Всю дорогу до Марьино Веронику не отпускало чувство, что творится что-то неладное. Причём, творится не только в жизни Стёпы, но и в её собственной. Дурные предчувствия, ну и сны, если быть до конца честной, начали посещать её несколько дней назад. Сначала это было лишь лёгкое беспокойство о человеке, который ей небезразличен и за судьбой которого она так или иначе старалась присматривать. Нет, Вероника не сканировала каждый день всех своих друзей на предмет их душевного и физического благополучия. Это было слишком энергозтратное и не слишком этичное занятие. Но изредка, исключительно для собственного спокойствия, она слегка приподнимала полог чужих судеб, чтобы убедиться: с теми, кто ей по-настоящему дорог, всё в порядке.

Со Стёпой даже не пришлось приподнимать полог. Информация о нём ворвалась в её жизнь сама, без спроса и подготовки. В своих снах Вероника начала видеть почти забытое место и почти забытый дом. И этот дом оказался как-то связан со Стёпой. Быть такого не могло, но вот поди ж ты!

У Вероники было полно собственных планов, но как-то сразу захотелось их все отменить и припасть к истокам, смотаться на малую родину и разобраться со всем на месте. Собственно, ей даже не нужно было нарушать чужую приватность. Она едет к себе. В дом, который принадлежит ей и по праву, и по закону.

Любимый муж её решение поддержал, лишь поинтересовался, насколько всё серьёзно и не нужна ли Веронике помощь. Пришлось соврать, что всё совсем несерьёзно. Что управится она максимум за неделю. Веселов, привыкший к её внезапным отъездам, лишь вздохнул и велел звонить в любое время дня и ночи. Вероника пообещала звонить, а сама первым делом набрала Гальяно.

У Гальяно была удивительная способность: поддерживать связь со всеми своими друзьями. При кажущейся беззаботности и праздности другом он был надёжным и верным, твёрдо помнил все знаковые даты и дни рождения не только товарищей, но и их жён, детей, близких и дальних родственников. Обо всех локациях и перемещениях участников той банды авантюристов, частью которой неожиданно для себя стала и Вероника, знал именно Гальяно.

Гальяно был пьян и благостен. Он закрыл с феноменальным профитом какую-то сделку и теперь был безмерно благодарен Веронике за помощь и консультацию. Остановив поток благодарностей и комплиментов, Вероника сразу же перешла к делу, спросила, давно ли он получал известия от Степана.

Оказалось, что недавно. Оказалось, что на родину Степан вернулся пару недель назад, но был занят какими-то личными делами. Гальяно очень надеялся, что это личные дела романтического плана. В их дружной компании Степан оставался последним холостяком, и Гальяно не терял надежды устроить его личную жизнь. Однажды он даже пытался подбить Веронику на действия «мягкого магического характера». Просил отвесить, так сказать, лёгкий пинок подопытному в правильном направлении. Вероника отказалась. Отчасти, потому что считала подобного рода «пинки» неоправданным вмешательством в чужую судьбу, а отчасти, потому что не видела пока на горизонте женщину, в чью сторону следовало «пнуть» Степана Тучникова.

– Он на болоте! – сообщил Гальяно, когда с приветствиями и любезностями было покончено. – Сказал, что собирается в экспедицию. Я предложил помощь, он отказался.

– Адрес знаешь? – уточнила Вероника.

В трубке послышался смех.

– Обижаешь! Повиси, посмотрю. – Что-то зашуршало, кто-то чертыхнулся, а потом Гальяно сказал: – Записывай!

– Я запомню.

– Район я уточнить забыл, но деревня называется Марьино. Ты же сумеешь найти деревню по названию?

– Сумею, – заверила его Вероника.

Наверное, в её голосе полупьяный Гальяно умудрился расслышать нотки озабоченности, потому что тут же спросил:

– Ника, с Тучей что-то случилось?

Тучей Степана называли лишь в очень-очень узком кругу самых близких друзей.

– Я пока не знаю. – Друзьям Вероника предпочитала говорить правду, пусть даже и частичную. А в том, что со Стёпой что-то случилось, она больше не сомневалась. – Не знаю, но собираюсь выяснить, – добавила она.

– Ты едешь в Марьино?

Полная луна выплыла из-за туч. Мне припоминается дым мороза, бегущие косые столбы серебряного дыма, и как крепко звенел снег, и наши огромные тени. Мгновениями мне все снова казалось невероятным сном: косой дым, луна, грохот пальбы и торопящееся, сильное дыхание людей за мной,

– Да.

– Когда?

– Прямо сейчас.

На ходу моя ночная рубаха под шинелью стала как из тонкого льда и слегка звенела. Я промерз, и мне приходилось закидывать полы шинели и растирать грудь и ноги комьями снега. Должен признаться, что я при полной луне шел перед строем в одной ночной рубахе и летней шинели.

– Я с тобой! До пятницы я совершенно свободен. К тому же я давно мечтал побывать на болотах. Можешь забрать меня из клуба? Записывай адрес!

– Я запомню, – сказала Вероника, понимая, что от помощи Гальяно ей не отвертеться. Да и не особо хотелось. Дорога предстояла неблизкая, а Гальяно был неплохим попутчиком.

У вокзала, на залитом луной перроне, шевелилась темная солдатская толпа. Я приказал готовиться к атаке, выкатить вперед пулеметы. Мы стали подходить молча.

Из клуба Вероника забрала его уже изрядно пьяного, поэтому почти всю дорогу до Марьино Гальяно проспал на заднем сидении её «Гелендвагена» в обнимку с Бусей, её полярной совой. Этот шельмец был настолько обаятелен, что любили его абсолютно все: женщины, дети, домашние животные. Вот и Буся не устояла. Часть пути она нежно курлыкала, притулившись боком к растрёпанной башке Гальяно, а потом, похоже, решила украсить его своим пером.

В мыслях, что творится что-то неладное, Вероника начала утверждаться уже на подъезде к Марьино. Энергии здесь были плотнее и темнее, а мощь, исходящая от болота, чувствовалась всё сильнее.

— Какого полка? — встретили нас обычными тревожными окликами с перрона.

В том, что Степана они найдут у Змеиной заводи, Вероника почти не сомневалась, но появление там же дяди Тоши стало для неё полной неожиданностью.

Её отношения со стариком можно было назвать сложными, странными и запутанными. Вероника знала его всю свою сознательную жизнь. Несознательную, возможно, тоже. Дядя Тоша всегда был в тени, но одновременно поблизости. Для непосвящённых выглядел он добродушным и чудаковатым старичком, но Вероника уже в детстве видела его суть. Или вернее, не видела? У дяди Тоши, в отличие от большинства других людей, была нечитаемая аура. Поначалу этот факт её пугал, потом начал удивлять и интриговать, а в итоге она смирилась. Дядя Тоша не был ходячим мертвецом или призраком. Раны и болезни у него были вполне обыкновенные. Если, конечно, можно считать обыкновенной раной огнестрел. Но выздоравливал он всегда поразительно быстро, и везение имел просто феноменальное.

Командир офицерской роты полковник Трусов ясно и спокойно сказал в морозной тишине:

В далёком детстве Вероника считала дядю Тошу добрым. Не волшебником, но кем-то близким по силе и влиянию. Он неизменно угадывал все её самые сокровенные желания, подарки от него всегда были самыми актуальными и самыми крутыми. В подростковом возрасте, после поездки в дом на болоте Вероника начала понимать, что у каждого подарка есть цена. Что и сама она в некотором роде была подарком для такого человека, как дядя Тоша.

— Здесь первый офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк.

Бабушка Катя деликатно называла его человеком сложной судьбы, а Вероника чётко понимала, в чём именно заключается сложность. Дядя Тоша лишь с виду был добропорядочным и милым, а на деле она не встречала человека более жёсткого, предприимчивого и опасного. Иногда она даже тихо радовалась, что является одной из тех немногих, кто ему хоть немного симпатичен. И о ком он готов заботиться. Можно было даже сказать, что старик её любил. Очень своеобразной, иногда беспощадно циничной любовью, но всё же.

Став взрослой, расчётливой и умной, Вероника научилась принимать этого человека таким, какой он есть. Принимать, помогать и не отказываться от его помощи, если того требовали обстоятельства.

Выблеснули выстрелы, нас встретили залпами, бранью. Я приказал: «Огонь!» Мы бросились с криками «ура» на вокзал и смяли красных, захватили толпу пленных. К вокзалу, крепко хрустя по снегу, подошли 2-й и 3-й батальоны, артиллерия, люди первого батальона. Я повел их в атаку.

В каком-то смысле дядя Тоша был очень влиятельным человеком. Наверное, даже сверхвлиятельным. Его уважали, ценили и боялись очень серьёзные люди. Половина из них не сходила с экранов телевизоров, а другая половина предпочитала вершить судьбы человечества, оставаясь в тени. И те, и другие были карманной армией Марионеточника.

Разумеется, Вероника знала, как зовут дядю Тошу в теневом мире! Разумеется, у неё не было ни капли иллюзий по поводу его человечности и этичности! Но также у неё не было сомнений и в том, что если вдруг ей понадобится помощь – любая помощь! – Марионеточник сделает для неё всё возможное и невозможное. Вопрос «за что ей такие преференции» пока оставался открытым, но Вероника собиралась непременно с этим разобраться. Собиралась, но каждый раз находились дела поважнее. Было ли это поразительным стечением обстоятельств или чем-то большим, она так и не смогла понять.

И вот снова поразительное стечение обстоятельств! Возле дома у Змеиной заводи Вероника обнаружила не только Степана, но и дядю Тошу. Хуже того, от неё не укрылось явное напряжение в их отношениях. Это пока ещё не была открытая вражда, но коммуникация у этих двоих, определённо, не задалась. Оставалось понять, что стало причиной их разногласий, а для этого нужно было, наконец, заняться и собственным прошлым. Или хотя бы прошлым своей семьи.

Об этом прошлом Веронике не рассказывали ни мама, ни бабушка Катя. Они старательно обходили стороной все острые вопросы. Наверное, если бы не дядя Тоша, Вероника вообще никогда не узнала бы о существовании этого домика на болоте. Но дяде Тоше понадобилась помощь, а ей взамен достались силы, с которыми она потом довольно долго училась управляться. В каком-то смысле, тёмные дела Марионеточника и стали для неё тренировочным полигоном. Не самым простым, напрочь игнорирующим технику безопасности, иногда смертельно опасным, но весьма эффективным.

За то первое дело с почившим бизнес-партнёром дядя Тоша подарил Веронике её первый автомобиль. Это был чёрный, как ночь, и невыносимо прекрасный «Гелендваген». Её первая и непроходящая любовь! Вероника была ещё слишком мала, чтобы официально садиться за руль этого красавца, и дядя Тоша лично занялся её обучением. Надо сказать, большей частью это были уроки экстремального вождения. Дядя Тоша предпочитал начинать обучение с самого сложного. Такой уж он человек. Зато, когда Веронике исполнилось восемнадцать, за руль своего «Гелика» она села, полная сил и уверенности в себе. Тот, самый первый «Гелик», ни разу её не подвёл, служил верой и правдой долгие годы, пока Вероника скрепя сердце не купила себе новую модель. Такую же инфернально-чёрную и такую же невыносимо прекрасную, вызывающую в её душе неизменный восторг и трепет.

Кстати, больше таких крупных подарков от дяди Тоши Вероника не принимала. А подарков было много! И они были масштабные! Начиная с очень дорогой ювелирки и заканчивая очень дорогой недвижимостью. Бойтесь данайцев, дары приносящих… Дядя Тоша вряд ли потребовал бы расплату за свои дары, а вот Марионеточник запросто. Иногда Вероника задумывалась, как в одном человеке умудряются уживаться две такие разные личности: славный, увлечённый историей и антиквариатом дядя Тоша и смертельно опасный криминальный авторитет Марионеточник. Знали ли они о существовании друг друга? Вероника подозревала, что прекрасно знали и очень чётко играли свои роли. А вот кому из них она была дорога? Безопаснее было бы иметь в покровителях Марионеточника, но ближе ей был дядя Тоша.

Сегодня утром ей, кажется, довелось иметь дело сразу с обоими, но заправлял всем всё-таки Марионеточник. Он же и пригласил её в усадьбу на скромный семейный ужин. А перед этим весьма недвусмысленно угрожал её другу. Было очевидно: ни дядя Тоша, ни Марионеточник не рады тому, что она ввязалась в эту болотную историю. А она ввязалась! И твёрдо намерена довести начатое конца. Чего бы ей это ни стоило!

…Когда из динамика радиочастотного сканера донеслись жуткие звуки, Вероника чётко осознала, с какими серьёзными силами им придётся иметь дело. А ещё она поняла, что одна из этих сил настроена явно враждебно, а вторая… А вторая просто наблюдает. Пока ещё наблюдает.

– И что это было? – спросил Гальяно, когда Стёпа почти швырнул сканер на стол. – Это что ещё за голоса из преисподней?

– Твоё определение звучит поразительно верно, – сказал Стёпа мрачно. – Радует одно: они живы и они вместе. – Он посмотрел на Веронику, спросил с надеждой: – Они же живы?

Еще до рассвета Льгов был очищен от красных; в глухом городке снова стало тихо, и низкий пар, как толпы привидений, поволокся по пустым улицам.

Она кивнула.

– И мы их вытащим?

Только на вокзал притащил наконец, запыхавшись, обомлевший Данило ворох моих доспехов. В темноте он повсюду кидался под огнем, отыскивая меня, и теперь дрожащими руками начал меня облачать. На вокзале я узнал, что бинокль, за каким-то чертом понадобившийся Петерсу в самую темную ночь, никем не был «сперт», а так и висел на том гвозде, куда его повесил полковник.

– Вытащим. Я пока не знаю как, но мы что-нибудь придумаем.

— Полковник Петерс.

– Что? – тут же спросил Арес.

— Я, господин полковник.

– Для начала пошлём на болото разведчика. – Вероника усмехнулась и распахнула окно. – Совы считаются ночными животными, но полярные совы прекрасно ориентируются и при свете дня.

— Теперь вы знаете, где ваш первый батальон?

– Хорошо! – Стёпе понравились её ответы. – Но давайте попробуем связаться с ними по рации. – В голосе его снова появилась надежда.

Вероника с сомнением посмотрела на лежащую рядом со сканером рацию.

— Так точно, господин полковник.

– Боюсь, ничего не выйдет.

Первый батальон строился у вокзала. Началась ночная перекличка. Мы считали потери. И удивительно: в нечаянном ночном бою мы потеряли не больше десяти человек ранеными и убитыми, да пропал один ездовой с патронной двуколкой. Красным не удалось развернуться во Льгове вовсю.

– Почему? – спросил он с лёгкой досадой.

В больницу, где было до двух сотен наших, красные ворвались со стрельбой и криками:

В ответ она лишь пожала плечами. Как облечь в слова чувства? Не простые человеческие чувства, а паранормальные? Поэтому она сказала первое, что пришло в голову:

— Даешь золотопогонников!

– Батарея села.

Они искали офицеров. Несколько десятков их лежало в палатах, все другие раненые были дроздовскими стрелками из пленных красноармейцев. Ни один из них в ту отчаянную ночь не выдал офицеров. Они прикрывали одеялами и шинелями тех из них, у кого было «больно кадетское» лицо; они заслоняли собой раненых и с дружной бранью кричали большевикам, что в больнице золотопогонников нет, что там лежат одни пленные красноармейцы. Туда мы подоспели вовремя. В больнице не было ни одного замученного, ни одного расстрелянного.

– Этого не может быть, – сказал Степан растерянно. – Заряда должно было хватить надолго.

Верные дроздовские стрелки. Многие из них остались в России. Может быть, дойдет до них наш привет и поклон: мы все помним льговскую ночь.

Вероника покачала головой, сказала:

Отход втягивал нас, как в громадную воронку. Утром я получил приказание взорвать виадуки под Льговом и отходить. Мы снялись под тягостный гул взрывов. На станции, уже верстах в четырех от Льгова, ко мне подбежал телеграфист.

– При обычных условиях и в обычном месте. Но там, где они сейчас, всё иначе. То, что им удалось отправить нам сообщение, уже чудо. Я думаю, причина в том, что обе они обладают определёнными силами. Это хорошо.

— Господин полковник, вас просят к телефону из Льгова.

– Это хорошо. – Арес поскрёб подбородок. – А вот кое-что другое очень плохо. Аграфена сказала, что они нас забывают. Это вообще как?

Странно. Льгов оставлен, кто может просить меня к телефону?

– То место особенное, – сказала Вероника. – Оно одновременно существует и не существует. Их сил пока хватает, чтобы поддерживать его материальность. Подозреваю, что у Стефании сил гораздо больше, раз она сумела продержаться почти сто лет. А внесённая Аграфеной лепта позволила им на короткое время наладить канал связи. Но, боюсь, попытки связаться с нами их истощают.

Подхожу к аппарату.

— Кто у телефона?

– Почему они не могут выйти оттуда? – спросил Гальяно. – Они не знают дорогу?

Голос точно из потустороннего мира:

– Они знают дорогу, – ответил ему Степан. – Но она их не отпускает.

– Кто?

— Говорит бронепоезд «Генерал Дроздовский».

– Марь. И не спрашивай у меня, что такое Марь.

– Я уже и так понял. Марь – это такая же хрень, как Снежить. Одного поля ягодки, только в разном климате развивались, – сказал Гальяно задумчиво. – Сейчас главное: понять, как с ней разобраться.

— Но откуда вы говорите?

Как и предполагала Вероника, на связь больше никто не вышел. Эфир молчал. Не было даже тех странных и страшных звуков. Абсолютно ничего.

– Нам нужно идти туда самим, – сказал Арес с отчаянной решимостью.

— Со Льгова. Со мной еще три бронепоезда.

– Куда конкретно? – спросил Гальяно. – На неведомый остров, который, возможно, даже не в этом измерении?

– Он точно не в этом измерении. – Вероника закрыла глаза, мысленно позвала свою сову. – И пока мы не поймём, как туда попасть, соваться на болото нельзя.

От Льгова есть железнодорожная ветка на Брянск и на Курск. На Курской ветке сбились наши бронепоезда.

– А мы поймём? – спросил Степан с надеждой.

– Поймём. – Она кивнула, а потом добавила: – Как-нибудь.

Им не удалось прорваться на Курск—Харьков, и они выскочили на Льгов.

Буся прилетела через пару минут, ворвалась в открытое окно, уселась аккурат в центр стола, посмотрела на Веронику внимательно и вопросительно. Со своей совой она могла говорить, а могла и не говорить. Сова понимала хозяйку с полувзгляда.

– Что дальше? – спросил Гальяно, погладив Бусю по голове. И сова тут же ласково защёлкала клювом. – Используем мою ласточку, как почтового голубя?

Я и теперь не понимаю и никогда не пойму, как наш штаб, не проверив, что не все наши бронепоезда проскочили, мог отдать приказание взрывать льговские виадуки. Без них бронепоездам не двинуться. Все четыре попадут в руки красным.

– Гальяно, ты гений! – искренне восхитилась Вероника.

Если до этого момента она планировала использовать сову, как живой дрон для осмотра болота с высоты птичьего полёта, то слова Гальяно натолкнули её на идею.

С батальоном и со всеми подводами, какие только у нас были, я спешно двинулся обратно. Командир тяжелого бронепоезда «Генерал Дроздовский», в английской шинели, почерневший от машинного масла, встретил меня на железнодорожных путях. На его бронепоезде мы подались на ветку к застрявшим бронепоездам. Там была наша «Москва», там был наш мощный «Иоанн Калита». Ничего нельзя сделать — не вывезти никак. Не спасти, когда виадуки, развороченные взрывами, превращены в груду камней и щебня. Бронепоезда приходится бросить.

– Приятно слышать. – Гальяно улыбнулся, и Вероника не удержалась от ответной улыбки.

Мы посовещались на рельсах и решили взорвать все четыре. Погрузили на подводы снаряды, замки орудий, пулеметы, патроны и на рассвете быстро ушли. За нами загремели тяжелые взрывы — мы сами взрывали наших броневых защитников.

На другое утро подкатил шедший за нами бронепоезд «Дроздовец». Я помню, как капитан Рипке, совершенно бледный и, как мне показалось, спокойный, молча сидел в углу на вокзале. И мне все казалось, что ему нестерпимо холодно.

– Ты думаешь, твоя сова сможет попасть туда, куда обычным существам путь заказан? – спросил Арес.

– Я думаю, моя сова – не совсем обычное существо, – ответила она.

Через день капитан Рипке застрелился, не выдержал потери бронепоездов. Вспоминаю, как у его желтоватой руки, свесившейся со скамьи, сидел на корточках пулеметчик его бронепоезда, мальчик, вероятно, из гимназистов или кадет. Он сидел скорчившись, зажав худыми руками лицо, и его мальчишеские плечи тряслись от рыданий.

– Скорее уж, совсем необычное, – поддакнул Гальяно, а потом добавил: – И это ты ещё не видел Блэка и Сущь!

Часа в три ночи я вернулся в штаб. В избе, разметавшись, спят вповалку восемь моих генштабистов на сумках, на вещевых мешках, на полу, на лавках, под шинелями. Из-за шаткого стола поднялся мой адъютант капитан Ковалевский и молча поклонился. Я прошел в свой угол. Не могу заснуть. Ковалевский при свече что-то пишет. Я невольно стал наблюдать за ним: меня удивила та же бледность, тот же ледяной покой, какой я видел у капитана Рипке.

Арес вопросительно посмотрел на Стэфа. Тот в ответ пожал плечами.

– Я тебе потом расскажу, – пообещал Гальяно. – А сова – это не просто сова, а проводник в мир духов. Вероника, я правильно говорю?

Сбросив бурку, я подошел к столу: наган, пачка писем, одно адресовано мне. Я убрал наган, взял письмо. Капитан Ковалевский поднялся. Мы стоим и смотрим над свечой друг на друга.

– Правильно. А теперь, дайте-ка мне бумагу и ручку, я хочу кое-что передать нашим девочкам.

— Господин полковник, — шепчет Ковалевский. — Вы не имеете права читать моих писем.

Арес тут же сорвался с места, а через пару мгновений вернулся со всем необходимым. Подглядывать, что Вероника пишет в записке, никто не стал, все деликатно отвернулись к окошку. Записку она аккуратно свернула, засунула в медную, свёрнутую кольцом трубку, которую защёлкнула на лапе Буси. Буся недовольно царапнула столешницу когтем, пару раз куснула трубку клювом, а потом выпорхнула из окна. Если, конечно, глагол «выпорхнула» можно применить к трёхкилограммовой птице.

– Что дальше? – спросил Стёпа, провожая сову взглядом.

– Дальше мы будем ждать, – ответила Вероника, закрыв окно.

— Что с вами, Адриан Семенович? — шепчу я. — Ваших я не читаю, а это на мое имя.

Глава 22

В этом странном месте и время текло как-то странно. Здесь не было плавной смены дня и ночи – темнота наступала внезапно. Словно кто-то выключал лампочку, и подсвеченный золотом туман просто гас. Есть не хотелось. Да, собственно, и нечего тут было есть. Им со Стешей оставалось только одно развлечение – разговоры!

Распечатал конверт: «Не могу перенести наших неудач. Кончаю с собой».

Рассказывать о жизни в двадцать первом веке девчонке родом из начала двадцатого было странно и непривычно. Аграфену не покидало ощущение, что она не рассказывает, а сочиняет какую-то дикую фантастическую историю. По крайней мере, именно так воспринимала её слова Стеша. Она слушала очень внимательно, но во взгляде её сквозило недоверие. Особенно, когда Аграфена добралась до смартфонов и видеосвязи.

– Ты же шутишь? – спросила Стеша осторожно.

Я с силой взял его за руки. Мы говорили шепотом, чтобы не потревожить сна усталых людей вокруг нас. Я повел его в мой угол, изо всей силы сжимал ему руки: не смеешь стреляться, такая смерть — слабость; и просил его жить. И этот коренастый, сильный человек, в шрамах, несколько раз тяжело раненный, фанатик Белого дела и Дроздовского полка, внезапно припал к моему плечу, как тот мальчик у руки Рипке, и глухо зарыдал, сам зажимая себе рот руками, чтобы никого не разбудить.

– Нет! Так оно всё и есть! И это мы ещё не перешли к Интернету и соцсетям!

Стеша нерешительно улыбнулась.

– И что такое Интернет?

Тогда ночью, когда мы с ним шептались, Ковалевский согласился жить. Адриан Семенович застрелился уже после всего, в 1926 году, в Америке; там он очень хорошо, в довольстве жил у своей сестры. Такая смерть, видно, была ему написана на роду. В его последней записке было всего пять слов: «Без России жить не могу». Ему было не более тридцати лет.

– Интернет – это целый мир. Только виртуальный, – сказала Аграфена и тут же поняла, что теперь придётся объяснять значение слова «виртуальный».



Больше всего Стешу интересовали достижения современной медицины. В достижениях этих Аграфена была не сильна, но что такое МРТ, как умела, объяснила. А ещё описала бионические протезы, которые сама видела только в Интернете. Они ведь существовали, а значит, были вполне материальным достижением!

Но первым делом Стеша спросила про исход Великой Отечественной, а услышав дату окончания, покачала головой, сказала с тоской:

Марш на Славянскую

– Ещё почти два года.

– Это в твоём мире почти два года, – возразила Аграфена. – А на самом деле война давно закончилась.

Отход.

– А про бабушку и Катюшу ты что-нибудь знаешь?

Курск, Севск, Дмитриев, Льгов — оставлено все. Взрываем за собой мосты, водокачки, бронепоезда. За нами гул взрывов. Связь со штабом дивизии прервана. На железнодорожных путях часто встречаются вереницы теплушек. Их заносит снегом. Дроздовец Рышков рассказывает в дневнике о таком замерзшем эшелоне на станции Псел: «Жарко, когда раскалена докрасна железная печка; холодно, едва она погасла. Голый по пояс офицер свесился с нар.

Вот так они медленно и осторожно переходили от общего к частному, от Интернета к родным Стеши. Это были зыбучие пески, которые могли причинить Стеше боль, но Аграфена была уверена, что правда её не убьёт. По крайней мере, та правда, которую знала она сама.

— Стреляйте в меня! — кричит он. — Стреляйте мне в голову!

– Почти ничего, – честно призналась Аграфена. – Знаю только, что какое-то время после войны они жили в доме у Змеиной заводи.

Поручик или пьян, или сошел с ума.

– А потом?

– А потом, наверное, уехали.

Стеша покачала головой.

— Не хочу жить. Стреляйте! Они всех моих перебили, отца... Всю жизнь опустошили... Стреляйте!

– Бабушка не уехала бы. Слишком многое связывало её с болотом…

Поручика успокаивают, да и сам он очнулся, просит извинения:

– Стеша… – Аграфена осторожно тронула её за плечо. – Ты пойми, в нашем мире всё изменилось. Их больше нет. Ни твоей бабушки, ни твоей сестрички. Никого из них. Прошло больше восьмидесяти лет… Но кое-кого я всё-таки застала. – Она улыбнулась. – Знаешь, кого? Деда Феликса!

— Нервы износились. До крайности.

– Деда Феликса?..

– Феликса Фишера. Ну, помнишь, того немецкого мальчишку, который помогал вам с Серафимом?

Воет пурга. Теплушку трясет. Часовые ныряют в снегу; заносит и часовых и эшелон». Так в дневнике Рышкова — это отчаяние.

Стеша неуверенно улыбнулась, а потом сказала:

– Странно, что ты называешь его дедом Феликсом.

Отход — это отчаяние.

– Ну, для меня он и был дедом. Он остался в Марьино после войны. Так и прожил в деревне до самой смерти. Хороший был человек.

– А Серафим? – спросила Стеша. – Что стало с Серафимом?

Хорошо одеты, тепло обуты советские Лебединский или Сумской полки, их первая или вторая латышские бригады. У нас подбитые ветром английские шинеленки, изношенные сапоги, обледеневшее тряпье вокруг голов.

– Серафим не выбрался из болота. Ещё тогда, в сорок третьем. Он пошёл сюда, – Аграфена обернулась, указала подбородком на дом, – чтобы предупредить Степана и помочь ему спастись от карателей. Степан вышел, а Серафим нет. Стеша, его так и не нашли, но не забыли! Я это твёрдо знаю, потому что я его правнучка. Двоюродная… или как это правильно сказать?

Стеша посмотрела на неё пристальным взглядом.

Отход — отчаяние.

– Ты на него похожа. У тебя такие же синие глаза. – Она немного помолчала, а потом спросила: – А Стёпа? Что стало со Стёпой? Он жив?..

Болота, болотные речки. Грязь оттепелей, проклятые дикие метели. Глубокий снег, сугробы по грудь. Ветер то в спину, то в лицо. Едва войдешь в деревню на ночлег, уже подъем или ночной бой, без сна: красные в деревне.

Ответить Аграфена не успела.

– Он точно жив! – сказала Стеша с отчаянной решимостью. – Я же получила от него записку… Или… – Она потерянно замолчала.

Отходим по мерзлой пахоте без дорог, в лютую стужу, в потемках. Падают кони. Там, где прошли перед нами войска, холмами чернеет конская падаль, заносимая снегом. Все стало угрюмым — люди, небо, земля. Точно из железа. Выедено кругом все, вымерло. Мы идем голодные, теряем за собой замерзших мертвецов.

Аграфена понимала, о чём она думает. Она думает о том, что записка могла быть написана давным-давно, почти столетие назад.

– Стеша, тут всё сложно, – сказала она и мысленно упрекнула себя за это мерзкое, набившее оскомину «всё сложно». – Стёпы больше нет.

Шинели смерзаются от воды, когда надо вброд переходить речки, и один из наших баклажек, мальчик-стрелок Кондратьев, мог бы рассказать о том, как переходили они вброд речку в льдинах, как вышли на берег, а рук и не разогнуть: так смерзлись рукава шинелей.

Наверное, если бы Стеша заплакала, было бы легче. Им обеим легче! Стеша выплакала бы свою боль, а Аграфена бы её утешала. Но Стеша не плакала. Она смотрела прямо перед собой, на медленно кружащие в воздухе снежинки.

– Он прожил очень хорошую жизнь. И никогда-никогда тебя не забывал, – сказала Аграфена. – Я это точно знаю.

– Откуда? – Стеша протянула ладонь, и все снежинки устремились к ней. – Откуда ты это знаешь, Аграфена?

Наш 1-й Дроздовский шел в арьергарде. В Люботине, уже под Харьковом, мы натолкнулись на большевиков, выбили их, получили приказ отходить на станцию Мерефу. Под Мерефой застигла оттепель. Все потекло, стало черным — туманы, небо, земля. Дороги превратились в вязкую трясину, грязь — по брюхо коням. Застревают, захлебываются грязью патронные двуколки.

– Я знаю это от его внука. Ему сейчас… – Аграфена задумалась, сколько может быть Стэфу, но не пришла к чёткому выводу и продолжила: – Думаю, ему сейчас немного за тридцать. Словом, он мужчина в самом расцвете сил. И его тоже зовут Степан, хотя мы зовём его Стэфом.

– Стефан – это тот же Степан, – сказала Стеша шёпотом.

Полк вымотался. Люди ложились на дороге. Пулеметы тащили на полковых кухнях, снаряды волокли в санях.

– Да. Он Стефан, ты Стефания. Такое вот удивительное совпадение.

– Но это не мой Степан. – Стеша встряхнула рукой, и снежинки вспорхнули с неё, как белые мотыльки.

И среди наших колонн на мужицких розвальнях покачивался и в стужу и в оттепель оцинкованный гроб капитана Иванова. 4-я рота отходила со своим мертвецом командиром.

– Понимаю. – Аграфена кивнула. – Но это именно он нашёл флягу с твоей запиской. И именно он припёрся на край земли, чтобы тебя найти. Стеша, он единственный верил, что ты жива. Представляешь, никто не верил, а он вот…

– Он хороший человек. – Стеша кивнула. – Но он не мой Степан…

Под Мерефой я не исполнил боевого приказа: остановил на марше измученный полк. Мы заночевали в каком-то дачном поселке верстах в пятнадцати от Харькова. Харьков был занят красными.

– Дура ты! – сказала Аграфена в сердцах. – Может, он и не твой Степан, но он жизнью рисковал, чтобы тебя отыскать! И сейчас наверняка рискует! И найдёт! Нас обеих найдёт и спасёт! Он такой классный мужик! Ты даже не представляешь! В наше время нормальных мужиков наперечёт. И двое из нормальных достались нам с тобой!

Аграфена сделала глубокий вдох и замолчала, собираясь и с силами, и с мыслями. Наверное, она неправа! Даже наверняка! Осуждать Стешу за то, что она помнит своего Стёпу и отказывается признавать Стэфа, было нечестно! Но Аграфена ничего не могла с собой поделать. Такой уж у неё был характер.

Мои разведчики где-то разведали кур и гусей, в кооперативе поселка нашлись галеты, макароны. После пиршественного стола с чудесным супом из курятины и гусятины — такого вкусного супа мне не доводилось больше есть — все, кроме охранения, полегли вповалку у огней.

– Я его уже почти не помню, – сказала Стеша после долгого молчания. – Своего Стёпу. Мне казалось: невозможно забыть. А я пытаюсь вспомнить его лицо и не могу. Это ведь ужасно, да? – Она посмотрела на Аграфену.

– Ужасно, – согласилась Аграфена. – Я бы, наверное, свихнулась, если бы начала забывать своего… – Она на мгновение задумалась, а потом выдохнула: – Своего Ареса! Он, конечно, тот ещё придурок и знать не знает, что он уже мой, но это не важно. Я уже всё решила!

Удивительные люди солдаты. Истинные дети: поели досыта, выспались крепко и спокойно в тепле, и наутро точно переродились. Все забыто. Громкий говор, смех, дружный пар стоит над полком.

– Вот и я, наверное, уже тоже всё решила, – прошептала Стеша.

– Что? Что ты решила? – Тут же насторожилась Аграфена.

С веселой бодростью вошли в Мерефу удалые «дрозды». А в Мерефе сбились в темноте дивизия Барбовича, 2-й Дроздовский и Самурский полки. Наконец-то мы с ними встретились. Все к нам до тонкости предупредительны, рады нам даже чрезмерно. Наперебой приглашают на обеды, на завтраки, на чарочку. Чарочка всюду. Что-то неладное: уж больно за нами ухаживают.

– Кажется, мне незачем возвращаться. Меня там больше никто не ждёт.

В голосе Стеши не было ни отчаяния, ни обиды, ни боли. Она словно выгорела от долгого пребывания в этом странном месте.

– Тебя ждут! – сказала Аграфена твёрдо. – Уверена, что у твоей сестры…

В штабе кавалерийской дивизии генерал Барбович поведал мне о грустных причинах ухаживания. Собственно говоря, все мы в Мерефе отрезаны красными. Ими занята единственная переправа, пробиться по ней не удалось, и теперь у всех одна надежда на славный 1-й Дроздовский полк, что он не подкачает, пробьет дорогу.

– Катюши. Мою сестру зовут… звали Катюшей.

– Я уверена, что у Катюши были дети и внуки. Прикольно же будет, если окажется, что твои внуки старше тебя?

Тут-то мы и зачванились. Я шучу, разумеется: мы не зачванились, а только я попросил, когда так, пусть же мой славный 1-й полк пригреют в самое тепло, накормят до отвала и дадут на славу отдохнуть.

– Прикольно?.. – Стеша слабо усмехнулась. – Я всё никак не привыкну к тому, как ты разговариваешь.

– Прикольно – это типа круто! Ты понимаешь, что такое круто, Стефания?!

– Я догадываюсь. – Улыбка Стеши стала чуть шире.

Нас кормили кухни всех полков, бывших в Мерефе. То-то был обед, то-то был отдых богатырский. А после отдыха, со 2-м батальоном в голове, я выступил против советской пехотной и латышской конной бригад, перехвативших нам мост у села Ракитного.

– Кстати, имя Стефания нынче весьма актуально. Актуально – это значит…

– Я догадываюсь. – Стеша кивнула. – А как насчёт имени Аграфена? Оно не было… актуально даже в мои времена.

Первый полк не подкачал. Удалой атакой после упорного боя мы сбили противника, очистили мост. Уже потянулись через мост пехота и конница. Первый полк побатальонно стоял впереди моста, прикрывая отступление. Я приказал отходить. Тронулось все, подался и я со своим арьергардом — офицерской ротой, командой разведчиков и пулеметной командой.

Аграфена пожала плечами.

– В наши тоже. Это папенька мой учудил. Но мы отвлеклись! Слушай дальше лекцию про будущее, которое уже наступило! В этом будущем ты нужна своим потомкам, мне, Аресу и Стэфу. Стэфу ты нужна больше, чем кому бы то ни было.

– Он меня даже никогда не видел. – На бледных щеках Стеши вдруг вспыхнул румянец. И темнота, обступившая их уже со всех сторон, вдруг замерцала сотнями зелёных огоньков.

Вдруг красные поднялись в сильную контратаку. На нас понеслась конница. Если бы мы отходили без остановки, конница — это были латыши — непременно смяла бы нас. Остановка необходима. Полковник Петерс прыгает с коня, я тоже. Мы отбегаем к офицерской роте, на которую мчатся всадники, и с колена начинаем бить по ним из винтовок, мы оба хорошие стрелки. Арьергард остановился за нами, открыт сильный огонь. Красная конница с моста отхлынула.

– Это же огни святого Эльма! – сказала Аграфена с восхищением.

– Бабушка называла их болотными огнями. Если верить легендам: это души людей, погибших на болоте!

Я поднялся, чтобы вернуться в строй. Вдруг меня ударило с такой силой под грудь, что я опрокинулся на спину. Дыхание захватило; рука в крови, на гимнастерке кровь, я ранен, я все понимаю, а сказать ничего не могу.

– …Это неправда! – послышался за их спинами детский голосок.

— Командир ранен, командир убит...

Стеша и Аграфена синхронно оглянулись. Позади них, взявшись за руки, стояли мальчик и девочка. Те самые, из далёкого детства Аграфены.

«Не убит, нет», — а сказать не могу: перехватило дыхание.

– Привет, Феня! – сказала девочка, а мальчик смущённо улыбнулся. – Как ты выросла! Теперь с тобой будет неинтересно играть.

– Очень жаль, – вежливо ответила ей Аграфена.

Крошка-марёвка окинула её внимательным взглядом, словно взвешивала на невидимых весах.

Я стрелял с колена, пуля пробила правую руку, расщепила приклад винтовки, разбила бинокль и ударила под ложечку, соскользнув с кармана гимнастерки, где у меня был серебряный образок. Он меня спас — не то прямо в сердце.

– Но и кушать тебя нам не хочется.

– Какое облегчение, – выдохнула Аграфена. – Не надо нас есть. Мы же можем просто поговорить?

Боль отпустила, могу передохнуть, пытаюсь встать.

– Можем. – Девочка улыбнулась. На мгновение между её зубками мелькнул кончик чёрного языка. Или Аграфене это только померещилось? – Давайте поговорим!

Мальчик кивнул, а потом сказал:

— Нет, господа, я еще не убит.

– Их сначала чуть не съела росянка, а потом угарники. А потом они застряли в воде, но выбрались.

– Кого чуть не съела росянка? – Голос Аграфены охрип от волнения.

– А потом угарники? – Подалась вперёд Стеша.

Какая прозрачная ясность ощущения всей жизни и смерти в такие мгновения. Я не могу этого передать, но в такие моменты между жизнью и смертью нет больше черты.

– Тех двоих. – Девочка поморщилась. – Которые не пускали нас в домик. Не в этот домик! – Она кивнула в сторону болотного дома. – А в другой, на той стороне. Они не пускали нас, а угарники не хотели отпускать их.

– Угарники тупые, – сказал мальчик мрачно.

Кто-то торопливо рвет зубами бинт, с меня сдирают рубаху, мокрую от крови, перевязывают руку. Образок на груди, благословение бабки на поход, разбит пулей. Мне вынули пулю из-под кожи. Живот намазали дочерна йодом. Точно негр, с обинтованной рукой, я снова сел в седло.

– Не ругайся, – одёрнула его девочка. – Они не виноваты, что Марь их не любит.

– А она не любит? – спросила вдруг Стеша.

Тогда-то на мгновение мне показалось, что с нами все кончено: по мосту бежал обратно к нам без строя весь 1-й Дроздовский полк, с тяжелым топотом, толпами, с гулким смутным криком.

– Может, и любит, но не так сильно, как нас. – Девочка перекинула через плечо тонкую косичку. – И совсем не так сильно, как вас. Их даже Тринадцатый не любит. Хотя… – Она махнула чумазой ладошкой. – Тринадцатый вообще никого не любит. Наверное, угарники поэтому такие злые.

– А что стало с теми двумя? – спросила Аграфена.

– Они ушли, – ответил мальчик. – На самом деле они не такие уж и плохие, они оставили нам подарочек. Прямо в домике.

Мост, стало быть, окружен с обеих сторон, и вот сбиты дроздовцы, загнаны обратно на мост, бегут. Я дал шпоры навстречу бегущим, а ко мне уже скачет впереди «дроздов» командир 3-го батальона полковник Тихменев.

– Какой подарочек? – Аграфена едва удержалась, чтобы не шагнуть к мальчику и не тряхнуть его за плечо.

Мальчик вытащил что-то из кармана штанов и сказал:

– Говорящую коробочку!

— В чем дело? — кричу я. — Остановитесь, почему драп, почему полк бежит?

– Это не коробочка, это рация! – поправила его девочка. – Какой ты ещё всё-таки маленький!

В руке у мальчика и в самом деле была рация! Аграфена даже понимала, откуда она взялась! Её принесли те двое, Арес и… другой, имя которого она, кажется, забыла.

— Вовсе не драп! — кричит, смеется Тихменев. — Полк идет вам на выручку.

– Можно мне? – Она протянула руку, мысленно прикидывая, как лучше поступить, если детишки заартачатся.

– На! – Мальчик отдал ей рацию. – Она всё равно поломанная.

С моста, быстро рассказал Тихменев, к полку добежали раненые, и в цепях закипел тревожный крик:

– Она не поломанная, – снова одёрнула его девочка, – она просто больше не хочет работать.

– Что это? – спросила Стеша, заглядывая Аграфене через плечо.

— Командир оставлен на мосту, командир ранен, убит, ранен...

– Это рация! Думаю, её оставил Арес и тот другой… – Она вопросительно посмотрела на Стешу.

– Стефан… Стэф?

Тогда все, одним порывом, без команд, без строя бросились обратно на мост, ко мне.

– Точно! Хорошо, что хоть ты это помнишь! Как же эта хрень работает?..

Тихменев смеется, смеюсь и я, но на глазах у меня и у него непрошеные слезы.

– Это не хрень, это рация, – поправила её девочка, а потом добавила: – С ней была ещё какая-то бумажка. Только мы не умеем читать.

— Скачите к ним, остановите, скажите, что я жив, жив...

Какая-то бумажка оказалась инструкцией к рации, вполне подробной и не особо заумной. Пока Аграфена изучала инструкцию, Стеша развлекала детишек тем, что плела им венки из розовых болотных колокольчиков. Если бы не тяга к медицине, то ей была бы прямая дорога в педагоги. Вон как легко она нашла общий язык с марёвками.

Дети мои. Тогда на мосту я хорошо понял, почему старые командиры называют солдат братцами, ребятами, детьми. Ну что же, признаюсь, что я смеялся и плакал на мосту, когда пустил к полку галопом мою Гальку.

Разобравшись с инструкцией, Аграфена взяла рацию и запоздало испугалась, что в этом странном месте подобные вещи могут не работать. Её аж в холодный пот кинуло от такой мысли. Но Аграфена была не из тех, кто впадает в панику раньше времени. Она сделала глубокий вдох и включила рацию в режим приёма.

Во всю молодую грудь все радостно орут «ура», все держат мне на караул, без команды, без строя, кто где остановился. Галька закидывает уши, приседает от вопля трех тысяч ярых молодых глоток, а у меня живот черный, как у негра, и сбились бинты.

Ничего не произошло. Из динамика слышался лишь треск радиопомех. Но радиопомехи – это хорошо! Если есть помехи, значит, есть связь! Во всяком случае Аграфене хотелось так думать.

Изо всей силы я сжимаю зубы, чтобы по-мальчишески не разреветься перед всем полком. Ничто и никто и никогда в жизни не даст мне такого полного утешения, такой радости духа, как та, которую я испытал на мосту у Ракитного, когда имел честь командовать доблестным 1-м Дроздовским полком...

– Ничего? – спросила Стеша севшим голосом.