолистая лапа капитана.

И стало хорошо! Впервые за долгие годы ему стало легко. Так легко, как было когда-то давным-давно, когда он был глупым, но с душой. Эти три девочки, его девочки, сделали ему неоценимый подарок – они вернули ему душу!

— Тори. Меня воспитывали не в том духе.

— Каннингем, собачье вымя! — гаркнул капитан. — Вам заняться нечем?

— Справедливо. И ничего больше?

Глава 39

Юнга, боцман и матрос Бинс инстинктивно вытянулись по стойке «смирно», а Каннингем подскочил, словно ужаленный в корму.

Она со смешком посмотрела на траву.

Это было самое короткое и самое мучительное расставание в жизни Вероники. Может быть, потому, что все знали: они больше никогда не увидят этого циничного и отстранённо-насмешливого старика. А может быть, потому, что само место располагало к душевной хандре.

— Так точно, сэр! — сообщил он. — То бишь, никак нет!

— Я как-то не представляла, что вы будете задавать такие вопросы.

Он отвернулся от них первым. Наверное, решил, что так им будет легче смириться с его решением. Он отвернулся от них, но не остался в одиночестве. Девочка-марёвка взяла его за одну руку, мальчик – за другую. Если не знать правду, то со стороны картинка казалась почти идиллической: дедушка с двумя внуками. Однако Вероника знала, что двое из них мертвы, да и третий уже, скорее всего, не жилец.

Нос капитана, укутанный густой порослью рыжих усов, нервно раздул крылья.

— И я тоже. Импровизирую.

Рядом шмыгнула носом Аграфена. Стеша замерла и в этой своей неподвижности походила на античную статую. Такая же отстранённая. Сама больше мёртвая, чем живая. Вероника взяла их обеих за руки. Аграфену следовало успокоить, а со Стешей поделиться теплом, самым обычным человеческим теплом.

— Кто у нас плотник, Каннингем, вы, или может, король Гоа?.. Вон та дыра в фальшборте сама себя не залатает. А ну, бегом за молотком и гвоздями, марш-марш!..

Она бросила на него удивленный взгляд, словно не ожидала подобной откровенности, потом снова улыбнулась. Он сказал:

Плотник умчался в трюм. Капитан окинул грозным взглядом боцмана и остальных.

– Нам пора уходить. – Это тяжёлое решение она приняла за них всех. Взяла на себя груз почти невыносимой ответственности, сняла его с остальных. – Нужно выйти с болота до заката солнца.

— Все факты мы уже собрали. И теперь выясняем, как к нему относились люди.

— Юнга — на камбуз, не вертись под ногами! Боцман! Боцман, черти тебя дери!

Нет, Вероника не боялась ни Марь, ни угарников, ни болотного пса, который ни на шаг не отходил от своей хозяйки. Она даже Тринадцатого не боялась. Ей просто было нужно задать остальным не только цель, но и сроки. Иногда это очень важно. Важнее любой психотерапии, любых душеспасительных бесед. Потому что цель и сроки – универсальное лекарство от боли и тоски. Хотя бы на первых порах.

— Собственно, дело не столько в нем. Просто их образ жизни.

— Я, сэр! — отрапортовал боцман.

— То, что ваш друг назвал притворством?

Марь их больше не держала и не устраивала ловушек. Им не пришлось переплывать озеро со Стражем, который то ли рыба, то ли змея, то ли мегалодон, то ли и вовсе дракон. Они просто шли вперёд по прямой, как стрела, тропе. Шли молча, в глубоких раздумьях. Даже Гальяно не пытался нарушить это сосредоточенное молчание, и Вероника была ему за это благодарна. Потому что впереди, в густом болотном тумане мерцало будущее. Она уже примерно представляла, каким оно будет для каждого из них. Что-то её радовало, что-то огорчало. Одно Вероника знала наверняка: легко не будет, но будет чертовски интересно!

— Наглая свинья, сэр! — откликнулся капитан. — Живо команду наверх! Человека в трюм, осмотреть корпус на предмет пробоин. Такелаж проверить! Кливер убрать, бизань подтянуть к гику! Рулевому держать на зюйд-вест, четверть на зюйд. Мы возвращаемся к Тортуге.

— Но только они не притворяются. Они просто такие, верно?

Боцман схватился за свисток, свисавший на шнурке с шеи.

Глава 40

— Вы мне позволите снять галстук?

— Есть, сэр!

— Пожалуйста. Само собой.

Они вышли к дому у Змеиной заводи на закате. Вышли вымотанные и физически, и морально, потерявшие счёт времени, с чувством утраты в душах и сердцах.

Капитан отвернулся от него, и, навалившись грузно всем телом на планшир, стал вглядываться в морские просторы. В полумиле от них под воду уходили пылающие останки «Южной звезды». Правее, с подветренной стороны, едва виднелась черная точка, прыгающая по волнам — шлюпка, уносившая команду разграбленного судна, милостиво отпущенную капитаном на все четыре стороны. Капитан плюнул за борт и отвернулся. Гремя деревяшкой о доски палубы, он прошествовал к юту. Матрос, сидевший на корточках у дверей маленькой каюты, подскочил и вытянулся в струнку.

— Я провел весь день, грезя о воде.

Оставшийся на болоте Марионеточник не был никому из них по-настоящему близок. Разве что Веронике. Но Вероника единственная из всех держалась молодцом и не теряла головы.

— Все в порядке, капитан, — доложил он.

— Я тоже.

– Не знаю, как вы, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, – а я хочу в душ и есть!

Не обратив на него внимания, капитан толкнул дверь рукой. Едва он попытался шагнуть внутрь, как дверь захлопнулась, чуть не ударив его по носу, а изнутри донесся грозный окрик:

— Ну, по крайней мере у вас тут она есть. — Они проходили мимо дамского пруда за непроницаемой оградой из деревьев и кустов. Он сухо усмехнулся ей, сворачивая галстук. — За определенную цену.

Это было простое и абсолютно каждому из них понятное желание! Оно делало этот бесконечно длинный день чуть более правильным, почти будничным, привносило крупицу нормальности в анормальное.

— Стучаться вас не учили?!

— Лесби? Откуда вы про них знаете?

– Дамы вперёд! – Гальяно с тяжким вздохом плюхнулся на ступени крыльца, снизу вверх посмотрел на Стэфа, сказал с надеждой: – А я бы сейчас напился!

Капитан нахмурился и бросил взгляд на матроса. Матрос ошалело и со страхом смотрел на капитана. Капитан нахмурился.

— Я начал службу с патрулирования тут неподалеку. Хэверсток-Хилл.

– Я бы тоже. – Стэф остался стоять, покосился на замершую в отдалении Стешу.

— А ну, — сказал он, — дуй наверх. Я тут сам разберусь.

А она будто и не замечала ничего кроме дома, смотрела на него широко распахнутыми, точно углём подведёнными глазами. Узнавала ли? Была ли разочарована изменениями? Болотный пёс настороженно зыркал оранжевыми глазюками и не отходил от неё ни на шаг. Шерсть его сейчас была самой обыкновенной. И сам он в сгущающихся сумерках казался обыкновенным, просто очень крупным псом.

Матрос умчался прочь с юта, а капитан, неловко помявшись, постучал в дверь каюты. Потом еще раз, чуть громче.

Она кивнула, а он подумал, как это просто… или может быть просто… когда они обходятся без обиняков, говорят прямо, что знают и думают, и живут действительно сегодня, а не пятьдесят лет назад, и произносят вслух то, что он чувствовал, но почему-то не умел сказать даже самому себе. Он тоже вырос, не слишком жалуя Филдингов и этот образ жизни. Когда проходишь обработку мозгов и ленишься думать, то начинаешь заглатывать шкалу ценностей цветных приложений к воскресным газетам, предрассудки твоего начальства, твоей профессии и забываешь, что есть люди с самостоятельным мышлением и независимостью, которые видят все это насквозь и не боятся…

– И я, – сказала Аграфена, глядя на Ареса. – Только потом. Мне нужно к родителям. Они же не знают… – По её лицу промелькнула и исчезла тень. – Стэф, можно взять твою машину?

— Чего надо? — раздался голос.

– Конечно, бери. – Он кивнул.

— Я — капитан корабля! — сердито сказал капитан. — Мое имя…

Неожиданно она сказала:

— Можете войти, — разрешил голос.

– Я тебя отвезу. – Арес не отходил от Аграфены точно так же, как болотный пёс не отходит от Стеши.

— Это правда, что там избивают грязных стариков?

Капитан снова толкнул дверь и на секунду замешкался, опасаясь, что она может опять захлопнуться. Растянув губы в ухмылке, которая, как ему было известно, обычно пугала пленников до полусмерти, он шагнул в каюту.

Вид у него был одновременно счастливый и потерянный. Наверное, опасался встречи с Фениными родителями и той неминуемой бури, которую вызовет её появление.

Его резко сбросили с небес на землю, и он был ошарашен больше, чем показал, будто шахматист, который нацелился на пешку противника и вдруг получает мат в один ход.

— Вот уж спасибо, что разрешили войти! — язвительно сказал он. — Я капитан этого корабля, и звать меня Рыжей Бородой…

– Конечно, ты меня отвезёшь, Павлик! – Аграфена чмокнула его в щеку, перевела взгляд со Стэфа на Стешу, сказала тихо: – Я ненадолго. Ты не переживай.

— Возможно. — Она глядела на траву. Секунды через две он сказал: — Я обычно давал им чашку чая. От себя.

— Дурацкое имя, — заявила костлявая дама средних лет.

– Ты до утра. – Стэф мотнул головой, отметая все возражения. – Феня, они тебя похоронили. Пробудешь с ними столько, сколько потребуется.

Однако пауза была замечена.

Она сидела на диванчике, задвинутом в угол, сложив руки на груди и, насколько капитан мог различить под пышным платьем, закинув ногу на ногу. Тонкие губы дамы были сжаты в упрямую линию, ноздри раздувались, глаза из-под золоченого пенсне глядели крайне неблагожелательно. Черные волосы, стянутые на затылке в тугой пучок, вдруг напомнили капитану его учительницу правописания, строгую и сухую. Он сглотнул и неуверенно почесал бороду, кривая ухмылка сама собой сползла с его губ.

Она не стала возражать, лишь благодарно кивнула.

— Извините. Мне не следовало спрашивать об этом. — Она посмотрела на него искоса. — Вы не очень ополицены.

— Я… значит… Рыжая Борода, — сказал он. — А другие кличут Кровавым дьяволом Южных морей.

– Езжайте, – велела Вероника, поднимаясь на крыльцо. – Я за ними присмотрю.

— Мы к такому привыкли.

Дама фыркнула.

Она наверняка имела в виду не Стэфа с Гальяно, а Стешу, обеими руками вцепившуюся в шкуру Зверёныша так, словно боялась упасть. А может и боялась. Кто знает, что у неё на душе? Стэф не знал. С отчётливой и убийственной ясностью он понимал одно – все эти годы она ждала другого Степана.

— Вы находитесь на борту «Разбойницы», сударыня… — продолжил было капитан, но тут дама прервала его взмахом руки.

– Стеша, смотри, какие сейчас машины! – Аграфена старательно обошла Зверёныша и дёрнула её за руку! – Видишь, какие монстры!

— Просто я как-то слышала. Извините, я… — Она покачала головой.

— Я плевать хотела, как называется ваша лохань! — сказала она. — Меня интересует только одно: как скоро я прибуду в порт Каракас?.. Я — герцогиня Долорес де Перес Диас, а мой племянник — губернатор Венесуэлы, и я должна прибыть туда как можно скорее.

Она указала сначала на внедорожник Стэфа, потом на «Гелик» Вероники.

— О-о-о! — снова ощерился капитан. — Вы прибудете туда не раньше, чем мы получим от ваших родственников выкуп.

— Ничего. Мы с этим уживаемся. Сверхреакция.

Стеша рассеянно кивнула. Стэфу показалось, что машины она даже не заметила. В себя она пришла лишь когда Крузак с рёвом рванул с места, испуганно вздрогнула, покачнулась.

— Глупости, — заявила герцогиня. — Я находилась на пути в Каракас, и, насколько мне известно, не изъявляла желания изменить свой маршрут. Если вы не плывете в Каракас, какого дьявола, позвольте спросить, вы пересадили меня на свою грязную посудину?

— И я перебила…

– Так, – сказала Вероника, беря её за руку, – давай-ка подберём тебе одёжку из моих запасов. – Она окинула Стешу оценивающим взглядом, что-то прикинула в уме, а потом удовлетворённо кивнула. – А вы, мальчики, пока накрывайте на стол.

— Мы…

Он перебросил блейзер через плечо и расстегнул рубашку.

— Помолчите, пока я говорю. И кстати, я надеюсь, мой багаж в порядке? Если вы что-нибудь уронили или сломали, я потребую от вас возмещения убытков.

— Мы пытаемся установить, не разочаровался ли он в этом образе жизни. Ваш друг сказал мне, что у его отца не было нужной смелости… ни смелости, ни воображения, чтобы уйти от всего этого.

Порог собственного дома Стеша переступила после секундной заминки. Стэф затаил дыхание. На мгновение он испугался, что порог вспыхнет защитными символами, не впустит Стешу в мир живых.

— Ну…

— Питер так сказал?

— Я не закончила. Каюта у вас тесновата, но так и быть — меня она устраивает. Однако вы совершенно не подготовились. На столе пыль, на полу мусор, а это и вовсе совершенная безвкусица, — дама брезгливо ткнула пальцем в гравюру, изображавшую кракена, сжимающего клешнями бригантину, — Вам следует выбросить ее в море, а вместо нее повесить какой-нибудь сельский пейзаж.

— Его собственные слова.

Не вспыхнул, впустил. Стэф выдохнул и отвернулся.

— Э-э…

Она ответила не сразу.

– Ну? – спросил Гальяно шёпотом.

— И кстати, от вас ужасно пахнет. Вы что, пили?.. Вы водите корабль пьяным?

— Он был одним из тех людей, которые иногда словно находятся еще где-то. Понимаете? Словно они действуют чисто механически.

– Что ну?

Капитан нервным движением дернул полу своего камзола, пытаясь прикрыть висящую на поясе флягу с ромом.

— И что еще?

– Что ты намерен делать?

— И вообще, вам следует помыться, — заключила герцогиня. — От вас разит, и в бороде крошки.

Новая пауза.

Капитан отряхнулся.

– С чем?

— Опасный не то слово — но кто-то очень держащий себя в руках. Чуточку одержимый? Я говорю о человеке, которого нелегко остановить, если он внушил себе, как ему надо поступить. — Она слегка шлепнула себя по щеке с упреком по своему адресу. — Мне трудно выразить… Меня просто удивило, что Питер…

— Вы свободны, идите, — махнула ему рукой герцогиня. — Распорядитесь, чтобы в каюте прибрали. На обед пусть подадут баранину, тушеную с овощами, и салат. Вино красное.

– Не с чем, а с кем. С ней! – Гальяно мотнул головой в сторону двери, за которой скрылись девчонки.

— Продолжайте.

— Что? — удивился капитан.

– Ничего, – сказал Стэф. – Я ничего не буду делать.

— Глубже ощущалось что-то закрепленное, окостенелое. По-моему, это могло породить смелость. И отвлеченность, которая иногда в нем сквозила, будто он не здесь, а где-то еще. Что указывает на воображение своего рода? — Она сморщила нос. — Мечта детектива.

— Я говорю: обед через час, — сказала герцогиня.

– Почему? – Иногда Гальяно проявлял чудеса недогадливости.

— Нет, это может помочь. Ну а последний вечер? У вас возникло впечатление «где-то не здесь»?

Она достала из складок платья маленькую записную книжку в переплете из телячьей кожи и перелистнула несколько страничек. Потом перевела взгляд на капитана и приподняла бровь.